«Взболтать, но не смешивать: Лицензия на Чонгука»

Сеул был для Ким Сынмина слишком тесен. В свои двадцать с небольшим он уже чувствовал себя королем в клетке из небоскребов и бесконечных поклонов подчиненных. Он был идеальным Альфой: челюсть, высеченная из гранита, взгляд, способный остановить пульс конкурента, и фамилия, которая открывала любые двери. Но Сынмину этого было мало. Он хотел не просто властвовать — он хотел понимать мир, который собирался поглотить. — Европа, аппа, — бросил он через плечо, застегивая запонки из черного опала. — Мне нужно увидеть, как дышат старые деньги, прежде чем я создам новые. Родители не спорили. Сынмин был их единственной гордостью, их идеальным проектом. И вот, «Золотой наследник» сошел с трапа самолета в Париже, готовый покорять, изучать и… скучать. Скука преследовала его по пятам в Лувре, на приемах в Ницце и в лондонских клубах. Везде он видел одно и то же: жадность, прикрытую манерами. Берн же, встретил Ким Сынмина безупречной чистотой и оглушительной тишиной. После душного Сеула, где каждый его шаг сопровождался шепотом советников, швейцарские воды казались ему почти стерильными. Он приехал сюда не лечиться — лечить в его идеальном двадцати шестилетнем теле было нечего — он приехал «осмотреться». Родители настаивали, что будущему Главе Клана полезно завести связи среди европейской элиты, отдыхающей «на водах». Сынмин шел по набережной Ааре, ловя на себе восхищенные взгляды омег в самых модных и дорогих костюмах от европейских кутюр. Он знал, что он красив. Он знал, что он богат. Он нес свою принадлежность к высшей касте как невидимую корону. И именно здесь, у самого парапета, где вода кажется особенно бирюзовой, он увидел Его. Тот, кто стоял у самой кромки воды, не вписывался в парад тщеславия, марширующий по набережной. На нем не было костюма от Диор; простая белая рубашка с расстегнутым воротом и льняные брюки подчеркивали его хрупкость, которая казалась здесь, среди суровых Альп, почти вызывающей. Он сидел у парапета на невысоком постаменте, подставив лицо холодному горному солнцу. Его глаза были закрыты, а длинные ресницы отбрасывали тень на фарфоровую кожу. В его облике было нечто… нездешнее. Словно он был соткан из того самого утреннего тумана, который еще не успел рассеяться над швейцарскими пиками. Сынмин замедлил шаг. Его альфья натура, привыкшая к немедленному отклику, наткнулась на сцену, которая заставила его сердце пропустить удар. В нескольких метрах от омеги, чуть поодаль, сидели трое художников за мольбертами. Они неистово набрасывали эскизы, пытаясь уловить этот изгиб шеи, этот поворот головы, этот свет в его волосах. Молодой омега был их Музой. Они писали его лицо и тело, застывшее в безвременье Берна. Сынмин остановился. Он считал себя коллекционером и знал цену искусству. И сейчас перед ним стоял шедевр, который еще не был завершен. Тяжелая, уверенная тень будущего главы клана Ким накрыла один из холстов, заставив художника недовольно поморщиться. — В этой воде слишком много минералов, — голос Сынмина прозвучал ниже обычного, разрезая стерильную тишину набережной. — Она кажется мертвой на вкус. Вы не находите? Сынмин не смотрел на художников. Он смотрел на омегу. Красавец омега медленно, почти нехотя, открыл глаза. Они оказались холодными, как лед на вершинах гор, и в них не было ни капли того благоговения, которым Сынмина кормили с рождения. Он посмотрел на Альфу так, словно тот был лишь частью пейзажа, который художники просили его игнорировать. — А в ваших словах слишком много пафоса, — голос омеги был чистым и резким, как щелчок кнута. — Вы не находите, что прерывать творческий процесс ради столь неоригинального подката — это… дурновкусие? Сынмин замер. Он ожидал чего угодно: смущения, вежливого отказа, даже надменного молчания. Но не этой прямой, язвительной атаки от человека, который выглядел как хрупкое видение. — Я не пью эту воду, — продолжил незнакомец, окончательно открыв глаза и в упор рассматривая «Золотого наследника» как занятное, но крайне надоедливое насекомое. — Я здесь работаю. Эти люди, — он небрежно кивнул в сторону застывших художников, — пытаются запечатлеть то, чего у вас никогда не будет: красоту. Мою красоту. А вы… вы загораживаете мне свет своей монументальной самоуверенностью. Отойдите на два шага влево или купите себе зеркало, если вам так хочется полюбоваться чем-то грандиозным. Вы мешаете экспозиции. Художники за мольбертами синхронно затаили дыхание. Никто и никогда в Берне не смел так разговаривать с человеком, чей костюм стоил больше, чем вся эта набережная. Сынмин почувствовал, как внутри него вместо гнева медленно разливается азартный жар. Его не просто отшили — его препарировали одним точным ударом. И он до сих пор не знал даже имени этого дерзкого создания. — У вас острый язык, — Сынмин усмехнулся, намеренно сокращая дистанцию еще на полшага, игнорируя просьбу отойти. — Но я ценю редкие вещи. А сочетание такой внешности и такого… скверного характера — это настоящий раритет. Как мне называть этот «раритет», когда я решу купить один из этих холстов? Омега вскинул бровь, и в этом жесте сквозило чистое, незамутненное высокомерие. — Мое имя не входит в стоимость картины, господин. Если оно вам так нужно — попробуйте его заслужить. Хотя, судя по вашему выражению лица, вы привыкли, что всё в этом мире имеет ценник. Поздравляю, вы — ходячее клише. А теперь — не портите холст. У господина Шмидта краска сохнет быстрее, чем вы соображаете. Сынмин не ушел. Вместо того чтобы продолжать давить своим присутствием, он сделал нечто неожиданное: молча отступил на те самые два шага влево, о которых просил незнакомец. Он нашел свободную скамью чуть поодаль, сел, закинув ногу на ногу, и… просто стал ждать. Он наблюдал. Как солнечный зайчик дрожит на скуле омеги, как художники меняют кисти, как стихает шум набережной. Сынмин не доставал телефон, не проверял котировки. Он превратился в идеального зрителя. Через полчаса, когда солнце начало припекать, Сынмин негромко подозвал официанта из ближайшего кафе. Тихий жест, пара купюр — и вскоре на парапете рядом с художниками и омегой появились высокие запотевшие стаканы с ледяной водой и ломтиками лимона. Никаких пафосных речей. Сынмин просто кивнул мастерам, когда те удивленно подняли на него глаза. — Работа в такую жару утомляет, — произнес он негромко, обращаясь скорее к воздуху, чем к кому-то лично. — Вода без лишних минералов. Просто прохлада. Омега скользнул взглядом по стакану, потом на Сынмина. Его губы чуть дрогнули — то ли в усмешке, то ли в признании того, что «клише» умеет адаптироваться. Но он промолчал, сделав глоток. Когда тени на мостовой удлинились и господин Шмидт начал сворачивать мольберт, Сынмин поднялся. Он подошел не как завоеватель, а как ценитель. — Господа, — его голос звучал бархатисто и уверенно. — Искусство требует не только вдохновения, но и достойного завершения дня. В паре кварталов отсюда есть ресторан, чей шеф-повар считает, что ужин — это тоже своего рода живопись. Я был бы польщен, если бы вы и ваша… Муза, — он сделал едва заметный поклон в сторону омеги, — разделили со мной этот вечер. Обещаю, я буду больше слушать, чем загораживать свет. Художники переглянулись. Предложение было слишком заманчивым, чтобы старые мастера могли устоять. Омега медленно встал, разминая затекшие плечи. Он посмотрел на Сынмина с нескрываемым любопытством. Этот Альфа оказался гибче, чем он думал. — Вы настойчивы, господин, — произнес он, поправляя воротник рубашки. — И, кажется, начинаете понимать, что прохладная вода иногда эффективнее горячих речей. Но учтите: в «дорогом ресторане» я заказываю самое острое вино. Под стать характеру. Сынмин улыбнулся. Это была его первая маленькая победа. — Я не боюсь ожогов. Это был вечер, когда в голове Сынмина впервые со скрипом провернулся ключ от двери, которую он считал лишней. Все наставления его оммы — те самые долгие часы в картинных галереях Сеула, лекции по истории искусств, которые юный Альфа считал «омежьей блажью» и пустой тратой времени, — вдруг обрели стратегический смысл. Ресторан в старом центре Берна встретил их хрустом накрахмаленных скатертей и мягким звоном хрусталя. Сынмин намеренно выбрал стол в глубине зала, где тени были длиннее, а свет свечей выгодно подчеркивал острые скулы его спутника. Бо Мён сидел напротив, всё еще сохраняя ту самую дистанцию, которую Сынмин теперь не пытался сократить нахрапом. Художники, воодушевленные редким вином и щедростью незнакомца, шумно обсуждали свет сегодняшней сессии. — Линия плеча сегодня была… почти как у Караваджо, — заметил господин Шмидт, пригубив бокал. — Эта игра светотени, Бо Мён, она тебя сегодня буквально преобразила. Сынмин, который до этого момента молча изучал меню, поднял глаза. — Скорее, как у позднего Караваджо, — негромко вставил он, и за столом на секунду повисла тишина. — Там, где тьма уже не просто фон, а полноправный участник сюжета. Но в лице… — он на секунду задержал взгляд на Бо Мёне, — …в лице было больше от раннего барокко. Та самая тревожная чистота, которая предшествует буре. Бо Мён замер с бокалом в руке. Его язвительная реплика, уже готовая сорваться с губ, так и осталась невысказанной. Он медленно повернул голову к Сынмину, и в его взгляде впервые промелькнуло нечто, похожее на уважение. — Вы отличите барокко от рококо, не заглядывая в Википедию, господин Ким? — Бо Мён прищурился. — Я думал, ваши интересы заканчиваются на графиках котировок и маржинальной прибыли. Сынмин едва заметно улыбнулся, мысленно посылая благодарность родителю, который заставлял его учить эти «бесполезные» детали. — Оказывается, омма был прав, — произнес он почти про себя. — Чтобы завоевать внимание эстета, иногда нужно уметь не только захватывать рынки, но и отличать лессировку от алла прима. И, что еще важнее… — Сынмин сделал небольшую паузу, наполняя бокал Бо Мёна, — …иногда нужно просто уметь молчать, чтобы услышать, о чем говорит тишина в чужих глазах. Бо Мён молчал. Долго. Он смотрел на Сынмина, и этот Альфа больше не казался ему «ходячим клише». В нем проявилась глубина, которую не ждешь от наследника корпорации. — Бо Мён, — наконец произнес омега. — Мое имя — Бо Мён. Раз уж вы потратили столько усилий, чтобы не казаться тупым питбулем, я думаю, вы заслужили право его знать. Сынмин ощутил вкус этой маленькой, но такой важной победы. Имя прозвучало как пароль к новой игре. — Приятно познакомиться, Бо Мён, — Сынмин поднял свой бокал. — И спасибо за урок. Кажется, Берн начинает мне нравиться гораздо больше, чем я предполагал. Вечер в Берне был пропитан запахом озона и надвигающейся грозы. Они стояли на террасе отеля, глядя на огни города, которые отражались в реке. Сынмин чувствовал, как дистанция между ними сокращается, но Бо Мён всё ещё держал невидимую преграду. — Ты смотришь на меня как на редкий аукционный лот, Сынмин, — тихо произнес Бо Мён, не оборачиваясь. — Тебе нравится обложка, тебе нравится мой язвительный тон, потому что он развлекает твое эго. Но что ты будешь делать, когда новизна сотрется? Сынмин подошел вплотную, окутывая омегу своим тяжелым, кедровым запахом власти. — Я влюблен в тебя, Бо Мён. По-настоящему. Ты — первый человек, который заставил меня молчать и слушать. Я хочу, чтобы ты поехал со мной в Сеул. Сделал правильный выбор. Будь моим… официально. Стань моим мужем. Он говорил это и верил каждому своему слову. В тот момент его сердце действительно принадлежало этому холодному красавцу. Бо Мён медленно повернулся. В свете луны его лицо казалось высеченным из слоновой кости — идеальное и непостижимое. Он долго всматривался в глаза Альфы, ища там подвох, но нашел лишь искреннюю, почти детскую одержимость. — Хорошо, — Бо Мён едва заметно кивнул, и этот жест стоил дороже всех европейских контрактов Сынмина. — Я стану твоим мужем. Сынмин победно улыбнулся, уже готовый притянуть его к себе, но тонкие пальцы Бо Мёна уперлись ему в грудь, удерживая на расстоянии. — Но запомни мои слова, Альфа, — голос Бо Мёна стал острым, как скальпель. — Я иду за тобой, потому что мне сейчас интересно. Но если мне станет скучно с тобой… если твой мир окажется тесной золотой клеткой, где нет воздуха для моей души — даже дети меня не удержат рядом. Я уйду так же легко, как сегодня согласился. Сынмин рассмеялся — самоуверенно и громко. — Тебе не будет скучно со мной, обещаю. Я создам для тебя мир, от которого невозможно отказаться. Первые два года в Сеуле напоминали бесконечный светский раут, где Сынмин с гордостью демонстрировал свой «бернский трофей». Бо Мён блистал. Его острый язык стал легендой в салонах Каннама, а его красота, теперь обрамленная в тяжелое корейское золото и шелка, сводила с ума. Сынмин был одержим: он заваливал мужа подарками, строил для него оранжереи и верил, что эта страсть — вечный двигатель. Но под глянцем обожания начали проступать первые трещины. Бо Мён не хотел быть «частью интерьера» клана Ким. Его душили поклоны прислуги, бесили бесконечные советы родителей мужа о «правильном поведении омеги» и, самое главное, его начала утомлять предсказуемость Сынмина, который из пылкого влюбленного быстро превратился в расчетливого хозяина жизни. Рождение Джина стало высшей точкой и одновременно началом конца. Малыш, унаследовавший безупречные черты папы-омеги и пронзительный взгляд Альфы, казался Сынмину окончательным пристанищем, который привяжет Бо Мёна к дому навсегда. Сынмин сиял, представляя миру наследника, и не замечал, как Бо Мён, качая колыбель, смотрит в окно на заходящее солнце с той же тоской, с какой когда-то смотрел на воды Ааре. — Ты счастлив? — спросил Сынмин однажды вечером, любуясь ими обоими в детской. Бо Мён медленно повернулся. Его лицо было бледным, а взгляд — пугающе ясным. — Я обещал тебе, Альфа, что останусь, пока мне интересно. Но теперь я знаю все твои ходы наперед. Твои подарки, твои речи, твои правила… Всё это стало таким… пресным. Сынмин рассмеялся, принимая это за очередную капризную шутку, но Бо Мён не улыбался. Он посмотрел на крошечного Джина, потом на Сынмина, и в его глазах Альфа впервые увидел не лед, а пустоту. Бо Мён понял: он наигрался в замужнего омегу. Роль «идеального супруга» была исполнена, занавес падал, а декорации роскошного поместья внезапно превратились в картонные стены. Ему стало скучно. И никакие обязательства, никакие дети и никакое золото Кимов больше не могли удержать ту самую Музу, который когда-то так легко прогнал Сынмина из своего кадра. Сынмин вернулся домой поздно. Дела клана требовали всё больше времени, и он привык, что Бо Мён — это константа, его личный шедевр, который всегда ждет в золотой раме поместья. Он зашел в спальню, ожидая увидеть мужа с книгой или вполоборота к окну, но комната встретила его безупречным порядком. Слишком идеальным. На шелковом покрывале не было ни складки. На туалетном столике — ни одной лишней баночки. Бо Мён ушел так же, как и появился на набережной Ааре: бесшумно, не задев ни одного колокольчика, не оставив за собой ни капли лишней драмы. В детской мирно сопел маленький Джин. Бо Мён не взял его с собой — не из жестокости, а из пугающей честности перед самим собой. Он знал, что в мире Кимов у наследника будет всё, кроме «скучающего» оммы, который не умеет притворяться. Сынмин замер посреди комнаты. На подушке лежало кольцо — то самое, с редким сапфиром, которое он надел на палец Бо Мёна в Берне. Рядом не было записки с объяснениями. Бо Мён всё сказал еще тогда, на террасе: «Мне станет скучно». И вот, этот момент настал. Сынмину казалось, что он владеет миром, но оказалось, что он не смог удержать даже тень человека, который ценил свободу выше золота. Альфа сел на край холодной постели, сжимая в кулаке сапфир. Впервые в жизни его воля наткнулась на пустоту. Бо Мён не просто ушел — он стер свое присутствие, оставив Сынмина один на один с его империей и маленьким сыном, который был пугающе похож на человека, только что разбившего сердце молодому Главе Клана. Сынмин сжал сапфир в кулаке так сильно, что грани камня больно впились в кожу, оставляя глубокий красный след. Тишина в доме больше не казалась ему аристократическим Берном — она казалась могильной. Он медленно поднялся, подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. В его взгляде уже не было того беззаботного азарта двадцатилетнего наследника. Там застыла холодная, расчетливая ярость человека, который больше не позволит себе быть «очарованным». — Ушел… — прошептал Сынмин, и его губы искривились в подобии торжествующей усмешки. — Что ж, уходи. Ты думал, что разобьешь мой мир, Бо Мён? Он повернулся и посмотрел в сторону детской, где за стеной спал маленький Сокджин. — Ты ушел, но оставил мне самое ценное. Ты оставил мне Сына-Альфу. Мою кровь, мою силу, мое продолжение. Ты проиграл, Муза. Я забрал у тебя будущее, а ты унес с собой только воспоминания о своей скуке. Сынмин разжал кулак, глядя на синий камень. Теперь это был не символ любви, а трофей. Он еще не знал, что эта его «победа» — лишь очередная иллюзия, и что через несколько лет судьба нанесет ему ответный удар. Но сейчас, в эту холодную сеульскую ночь, Сынмин верил: он остался победителем.

***

Прошел год. Поместье Кимов в Сеуле замерло, превратившись в безупречный склеп из белого мрамора и высоких ожиданий. Сынмин вытравил из дома запах Бо Мёна, но не смог стереть тишину, которая наступала каждый вечер. Его родители — старшие Кимы — взяли воспитание маленького Сокджина на себя. Двухлетний Джин рос среди гувернантов и учителей этикета, становясь пугающе похожим на своего омму: те же идеальные черты лица, та же манера высокомерно вскидывать бровь и абсолютное нежелание подчиняться приказам. — Тебе нужен муж, который будет не только « красивой картиной», Сынмин, — бросил старший альфа Ким, захлопывая папку с отчетами. — Клан слабеет без твердой руки омеги. Мы подобрали тебе кандидатуры из Сеульских семей… — Довольно, — отрезал Сынмин. Его голос за этот год стал сухим, как пергамент. — Я не собираюсь снова покупать «редкие экспонаты», которые уходят при первом же признаке скуки. Мне нужно расширять портовую логистику. Я улетаю на Филиппины. Он бежал. Бежал от пустой спальни и от взгляда Джина, в котором всё чаще проскальзывал холод Бо Мёна. Ким Сынмин стоял на причале, злой от липкой жары. Его инженеры из Сеула в дорогих касках мямлили что-то про «сложности донных течений» и не могли составить карту фарватера. — Если вы не можете рассчитать глубину, я найму первого встречного ныряльщика, — прорычал Сынмин, стягивая галстук. — Вон тот Альфа на скале выглядит так, будто понимает в воде больше всей вашей команды. Парень на скале — стоял босиком на острых камнях, в выцветших шортах и короткой футболке. Мощная спина, широкие плечи, мокрые волосы… он двигался с той уверенной грацией хищника, которая свойственна только доминантам. Он замерял глубину вручную, швыряя в воду груз на веревке, и что-то быстро записывал в планшет, упакованный в дешевый противоударный чехол. — Эй! — Сынмин подошел к краю обрыва, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Сколько ты хочешь за карту дна этой бухты? Я куплю твои услуги, если ты сделаешь это быстрее этих «профессионалов». Парень медленно повернул голову. Сынмин замер. В первую секунду он испытал шок — это был Омега. Но совсем не такой, к каким он привык в Сеуле. Не тот типаж. Лицо было резким, скулы острыми, нос — с небольшой горбинкой. Он не был красивым в привычном смысле, но он был настолько живым, что Сынмин на секунду забыл, как дышать. Омега замер. Его взгляд был не просто внимательным — он смотрел внутрь души. Он просканировал Сынмина за секунду, от макушки до туфель, и в уголках его губ промелькнула насмешка. Он улыбнулся, и на его щеках внезапно проступили глубокие, обезоруживающие ямочки. Эта улыбка была настолько живой, настолько… настоящей, что Сынмин на мгновение забыл, как дышать. После Бо Мена, чей смех был похож на звон хрусталя, этот омега казался глотком ледяной воды в пустыне. Но потом улыбка погасла. Этот взгляд был как рентген. Словно омега видел Сынмина насквозь — не Главу Клана, не Золотого Наследника, а просто смертельно уставшего человека, который прячется за дорогим костюмом. — Вы здесь главный, — Омега вытер лицо ладонью, размазывая соль. — Я, Ха Джун. И я знаком с теми, кто держит эти воды. Если хотите построить здесь что-то, что не развалится через месяц — приходите по адресу (омега называет адрес и время). Сынмин смотрел на него и чувствовал, как внутри всё начинает гореть. Этот омега не пах духами — он пах океаном, штормом и опасностью. — Я, Ким Сынмин, — выдохнул он, чувствуя, как его мир снова переворачивается. Впервые за год в его сердце, которое он считал замерзшим, проснулась не ярость, а дикий, первобытный интерес. Этот омега был живым. Самым живым существом, которое он когда-либо встречал. — И сколько стоят твои советы, Ха Джун? — Сынмин намеренно понизил голос, пытаясь вернуть контроль. — Дорого, Ким Сынмин, — Ха Джун подошел вплотную. Он был почти одного роста с Альфой, и его взгляд не дрогнул. Сынмин замер. — Я приду, надеюсь и ты будешь там… Вилла на холме встретила Сынмина оглушительной тишиной, прерываемой лишь рокотом прибоя где-то глубоко внизу. Белый мрамор террасы отражал свет луны, и всё здесь — от выверенных линий бассейна до вышколенной охраны — кричало о власти, которая не нуждается в представлении. Сынмин шел за Ха Джуном, глядя в его широкую спину. Омега всё еще был бос, его походка оставалась ленивой и хищной, и в этом интерьере он смотрелся не как прислуга, а как часть ландшафта. — Ты сказал, что «знаком» с хозяевами, — негромко произнес Сынмин, чей голос эхом отразился от панорамного остекления. — Я ожидал увидеть портовое управление, а не… это. Ха Джун обернулся через плечо. В полумраке его ямочки на щеках мелькнули и тут же исчезли, оставив место тому самому взгляду-рентгену. — Знакомство бывает разным, Альфа. Иногда ты просто знаешь их имена, а иногда… иногда ты делишь с ними кровь. Он толкнул массивную дверь из темного дерева. В гостиной, залитой мягким светом, их ждали двое. Альфа — высокий, с сединой на висках и осанкой человека, привыкшего отдавать приказы, которые не обсуждаются. И омега — воплощение сдержанной, почти ледяной элегантности, чьи глаза светились тем же пронзительным умом, что и у Ха Джуна. Сынмин замер на пороге. Он узнал их мгновенно. Лица с обложек «Forbes Asia», владельцы «Oceanic Logistics». Те самые люди, к которым он безуспешно пытался записаться на прием в Маниле. — Господин Ким, — старший Альфа поднялся, и в его голосе послышался металл. — Сын рассказал нам о вашем споре. Кажется, вы недооценили коварство местных течений… и нашего сына. Сынмин почувствовал, как внутри всё заледенело, а затем вспыхнуло азартным пожаром. Он перевел взгляд на Ха Джуна, который с абсолютно невозмутимым видом подошел к бару, налил себе воды и обернулся к Сынмину, приподняв бровь. — Познакомься, Сынмин, — Ха Джун усмехнулся, и на этот раз его ямочки были полны неприкрытого торжества. — Те, кто «держат эти воды». Мои родители. А я… я просто их навигатор, который очень не любит, когда на его рифе строят без разрешения. Сынмин сжал челюсти. Его развели. Его, великого стратега из Сеула, обвели вокруг пальца как мальчишку, заставив поверить в «дикого рыбака». — Ты лгал мне, — выдохнул Сынмин, глядя только на Ха Джуна. — Я ни разу не солгал, — Ха Джун сделал глоток и подошел вплотную, снова вскрывая Сынмина своим взглядом. — Я сказал, что я Ха Джун. Я сказал, что я знаком с хозяевами. А то, что ты увидел во мне только шорты и песок — это твоя проблема, Альфа. Старший омега грациозно повел рукой, приглашая к столу. — Прошу, господин Ким. Ужин подан. Раз уж мой сын решил, что вы достойны нашего времени, давайте обсудим, как мы будем делить порты… и ваше будущее. Ужин подходил к концу. Родители Ха Джуна вели светскую беседу с той безупречной холодностью, которая свойственна людям, владеющим целыми архипелагами. Сынмин, чей мозг лихорадочно просчитывал варианты, пытался сопоставить образ «дикого омеги» с пирса и этого наследника логистической империи. Ха Джун сидел напротив, по-прежнему босой, игнорируя тяжелое серебро приборов. Он ел фрукты руками, и этот жест в стерильном люксе особняка выглядел вызывающе живо. — Мой отец считает, Сынмин, что ваш проект порта в Себу — это золотая жила, — подал голос Ха Джун, когда слуги убрали основные блюда. —Я же считаю, что ты слишком… одинок в своих решениях. Клан Ким нуждается в свежей крови, а не только в свежих инвестициях. Сынмин замер, чувствуя, как его «рентген» начинает искрить. — К чему ты клонишь? Ха Джун откинулся на спинку стула, и его взгляд снова стал пронзительным, вскрывающим Сынмина до самых костей. На его щеках на мгновение проступили ямочки, но в голосе не было и тени шутки. — Давай пропустим стадию ухаживаний, цветов и фальшивых улыбок. Тебе нужен партнер, который не сломается под твоим весом. Мне нужен выход на корейский рынок без посредников. Я предлагаю тебе брак, Сынмин. В гостиной повисла такая тишина, что стал слышен шелест пальм за окном. Старший Альфа лишь приподнял бровь, словно это предложение обсуждалось заранее. — Брак? — Сынмин усмехнулся, пытаясь скрыть шок. Сынмин долго молчал, глядя на то, как луна дробится в бокале с вином. Ха Джун не торопил его, он просто стоял рядом, облокотившись на парапет, и впитывал ночную прохладу каждой клеткой кожи. — Есть кое-что, Ха Джун, — Сынмин заговорил глухо, не поднимая глаз. — Раз уж мы обсуждаем слияние наших активов, ты должен знать, во что входишь. Мой дом в Сеуле — это не просто офис. Там живет мой сын. Сокджин. Ха Джун плавно повернул голову, его взгляд-рентген мгновенно сфокусировался на лице Альфы. — Ему два года, — продолжал Сынмин, и в его голосе впервые прорезалась едва заметная трещина. — И он… он пугает меня. Он растет в окружении моих родителей, учителей и прислуги, но он словно заперт в ледяном кубе. В нем нет тепла, нет детской радости. Он — идеальная копия своего оммы, который ушел, оставив после себя только эту красивую, мертвую тишину. Сынмин наконец поднял взгляд на Ха Джуна. — Если ты войдешь в мой дом как партнер и муж, тебе придется столкнуться с этим. Мои родители будут пытаться лепить из тебя «правильного омегу», а мой сын… он будет смотреть на тебя так, будто ты — пустое место. Я не хочу, чтобы ты просто «терпел» его. Я хочу, чтобы ты понимал: этот ребенок — единственный наследник империи Ким, и он медленно превращается в кусок мрамора. Ха Джун слушал, не перебивая. На его лице не было жалости — только глубокое, аналитическое внимание. Он дождался, пока Сынмин закончит, и лишь тогда улыбнулся. Те самые ямочки на щеках проступили мягко, почти успокаивающе. — Спасибо за честность, Альфа, — произнес Ха Джун, сокращая расстояние между ними. — Ты боишься, что я сломаю твой лед? Или боишься, что я его… растоплю? Он коснулся руки Сынмина — короткое, почти мимолетное прикосновение, которое ударило током сильнее, чем любой шторм. — Твой сын, Сынмин. Он просто ждет того, кто не побоится заговорить с ним не на языке этикета, а на языке жизни. Если я еду в Сеул, я не буду «наблюдателем». Я стану для Джина тем, кем не смог стать ты — человеком, который научит его дышать полной грудью, даже если для этого придется разнести в щепки твой стерильный дом. Сынмин смотрел в эти сумасшедшие, умные глаза и понимал: он только что отдал ключи от своей крепости самому опасному человеку в мире. — Значит, договорились? — выдохнул Сынмин. — Договорились, — Ха Джун хищно прищурился. — А теперь иди, Ким Сынмин. Завтра начинается твой личный шторм. И поверь, тебе понадобятся силы, чтобы удержаться на ногах, когда я переступлю порог твоего поместья… босиком. Аэропорт Инчхон встретил их прохладным ветром. Сынмин вышел первым — монументальный, в черном кашемире, воплощение корейского истеблишмента. Следом, игнорируя охрану и шокированные взгляды, шел Ха Джун. На нем было длинное пальто из тяжелого шелка, которое развевалось на ходу, как парус, и широкие брюки в тон. И он был абсолютно бос. Его загорелые ступни уверенно печатали шаг по ледяному граниту пола, словно он не чувствовал холода чужой страны. Это было его «почти босиком» — демонстрация того, что правила этого мира ему не указ. У черного лимузина их ждали. Старшие Кимы замерли, как две ледяные скалы. А между ними, в крошечном дорогом пальто, стоял двухлетний Сокджин. На нем были крошечные дизайнерские ботиночки, идеально отполированные, до скрипа твердые. Джин стоял неподвижно, глядя перед собой огромными, пугающе спокойными глазами Бо Мёна. В этих глазах застыла та самая «пустота», о которой Сынмин говорил на Филиппинах. Омма Сынмина поджал губы, окинув Ха Джуна уничтожающим взглядом — от растрепанных ветром волос до голых пальцев ног. — Сынмин, что это за… — он осекся, не находя приличного слова. — Ты привез в дом бродягу? Ха Джун проигнорировал его голос. Он просто подошел к ребенку и присел перед ним на корточки. Джин не отстранился, но и не проявил радости. Он замер, изучая Ха Джуна тем самым взглядом, который, казалось, передавался в этом клане по наследству. Но Джин смотрел не в лицо омеги. Его взгляд был прикован к босым ногам Ха Джуна. Двухлетний ребенок, которого с рождения учили, что ботинки — это закон, вдруг увидел кого-то, кто нарушил этот закон. Кого-то, кто пах штормом, океаном и… свободой. — Привет, маленький ледник, — негромко произнес Ха Джун, и на его лице проступили те самые ямочки. Джин медленно, очень осторожно протянул маленькую ручку и коснулся загорелого пальца на ноге Ха Джуна. Палец был холодным, но под ним пульсировала настоящая, бурная жизнь. Ребенок вдруг вздрогнул. Это было первое живое движение, которое Сынмин увидел у сына за последние полгода. Джин не отстранился. Наоборот, он вдруг сел прямо на ледяной гранит пола и… начал расстегивать свои крошечные ботиночки. Он сбросил один, затем второй, швырнув их на безупречный мрамор аэропорта. А затем встал и прижался к Ха Джуну, обхватив его шею крошечными, уже покрасневшими от холода ручками. Родители Сынмина ахнули — к наследнику запрещалось прикасаться без протокола. Но Ха Джун лишь прижал ребенка к своему плечу, вдыхая запах его волос — запах дорогого шампуня, который он скоро заменит на запах соли и ветра. — Он не холодный, Сынмин, — Ха Джун поднял глаза на Альфу. В его взгляде не было торжества, только глубокое, пронзительное сочувствие. — Он просто замерз от ваших правил. Омега легко поднялся, подхватив двухлетнего Джина на руки. — В этом доме слишком много этикета и слишком мало жизни. Поехали. Нам с Джином нужно отогреть этот замок. Лимузин скользил по улицам Сеула в гробовой тишине. Сынмин сидел напротив Ха Джуна, который прижал к себе двухлетнего Джина. Мальчик, вопреки всем правилам безопасности и этикета, отказался садиться в детское кресло. Он вцепился в шелковую рубашку Ха Джуна, уткнувшись носом в его шею, и впервые за долгое время… уснул. По-настоящему, глубоко, без вздрагиваний. — Ты понимаешь, что сейчас произошло? — негромко спросил Сынмин, глядя на босые ступни сына, прижатые к ладони Ха Джуна. — Мой омма не простит тебе этого «перформанса» до конца жизни. Ха Джун даже не повернул головы. Его взгляд был прикован к спящему ребенку. — Твой омма может прощать или не прощать всё, что ему угодно, Сынмин. Но твой сын только что выбрал жизнь. Ботинки — это чепуха. Это символ того, как вы его душили. Если он хочет воевать со мной из-за пары лакированных туфель, пусть готовит армию. Я пришел сюда не за его одобрением. Когда машина остановилась у главного входа в поместье, слуги уже выстроились в ряд. Это был ритуал: поклоны, тишина, вышколенность. Ха Джун вышел из машины первым, всё ещё держа спящего Джина на руках. Он проигнорировал предложенные дворецким домашние тапочки. Его пятки коснулись дорогого паркета в холле, и этот звук — мягкий, живой шлепок по дереву — прозвучал в тишине дома как выстрел. — Господин Ким, — дворецкий замялся, глядя на босого гостя. — Позвольте мне взять молодого господина и отнести его в детскую… — Оставь, — отрезал Ха Джун. — Я сам уложу его. И покажите мне, где здесь кухня. Ребенку нужно нормальное молоко, а не та стерилизованная вода, которой вы его поите. Сынмин шел следом, чувствуя, как его собственное поместье внезапно стало ему тесным. Ха Джун не спрашивал пути. Он шел по дому так, словно сам его построил, интуитивно находя дорогу к лестнице. В холле осталась только старший омега Ким. Он повернулся к сыну, его лицо было белым от ярости. — Сынмин! Это… это животное. Он не знает манер, он ходит босиком по дому, где принимали президентов! И он трогает Джина своими немытыми руками! Ты привез в дом катастрофу! Сынмин посмотрел на омму. Он вспомнил Бо Мёна — его безупречные манеры, его шелковые туфли, его холодную отстраненность. А затем он вспомнил, как Джин только что в аэропорту впервые за год проявил волю, скинув обувь вслед за Ха Джуном. — Нет, омма, — Сынмин поправил манжеты, и в его голосе прорезалась та самая сталь, которую он приобрел на Филиппинах. — Я привез в дом шторм. И если ты не хочешь, чтобы тебя смыло за борт, я советую тебе начать привыкать к виду босых ног на этом паркете. Потому что с сегодняшнего дня этот омега — хозяин в этом доме наравне со мной. Дни летели так быстро, что никто не заметил, как прошел еще один год. Сокджин, который раньше мог часами сидеть в своей стерильной детской, не издав ни звука, превратился в безмолвную, неотступную тень Ха Джуна. Едва омега открывал глаза утром, он обнаруживал у своей кровати маленькую фигурку. Джин не лез обниматься, не просился на руки — он просто стоял и ждал, когда Ха Джун зашевелится. Стоило босым ногам Ха Джуна коснуться пола, как Джин тут же садился на ковер и стаскивал с себя очередные брендовые носочки, которые нянь с боем надевал на него пять минут назад. Весь день это выглядело как странный ритуал: Ха Джун идет в кабинет Сынмина обсуждать графики поставок — за ним, стараясь попадать след в след, шагает босой Джин. Ха Джун выходит на террасу вдохнуть холодный сеульский воздух — Джин замирает у двери, впитывая каждое его движение своим детским взглядом. — Он не отходит от него ни на шаг, Сынмин, — шептал старший омега, наблюдая из окна, как Ха Джун в саду показывает трехлетнему ребенку, как копаться в земле голыми руками. — Это гипноз. Мальчик перестал реагировать на нас. Он смотрит только на этого… дикаря. Сынмин замер у окна. Он видел, как Ха Джун присел на корточки, что-то объясняя Джину, и как маленький наследник империи Ким, чьи руки всегда должны были быть идеально чистыми, потянулся к перепачканной ладони омеги. — Он не гипнотизирует его, омма, — глухо ответил Сынмин. — Он просто единственный, кто пахнет для него жизнью, а не антисептиком. Джин следовал за Ха Джуном даже на кухню, когда тот, игнорируя протесты шеф-повара, сам варил какао. Ребенок сидел на высоком стуле, не сводя глаз с ямочек на щеках Ха Джуна, когда тот напевал какую-то филиппинскую мелодию. В тот вечер Сынмин застал их в библиотеке. Ха Джун сидел на полу, обложившись картами, а Джин устроился у него под боком, положив голову на его бедро. Омега лениво перебирал мягкие волосы ребенка, продолжая изучать маршруты судов. В этой сцене было столько естественной, почти животной близости, что Сынмин почувствовал укол острой, болезненной ревности — не к Ха Джуну, а к той легкости, с которой этот человек взломал лед в сердце его сына. — Он спит только если я рядом, — не оборачиваясь, произнес Ха Джун, когда Сынмин вошел. — И он отказывается надевать обувь, даже когда мы идем по мрамору. Твои родители в ужасе, Сынмин. Они думают, я порчу наследника. — А ты что думаешь? — Сынмин подошел ближе. Ха Джун поднял голову, и его взгляд-рентген привычно вскрыл Альфу. — Я думаю, что через несколько месяцев он впервые в жизни засмеется вслух, когда узнает, что у него скоро появится братик, — спокойно сказал Ха Джун. Сынмин замер на полуслове. Воздух в библиотеке, казалось, мгновенно стал плотным и горячим, несмотря на работающие кондиционеры. Он смотрел на Ха Джуна — тот сидел всё в той же расслабленной позе, прислонившись спиной к стеллажу с редкими фолиантами, а его ладонь продолжала мерно поглаживать волосы спящего Джина. — Что ты сказал? — голос Сынмина прозвучал надтреснуто. Ха Джун поднял на него свой взгляд. В нем не было суеты или торжества, только глубокая, океаническая уверенность. Он улыбнулся, и его ямочки на щеках в этот раз выглядели непривычно мягко. — Твои врачи из семейного центра будут звонить тебе завтра утром, — спокойно продолжил омега, переводя взгляд на Джина. — Но я почувствовал это еще три дня назад. Мой организм не умеет лгать, Сынмин. В нем зародился новый шторм. Сынмин медленно опустился на край кожаного кресла, не сводя глаз с Ха Джуна. Прошел год, чуть больше года. Сынмин привык к тому, что в гостиной пахнет морской солью, что на кухне по ночам жарят рыбу с острыми специями, и что его родители, хоть и поджимают губы, больше не смеют делать замечания по поводу босых ног. Но это… это меняло всё. — Братик? — Сынмин посмотрел на сына. — Сын? Джин, словно услышав это слово во сне, завозился и теснее прижался к Ха Джуну. Его маленькие пальцы, уже не такие бледные, как год назад, крепко сжали ткань рубашки омеги. — Он чувствует это раньше нас с тобой, — Ха Джун кивнул на ребенка. — Именно поэтому он стал моей тенью. Он охраняет. В два года у него проснулся инстинкт защитника, Сынмин. Твой «мраморный мальчик» превращается в настоящего старшего хена. И я спорю на все свои акции «Oceanic Logistics», что когда этот новый человек здесь появится, Джин выдаст тебе такой смех, какого это поместье не слышало три поколения. Сынмин почувствовал, как внутри него рушится последняя стена. Та самая, которую он строил годами после ухода Бо Мёна. — Ты уверен, Ха Джун? — Альфа подался вперед, накрывая своей ладонью руку омеги. — Я всегда уверен, когда дело касается жизни, — Ха Джун переплел свои пальцы с пальцами Сынмина. — Твой клан не просто выжил, Ким Сынмин. Он начал расти. И на этот раз фундамент — не контракт, а кровь и соль. В библиотеке воцарилась тишина, но теперь она была живой. Сынмин смотрел на Ха Джуна, на своего «тень»-сына и на то, как солнце Сеула медленно заливает комнату, в которой больше не было места холоду. — Значит… Намджун? — прошептал Сынмин, вспоминая их давний разговор об именах. — Намджун, — подтвердил Ха Джун с хищной, но счастливой улыбкой. — Гений, который объединит наши империи. Но сначала ему придется научиться ходить босиком. Ха Джун умер во время родов. Тот, который был самим воплощением жизни, штормом, ломающим лед, оказался физически уязвим именно там, где давал начало новой жизни. Поместье Кимов снова погрузилось в тишину, но на этот раз она не была стерильной. Она была тяжелой, пахнущей лекарствами и невыплаканным горем. Ха Джун, который обещал Сынмину «выжечь всё мертвое», ушел, оставив после себя ослепительное пламя и выжженную землю. Сердце омеги, привыкшее к давлению океанских глубин и ритму шторма, внезапно сдалось в стерильном боксе сеульского госпиталя. IQ 148 не помог просчитать сбой в биологической матрице. Ким Ха Джун умер на рассвете, успев лишь на мгновение коснуться пальцами крошечной ладони новорожденного Намджуна. Сынмин сидел в библиотеке — там же, где почти год назад Ха Джун босиком сидел на полу. Теперь Альфа выглядел на десять лет старше. Его взгляд потух. Он смотрел в окно, но видел только бесконечную серую хмарь Сеула. Двери медленно скрипнули. В комнату вошел Джин. Ему было четыре года, но он двигался с грацией старика. На нем снова были идеально застегнутые ботиночки — няни вернули контроль над его гардеробом в ту же секунду, как тело Ха Джуна вывезли из дома. Джин не плакал. С того дня, как «солнце» исчезло, он не проронил ни слезинки. Он просто стал тише. Он подошел к Сынмину и остановился рядом, глядя на пустую пиалу Ха Джуна, которая так и осталась стоять на столе. — Аппа, — голос ребенка был сухим. — Почему? Сынмин вздрогнул. Он не знал, что ответить. Он сам задыхался в этом пресном, искусственном воздухе. — Ха Джун… он ушел в океан, Джин-а, — выдохнул Сынмин, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Он оставил нам Намджуна. Тихо развернувшись, Джин вышел из библиотеки. Он вошел в детскую, перевел взгляд на колыбель в углу комнаты, где спал младенец. Намджун был крупным, смуглым и пугающе похожим на Ха Джуна — те же резкие черты, та же мощная энергия, исходящая даже от спящего ребенка. Джин подошел к колыбели. Он медленно протянул руку и… расстегнул свои ботинки. Один за другим он сбросил их на паркет. Затем он взобрался на цыпочки, заглядывая внутрь. — Он пахнет штормом, — прошептал Джин. Сынмин подошел к сыновьям. Он опустился на колени, обнимая Джина и глядя на Намджуна. В этот момент он понял, что Ха Джун не обманул. Он действительно выжег всё мертвое. Сынмин больше не мог вернуться к прежней холодной жизни. У него на руках остались два наследника: один — холодный лед, ищущий тепла, и второй — бушующий океан, который еще заявит о себе. Джин впервые за неделю поднял голову и посмотрел на отца. В его глазах, где раньше была пустота Бо Мёна, теперь горел холодный, расчетливый огонь Ха Джуна. — Я научу его ходить босиком, аппа, — серьезно сказал ребенок. — Ха Джуну это понравилось бы… Прошло всего три месяца. Сеул задыхался от липкой летней жары, но в кулуарах пятизвездочных отелей и закрытых гольф-клубов веяло могильным холодом. Имя Ким Сынмина произносили шепотом, с той смесью ужаса и жадного любопытства, с которой смотрят на место страшной аварии. — Вы слышали? — шелестели омеги за чашкой дорогого чая. — Второй тоже… Не выдержал. Говорят, Сынмин проклят. Или… вы читали Шарля Перро? Прозвище «Синяя Борода» приклеилось к Сынмину быстрее, чем траурная лента к его лацкану. В глазах общества он стал монстром, который заманивает в свой замок редких, исключительных омег, чтобы выпить их жизнь до капли. Сынмин знал об этом. Его «рентген» теперь работал на полную мощность, считывая страх в глазах партнеров по бизнесу и фальшивое сочувствие в голосах политиков. Он шел по коридорам корпорации, и люди вжимались в стены, словно боялись, что его тень может их убить. — Господин Ким, — секретарь входил в кабинет, не поднимая глаз, — звонили из совета директоров. Они… они обеспокоены имиджем компании. Акции «Oceanic» упали на три процента. Инвесторы боятся вкладываться в «проклятый клан». — Пусть боятся, — голос Сынмина стал похож на скрип льда. — Страх — отличный фильтр. Те, кто верит в сказки о Синей Бороде, не достойны вести со мной дела.— Они называют меня Синей Бородой? — Сынмин усмехнулся, и эта улыбка была пугающе похожа на хищный оскал его покойного мужа. — Что ж. Значит, они еще не видели, какую дверь в моем замке я собираюсь открыть следующей.

***

Прошло восемь месяцев. Сеул устал шептаться о «Синей Бороде». Ким Сынмин заперся в своем особняке, воспитывая двух «волчат»: босоногого Сокджина, который в свои четыре с половиной, уже умел сканировать людей взглядом Ха Джуна, и младенца Намджуна, который орал так, словно требовал вернуть ему океан. Сынмин, поддавшись феноменальному оптимизму и просьбе сына, ” Аппа, нам с Джунни нужен новый омма!» лениво просматривал досье на элитных омег. Всё было пресно. Всё было предсказуемо. Пока на горизонте не появился… Исыль. Исыль был омегой из хорошей, потомственной интеллигентной семьи. Его родители, почтенные профессора, в ужасе заламывали руки: — Исыль-а! Ты с ума сошел? Ты идешь в логово зверя! У него два сына-катастрофы, шлейф из трупов и прозвище «Синяя Борода»! Это верная гибель! На что Исыль, поправляя стильные очки в тонкой оправе, невозмутимо отвечал, не отрываясь от ноутбука: — Зато какая экспозиция, аппа. Какое развитие персонажа. В Корее еще не было романа, где Глава Клана — серийный… пардон, «неудачник в любви». Я обязан задокументировать это изнутри. Это Сюжет века. Исыль не ждал, пока Ким Сынмин его заметит. Он не присылал резюме с фотографиями в купальнике. Он начал охоту первым. Сынмин, пытаясь сбежать от удушающего внимания прессы, «случайно» встречал Исыля в самых неожиданных местах. В тихой библиотеке, где Сынмин искал книги по навигации — Исыль сидел за соседним столом, обложившись томами по криминалистике и психоанализу. На закрытом аукционе антиквариата, где Сынмин покупал старинный секстант — Исыль небрежно перебивал его ставку, приобретая… старинный кинжал. В закрытом клубе, где Сынмин пил виски в одиночестве — Исыль оказывался за барной стойкой, заказывая коктейль «Кровавая Мэри» с двойной порцией водки. Сынмин чувствовал этот взгляд. Это не был леденящий взгляд Бо Мена, или «рентген» Ха Джуна, полный любви и вызова. Это был взгляд энтомолога, который нашел редкий вид жука и уже готовит булавку, чтобы приколоть его к пробковой доске. И вот, наступил день «икс». Сынмин сидел в дальнем углу элитного сигарного клуба «The Oak & Ash». Мрачнее тучи, он потягивал тридцатилетний виски, наслаждаясь редкой минутой тишины. Вокруг него была невидимая стена отчуждения — никто не смел подойти к Синей Бороде. Двери клуба открылись, и вошел Исыль. На нем был безупречный, но вызывающе простой костюм-тройка цвета «пыльная роза», очки в золотой оправе и… абсолютная, звенящая уверенность. Он проигнорировал хостес, проигнорировал бармена и направился прямо к столику Сынмина. Без приглашения Исыль отодвинул тяжелое кресло и сел напротив Главы Клана Ким. На стол лег дорогой кожаный блокнот и перьевая ручка. — Господин Ким Сынмин, — Исыль посмотрел на него через линзы очков, и в его глазах зажглось безумное, творческое пламя. — Я пишу книгу. Жанр — тру-крайм репортаж с элементами готического романа. Рабочее название: «Синяя Борода Сеула». Скажите мне, как эксперту… Сынмин замер, сжимая бокал с виски. Наглость этого омеги зашкаливала за все мыслимые пределы. — …Что чувствует альфа, когда два раза подряд получает такое, пардон, «бинго» в личной жизни? — Исыль открыл блокнот, ручка замерла над бумагой. — Это карма? Проклятие? Или у вас в корпорации есть специальный отдел по устранению супругов, когда они надоедают, и вы просто… хм… оптимизируете активы? Сынмин поперхнулся виски. Громкий кашель эхом разнесся по клубу, привлекая внимание редких посетителей. — Что?! — выдохнул Сынмин, вытирая губы платком. — Вы в своем уме, омега? Исыль, не моргнув глазом, быстро сделал запись в блокноте. — Так и запишем: «Реакция бурная, отрицание через агрессию, попытка газлайтинга собеседника». Классика жанра. — Он снова посмотрел на Сынмина. — Продолжайте, я весь внимание. Расскажите мне о Ха Джуне. Было ли в его смерти что-то… символическое? Океан, шторм… Вы ведь любите символизм, не так ли? Сынмин смотрел на Исыля. На его безумные очки, на его блокнот, на эту абсолютную, феноменальную бесстрашность. Он был настолько ошарашен этой наглостью, этой готовностью лизнуть провод под напряжением ради главы, что впервые за годы после ухода Бо Мёна… Ким Сынмин рассмеялся. Громко, от души, до слез. Это был смех человека, который только что встретил цунами и понял, что вместо зонтика ему нужен блокнот. — Вы сумасшедший, омега? — выдохнул Сынмин, вытирая глаза. — Абсолютно сумасшедший. — Зато я не боюсь темноты, Глава Ким, — Исыль улыбнулся, и в этой улыбке не было ямочек, но было нечто гораздо более опасное — обещание написать о нем всё. — Ну так как? Сделка? Я получаю доступ к вашему замку, вашим тайнам и вашим… хм… «волчатам», а вы получаете… — Исыль сделал паузу, облизнув губы. — А вы получаете Главного Героя для своего самого громкого сюжета в жизни.

Сынмин смотрел на него и понимал: это не «оптимизм». Это не «гробовая доска». Это встреча с автором своей собственной биографии. И это… это было чертовски сексуально, как и та маленькая родинка омеги, на самом кончике носа.

***

Сказать, что в Сынмине проснулся альфий интерес, ничего не сказать. Он рассматривал сидящего напротив омегу с таким удовольствием, что внутренний зверь проснулся, тряхнул головой и замер. “ Надо брать! Это просто чудо какое то!» — Я могу заказать вам выпивку? — томный голос альфы и приподнятая бровь, — какой напиток вы предпочитаете в это время суток? Исыль замер. Юркий язык омеги пробежался по нижней губе. — Повторите, что вы сейчас сказали? — омега прищурился, выхватил ручку и открыл блокнот. — Я предлагаю выпить за знакомство, — негромко произнес Сынмин. — Вы мое имя знаете, а я ваше так и не услышал… — Исыль, — как-то заторможенно произнес омега, смотря одним глазом в блокнот, вторым на альфу. — Мартини! Взболтать, но не смешивать! Никогда не пью больше одного коктейля до обеда. Но я люблю, чтобы это был очень большой, очень холодный и очень хорошо приготовленный коктейль. Ненавижу маленькие порции чего бы то ни было, особенно если на вкус дрянь… Сынмин замер с приподнятой бровью. В голове у него на мгновение воцарилась тишина. «Взболтать, но не смешивать»? Серьезно? Он посмотрел на Исыля. Тот сидел, выпрямив спину, и смотрел на альфу с таким видом, будто за углом его ждет припаркованный Астон Мартин, а в блокноте зашифрованы коды от ядерных боеголовок. — Вы сейчас процитировали Джеймса Бонда? — Сынмин прищурился, пытаясь понять: это тонкий стеб, клиника или омега просто пересмотрел боевиков перед свиданием с «опасным зверем». — Исыль, вы понимаете, что мы в Сеуле, в закрытом клубе, а не на съемках в казино «Рояль»? Сынмин смотрел на омегу, который только что заказал мартини как заправский агент 007, и чувствовал, как его «рентген» начинает выдавать ошибку. Перед ним сидел человек, который явно перепутал реальную жизнь с триллером, но делал это с таким апломбом, что Сынмин невольно залюбовался. — «Взболтать, но не смешивать»? — Сынмин повторил это медленно, смакуя абсурдность момента. — Исыль, вы выглядите сейчас либо как гениальный тролль, либо как абсолютно неадекватный фанат Яна Флеминга?! Исыль даже не смутился. Он выхватил ручку, прищурился и застрочил в блокноте, едва не протыкая бумагу. — «Объект пытается обесценить мой стиль через иронию… Защитный механизм «Альфа-скептик». Типично. Запишем: «Сопротивляется вводу новых переменных в сюжет». Он поднял глаза на Сынмина, и его квадратная улыбка на мгновение ослепила Главу Клана. — Господин Ким, стиль — это всё, что у нас есть в этом сером мире. А теперь… — Исыль подался вперед, — …расскажите мне о ваших сыновьях. Я слышал, у вас подрастает «Золотой стандарт Альфы»? Старшему скоро шесть, верно? Весь Сеул ставит на то, что он будет вашей улучшенной копией. Сынмин расслабился, и на его губах заиграла та самая гордая, «феноменально оптимистичная» улыбка. — Джин? О, Джин — это кремень. Ему еще нет шести, но он уже командует охраной так, будто они его личный легион. Могу поспорить на весь мой флот: когда придет время проверки, приборы зашкалят от его альфа-показателей. В этом доме не может быть иначе. Исыль замер. Юркий язык омеги снова мазнул по нижней губе. Он посмотрел на Сынмина так, будто тот только что добровольно зашел в ловушку, которую сам же и построил. — Уверены на сто процентов? — Исыль прищурился, и в его глазах заплясали чертики. — Знаете, в хороших романах самый громкий взрыв происходит там, где фундамент кажется самым прочным. А что, если ваш «кремень» окажется… более тонкой материей? Сынмин рассмеялся — открыто, по-хозяйски. — Исыль, вы слишком много пишете драм. Джин — мой сын. В нем течет кровь Кимов. Там нет места «тонким материям», только сталь и расчет. — Сталь, значит… — Исыль быстро записал что-то, подчеркнув дважды. — «Гордыня перед падением. Эпический замах». Ладно, Синяя Борода. Везите меня в свой замок. Я хочу своими глазами увидеть этот ваш «идеальный конвейер альф». Но учтите: если я найду там хоть одну трещину в вашем идеальном плане — я сделаю её главной темой первой главы. Сынмин встал, чувствуя невероятный азарт. Этот омега со своим Бондом и блокнотом был самым странным, что случалось с ним за все годы. — Поехали, Исыль. Но предупреждаю: Джин не любит чужаков. Он быстро выведет вас на чистую воду. — Это мы еще посмотрим, кто кого выведет, — прошептал Исыль, закрывая блокнот. — Главное, не забудьте мой мартини. Взболтанный. Доведенный до совершенства. Как и мой будущий репортаж о крахе ваших иллюзий. Исыль даже не моргнул. Он быстро чирканул что-то в блокноте, облизнул губу и посмотрел на Сынмина как на нерадивого актера, который забыл реплику. Сынмин внезапно почувствовал, как в груди начинает клокотать смех. Это было настолько неадекватно, настолько нагло и… по-своему гениально, что его внутренний зверь просто сел и начал аплодировать. — Ладно, агент 007, — Сынмин усмехнулся, подаваясь вперед. — Мартини. Взболтать, но не смешивать! Первые сорок восемь часов Исыль не выпускал из рук диктофон и блокнот. Сынмин наблюдал за этим с нарастающим чувством когнитивного диссонанса: в его стерильном, пропитанном трауром и элитным коньяком мире появился человек, который замерял уровень пыли на портретах предков и спрашивал у дворецкого, не слышны ли по ночам завывания призраков бывших супругов (исключительно для атмосферности главы, разумеется). Джин встретил Исыля во всеоружии. Он замер в дверях гостиной, босой, с ледяным взглядом Ха Джуна, пытаясь включить свой фирменный «рентген», от которого у нянек подкашивались ноги. Он хотел запугать этого пришельца, раздавить его своей наследственной холодностью. Исыль даже не оторвался от записей. Он лишь поправил очки, мазнул взглядом по ребенку и абсолютно серьезно спросил: — Сокджин-а, как эксперт по эстетике скорби, скажи мне: какой тон помады лучше сочетается с глубоким трауром — «пепельная роза» или «винтажное вино»? А то я застрял на описании твоего образа в экспозиции. Джин завис. Его мозг, настроенный на стратегии и подавление, столкнулся с вопросом, который не вписывался ни в одну логическую схему. Он ушел в свою комнату и три часа сидел перед зеркалом, обдумывая ответ, пока наконец не осознал: этот омега — единственный взрослый, который говорит с ним не как с «маленьким господином», а как с соавтором великого произведения. Трехлетний Намджун стал для Исыля настоящим научным открытием. Пока Сынмин пытался привить младшему сыну хоть какие-то манеры, Исыль ходил за ним с рулеткой и секундомером. — Феноменальная кинетическая энергия! — восхищенно записывал Исыль, когда Джунни с разбега выносил массивную дверь в библиотеку. — Ким, ты видел? Сила удара на тридцать процентов выше нормы для его возраста. Запишем: «Подвид: Разрушитель Миров, потенциальный лидер восстания машин». Джунни, сделай еще раз, я не успел замерить угол наклона головы при столкновении! Младший Ким, который привык к окрикам «нельзя» и «опасно», пришел в полный восторг. Для него Исыль стал человеком, который не просто разрешал хаос, а возводил его в ранг искусства. Спустя месяц Сынмин поймал себя на том, что больше не прячется в кабинете. Он выходил в гостиную, чтобы просто посмотреть, как Исыль, забыв про блокнот, строит с детьми крепость из подушек стоимостью в годовой бюджет небольшого города. Исыль оказался удивительным. За его маской циничного литератора скрывалось сердце такой теплоты, что лед в поместье начал таять со скоростью ледника в глобальное потепление. Он находил доброе слово для каждого: подбадривал нянь, шутил с суровым дворецким и, самое главное, заставлял детей смеяться до колик. Однажды вечером Сынмин зашел на кухню и увидел, как Исыль сидит на полу вместе с мальчиками, поедая мороженое прямо из контейнера. Исыль что-то рассказывал, и вдруг он рассмеялся — широко, искренне, обнажая ту самую невероятную квадратную улыбку. Сынмин замер в дверном проеме. Этот смех был как яркая вспышка в темноте. В этот момент «Синяя Борода» понял: он тонет. Не в океане Ха Джуна и не в тишине Бо Мёна. Он тонет в этом необыкновенном урагане по имени Исыль. — Значит, «Нарцисс обыкновенный»? — негромко спросил Сынмин, подходя ближе. Исыль поднял на него взгляд, его очки съехали на кончик носа. Он улыбнулся своей улыбкой и похлопал по месту на полу рядом с собой. — Подвид «Королевский», Сынмин-а. Садись, ешь мороженое. Я как раз дошел до главы, где Главный Герой наконец-то перестает быть памятником самому себе и начинает жить. Сынмин сел. Прямо на пол. Босиком. И впервые за долгие годы почувствовал, что его сюжет… только начинается. Сынмин стоял перед Исылем, и его «феноменальный оптимизм» уже рисовал в голове алтарь, триумфальное возвращение в свет и официальное «бинго». Он был готов сделать предложение, которое заставило бы любого другого омегу в Сеуле упасть в обморок от счастья. — Исыль, — Сынмин взял его за руку, голос его был низок и полон той самой альфийской уверенности. — Давай закончим этот репортаж и начнем официальную хронику. Стань моим омегой. Стань оммой для моих «катастроф». Я дам тебе всё: статус, защиту, любые тиражи твоих книг… Исыль замер. Юркий язык снова прошелся по губе, а взгляд за линзами очков стал опасно острым. Он медленно вытянул руку из ладони Сынмина и… открыл свой блокнот. — «Глава 15. Предложение, от которого невозможно отказаться… если ты персонаж дешевого романа», — вслух продиктовал Исыль, записывая каждое слово. — Ким, ты серьезно? Ты хочешь убить мой сюжет этим банальным «жили они долго и счастливо»? Сынмин опешил. — Банальным? Я предлагаю тебе всё, что у меня есть! — А мне не нужно «всё», Сынмин-а, — Исыль захлопнул блокнот с таким звуком, будто выстрелил из вальтера. — Брак — это статика. Это когда автор дописывает последнюю страницу и гасит свет. А я хочу гореть. Я не пойду под венец, чтобы стать «третьим мистером Ким» в твоем послужном списке. Я не хочу быть частью твоего «бинго». Сынмин нахмурился, его внутренний зверь недоуменно прижал уши. — Тогда чего ты хочешь? Ты уйдешь? — Уйду? — Исыль рассмеялся своей квадратной улыбкой. — Ты с ума сошел? Я только дошел до самого интересного! Я согласен жить с тобой. В твоем доме, в твоей постели, в твоем безумном графике. Мы будем парой, Сынмин. Мы будем соавторами этого хаоса. Никаких колец, никаких алтарей. Только ты, я, твои босоногие вожди и мой блокнот. Я хочу, чтобы каждый день ты завоевывал право на следующую главу со мной. Сынмин смотрел на этого неадекватного, великолепного омегу и чувствовал, как его мир переворачивается. — Ты предлагаешь мне… сожительство без обязательств? — Сынмин едва сдерживал улыбку. — Я предлагаю тебе настоящую жизнь, — Исыль ткнул его ручкой в грудь. — Где мы вместе не потому, что так велит закон или твой «оптимизм», а потому, что нам чертовски интересно, что будет завтра. Ну так что, Глава Клана? Рискнешь жить с омегой, который в любой момент может переписать финал? Сынмин рассмеялся. Громко, на всё поместье. Он подхватил Исыля на руки, игнорируя его возмущенные вопли о том, что это «слишком мелодраматичный жест для финала главы». — По рукам, автор! — выдохнул Сынмин. — Живем без контракта. Но учти: я собираюсь сделать этот сюжет настолько захватывающим, что ты сам не захочешь ставить точку. В этот момент в дверях появились Джин и Джунни. — Аппа, — Джин приподнял бровь, глядя на них своим ледяным «рентгеном». — Почему ты держишь Исыля так, будто он — мешок с рисом? Исыль, ты записал, что это нарушение личного пространства? — Уже пишу, Джин-а! — прокричал Исыль, пытаясь достать ручку. — «Глава 16. Альфа переходит к силовым методам убеждения. Ожидаются тактические маневры омеги».