Часть 33
25 мая 2026 г., 22:20
Примечания:
Предупреждаю сразу: эта глава кардинально отличается от всего, что вы читали раньше.
Она полна абсолютного абсурда, крутых поворотов и беспредела змейки. Приятного чтения!
В кабинете полковника Артура Риччи воцарилась свинцовая, монолитная тишина после того, как на том конце провода в Сеуле профессор Торн с тихим, победным щелчком нажал на кнопку отбоя.
«Лети и нюхай... ты сам, своими собственными руками, пустишь в расход своего сержанта...» — эти слова британца всё ещё стояли в ушах полковника, наливаясь тяжестью.
Риччи не сдвинулся с места.
Его лицо оставалось непроницаемой маской, но внутри на запредельной скорости работал холодный мозг аналитика. Торн утверждал, что показатели Кристиана Ви — это не эволюция под уставным супрессором. Это была отчаянная попытка организма выжить после отравления концентрированным змеиным ядом.
Яд. В уставных медицинских препаратах базы.
С чего бы сержанту наёмнику Барро тайно, рискуя трибуналом, пичкать змеиным токсином девятнадцатилетнего корейского салагу, прибывшего на базу под литерой «D»? Риччи не верил на слово даже старым друзьям. Он верил фактам и системным совпадениям.
Полковник сел за стол, активировал терминал связи и вошёл в закрытый сектор архива Легиона. Его тонкие пальцы лаконично вбили в строку поиска: «База Джибути. Центральный гарнизон. Литера „D“. Сводные рапорты за последние десять лет».
Система выдала всего два результата.
Первый — Кристиан Ви. Зачислен несколько недель назад.
Второй — Николас Брент. Семь лет назад.
Риччи открыл архивную папку Брента.
Высокомерный, породистый американский альфа из очень состоятельной семьи... Пошёл контрактником в Легион на спор. Полковник начал быстро просматривать рапорты Барро по рядовому Бренту. Официальный вердикт, подписанный сержантом: «Дезертирство. Предательство. Побег в пустыню».
Но в логах связи Брента , за несколько дней до исчезновения значился один-единственный исходящий звонок со спутникового таксофона у КПП. Четырнадцать минут разговора в ночь перед «дезертирством»? Разговор с омегой в Штатах. Номер был указан в графе экстренных контактов.
Спесивый, влюблённый американский доминант, только что получивший письмо из дома, ворует автомат и бежит к дикарям? Абсолютная, лакейская ложь, состряпанная Барро для закрытия дыры в штатке.
Риччи мельком глянул на часы — в Америке было раннее утро. Этот омега на другом конце океана — единственный человек на земле, которому Брент мог выговориться в те четырнадцать минут перед тем, как Барро стёр его с лица земли.
Риччи взял сотовый телефон, вывел на экран номер и нажал кнопку вызова. Он просто искал первоисточник.
Гроссмейстер должен знать, с какими фигурами имеет дело.
Он набрал международный код.
Трубку сняли после четвертого гудка. Из динамика донесся сухой голос омеги: — Алло? Я слушаю.
— Добрый день, — негромко, с безупречным, изысканным английским выговором произнес Риччи. — Меня зовут Артур Риччи. Я полковник Иностранного Легиона. Я звоню по поводу Николаса Брента. Из архивов его личного дела…
— Пошёл ты нахуй, полковник, вместе со своим Легионом и его сраными архивами, — хлёстко, как удар плетью, оборвал его омега.
В динамике раздались короткие, злые гудки отбоя.
Артур Риччи даже не моргнул.
Его лицо оставалось идеально маской. Он медленно опустил сотовый на полированное дерево стола, заложил руки за спину и подошел к окну. Полковник прекрасно понимал природу этой агрессии. Он выждал ровно две минуты, давая чужому гневу немного осесть, взял телефон и набрал номер снова.
Трубку сорвали моментально, и из динамика буквально зашипела накопленная за семь лет ярость: — Ты недослышал, козлина?! Я сказал — пошли вон из моей жизни! Оставьте нас в покое!
— Прошу вас, не бросайте трубку, — тихо, но с такой незыблемой, монолитной уверенностью произнес Риччи, что омега на том конце провода невольно замолчал, тяжело и прерывисто дыша. — Не бросайте. Вы имеете полное право ненавидеть Легион. Я прошу вас высказаться. Всё, что вы хотите сказать.
— Высказаться?! — омега горько, издевательски расхохотался прямо в динамик, и в этом смехе звенела злая, сумасшедшая боль. — Думаете, это поднимет моего Ника с того света?! Или, может, это вернёт нашему сыну отца, который остался там, в вашей проклятой Африке?! Что мне тебе высказать, полковник?!
— Это очистит его имя от клейма дезертира, — так же тихо, но веско ответил Риччи, ловя каждую интонацию собеседника. — В официальных бумагах Николас Брент числится беглецом. Я пересматриваю дела базы в Джибути. Прошу вас... если вы что-то помните, если он успел вам что-то рассказать перед пропажей — расскажите. Сын Николаса должен знать, что его отец не был трусом.
В трубке воцарилась звенящая тишина. Слова Риччи попали точно в цель, пробив глухую броню застарелой омежьей злости. Риччи слышал, как мужчина на том конце линии судорожно сглотнул вставший в горле ком. Когда он заговорил снова, из его голоса исчез крик, но осталась леденящая, пугающая прямота:
— Сын должен знать... — глухо повторил омега. — Хорошо, полковник. Слушай, раз пришел за правдой. Ник ненавидел эту базу и своего сержанта. В последних разговорах он говорил, что там, под прикрытием вашего хваленого Устава, происходят мерзкие, страшные вещи. Он сам лично несколько раз видел, как сержант Барро глубокой ночью тайно уходил с базы в самоволку, один, в сторону дальних кочевий. А после каждого его возвращения среди легионеров ползли слухи: кочевники находили в пустыне изнасилованных омег. Зверски, искалеченных до полусмерти. Ничего не помнящих. И все эти омеги были из одного и того же местного племени. Этот ублюдок Барро ходил туда как на охоту, зная, что дикари побоятся сунуться к наемникам!
Риччи слушал, и его пальцы, сжимающие трубку телефона, едва заметно побелели в костяшках. Лицо полковника оставалось неподвижным, но взгляд стал смертоносным.
— Это был предел? — максимально спокойно спросил Риччи.
— Нет, — отчеканил омега, и в его голосе снова звенящей сталью прорезалась гордость за своего альфу. — Последний раз Ник звонил мне за три дня до того, как мне прислали вашу сучью отписку о дезертирстве. Его трясло от бешенства. Он сказал: «Я не сдержался, малыш. Я применил против этого скота всю свою доминанту, до самого дна». Оказалось, Барро окончательно попутал берега от безнаказанности и полез насиловать омегу, сына вождя кочевников ...Через три дня Ник пропал. Барро просто объявил его беглецом на утреннем построении и списал на мертвеца все свои грязные вылазки к омегам кочевников! Вы сожрали моего альфу, чтобы прикрыть шкуру садиста, а теперь просите высказаться?!
В трубке раздался тяжелый, прерывистый выдох. Омега больше не кричал. Он ждал ответа.
— Я услышал вас. Спасибо за правду, — тихо произнес Риччи. — Обещаю, имя Николаса Брента будет восстановлено в рапорты Республики. А человек, сделавший это, ответит по всей строгости.
С сухим щелчком полковник нажал на кнопку отбоя.
Полковник медленно опустил руку с телефоном и закрыл глаза. И вот в эту самую секунду мозаика в его голове наконец-то сошлась с идеальной, пугающей точностью. Мысли выстроились в безупречную тактическую цепочку.
Барро травил Тэхёна не просто из уставной профилактики. Прожженного наемника душил застарелый, маниакальный ужас перед самой литерой «D». Семь лет назад Николас Брент растоптал его альфью гордость, поймав на зверском насилии и заставив ползать на коленях в пыли перед кочевниками. Барро затаил эту паранойю, убрал парня с базы, но запомнил этот страх на всю жизнь.
И когда спустя семь лет в его гарнизон снова доставили доминантного альфу под той же литерой «D»... Барро просто сорвало крышу. Сержанта тошнило от ужаса при одном взгляде на Ким Тэхёна. Он панически боялся, что этот породистый азиатский малец раскопает его грязные ночные вылазки и снова поставит его на колени перед племенем. И поэтому Барро начал действовать на опережение. Стал травить Тэхёна змеиным ядом, подмешивая его в супрессоры, чтобы медленно превратить сильного доминанта в послушный, гниющий заживо труп.
Артур Риччи открыл глаза.
Его взгляд стал абсолютно прозрачным, леденящим, смертоносным. Гроссмейстер просчитал партию до самого конца. Барро больше не был просто проворовавшимся сержантом. Он был крысой, которая поставила под удар боевую эффективность Легиона ради своей шкурной тайны.
Полковник выпрямился, поправил воротник идеальной формы и повернулся к адъютанту, бесшумно зашедшему в кабинет: — Борт к вылету готов, господин полковник.
— Отлично, — тихо, но со стальным нажимом отозвался Риччи. — Летим в Джибути. И запросите мне точные координаты командора Блэквуда посреди его инспекции. Я перехвачу его на промежуточной базе, до того, как моя нога ступит в центральный гарнизон. Сержант Барро слишком долго засиделся на этом свете.
***
Тяжёлые колёса грузовиков с глухим, надрывным хрустом подмяли под себя гравий перед главными воротами центрального гарнизона. Колонна замерла у КПП. Серая гранитная пыль, поднятая машинами в каньоне, медленной, удушливой тучей начала оседать на раскалённую броню. Тэхён открыл глаза. Медовый, тёплый карий цвет полностью вернулся, но взгляд девятнадцатилетнего парня стал пугающе глубоким, застывшим. Он медленно отнял затылок от дребезжащего сиденья кабины и посмотрел сквозь мутное, засиженное мухами стекло. На вышке часовой лениво перевёл ствол крупнокалиберного пулемёта в сторону их машин. Обычная уставная рутина. Обычный пропотевший ад базы, где пахло раскалённым железом, дешёвым табаком и удушливой химией подавителей. Но сейчас Тэ кожей чувствовал: этот воздух прогнил насквозь. Санчес рядом намертво зажал пальцами оплётку руля, так, что костяшки побелели. Испанец не смотрел на Тэхёна. Его тяжёлый взгляд был прикован к фигуре, которая медленно отделялась от тени штабного бункера и шла прямиком к головной машине. Сержант Барро. Тот шёл неторопливо, заложив руки за спину. На его лице, испещрённом шрамами, застыла привычная, сухая мина уставного командира. Барро был абсолютно уверен, что взвод Санчеса остался лежать под обвалами сектора «Час пик». Он лично рассчитал это время. Он вообще не ждал машин, а тем более наемников, да и рапорт о «непредвиденных потерях в дозоре» был уже готов и лежал у него на столе. Очень сильно хотелось отчитаться и о трупе Кристиана Ви в пластиковом мешке, чтобы навсегда закрыть свой семилетний кошмар. Но, подойдя ближе, Барро замер. Его параноидальный, крысиный взгляд мазнул по кузовам грузовиков. Из-под брезента второго кузова хмуро, со злой, исступлённой покорностью смотрели трое связанных лидеров налётчиков. Живые. Парни из штурмовой группы, закопчённые, в разорванных камуфляжах, сидели молча, плотным кольцом, и ни один из них не опустил глаз перед сержантом. Взвод вернулся в полном составе? И самое страшное для Барро — на подножке первой кабины, спокойно поправляя автоматный ремень, сидел живой Кристиан Ви. Лицо сержанта на долю секунды дрогнуло. На его скулах явственно проступили бледные, синеватые пятна — та самая застарелая паника, от которой его тошнило последние две недели при виде литеры «D», на мгновение прорвала его суровую маску. Барро подавился воздухом, но быстро, с усилием вернул лицу наглый, командирский оскал. Старая крыса поняла: капкан в каньоне захлопнулся вхолостую. Выжил, сука. Барро подошёл к двери кабины Санчеса, брезгливо сплюнул в пыль под колёса и процедил сквозь зубы: — Санчес. Я не вижу в рапорте задержки. Почему взвод вернулся на три часа раньше графика? И что это за мусор у тебя в кузове? Испанец медленно заглушил дизель. Мотор испустил последний, надрывный вздох, и над плацем повисла звенящая, гробовая тишина. Мужики в кузовах синхронно затаили дыхание. Эдди на ящике сжал зубы до хруста, придерживая раненую ногу. Все помнили уговор в каньоне: молчать как рыбы, изображать покорность и терпеть. Терпеть до прилёта Блэквуда, который должен быть только в конце недели. Пять дней тишины. — Сектор зачищен, сержант, — сухо, без единой эмоции ответил Санчес, не поворачивая головы к Барро. — Потери минимальные. Радист — поймал пулю в первые секунды засады. Языки в кузове. Это лидеры местной банды. Ждут допроса в канцелярии. Барро медленно перевёл свой тяжёлый взгляд с Санчеса на Тэхёна. Полная боевая выкладка, разбитая губа, из которой уже запеклась тёмная кровь, и абсолютно пустые, придавленные остатками химии карие медовые глаза. Сержант сделал шаг ближе к Ви. Нагло, судорожно втянул носом воздух у его лица, пытаясь уловить хоть каплю доминантного феромона, который снился ему в кошмарах. Но Тэхён сейчас был пуст. Его Энигма затаился глубоко под сердцем, баюкая уставший Исток, и от парня пахло только гарью, пылью и потом. Как от обычного, сопливого салаги, которого бросили на убой. Барро едва заметно выдохнул. Страх в его гнилой душе немного отступил, уступая место злой, изощрённой жестокости садиста, который почуял безнаказанность. — Головной дозор, значит... — тихо, с вкрадчивой, мерзкой ухмылкой протянул Барро, глядя Тэхёну прямо в глаза. Сержант вытащил из кармана блокнот и демонстративно черкнул в нём пару строк. — Рядовой Ви. Твои тактические действия в каньоне повлекли за собой гибель уставного радиста и порчу имущества Легиона. Скажи спасибо Санчесу, что он вытащил твою шкуру из-под обстрела. Тэхён даже не шелохнулся. Он смотрел на Барро сквозь призму своего запертого Уда, держа маску идеальной, покорной куклы. Внутри всё кипело, кровь Кимов требовала вырвать этой крысе кадык прямо здесь, но Тэ упрямо держал блок. «Терпи, малец... Всего пять дней», — стучали в голове слова Санчеса. — Oui, сержант, — ровно, безучастно выдохнул Тэ, опуская голову. Барро хищно, сыто улыбнулся. Он поудобнее перехватил стек и громко, на весь плац, отдал приказ: — Взвод! Языков — в подвал под охрану. Раненых — в лазарет. Рядовому Ви — после разгрузки оружия явиться в лазарет лично. Твои показатели после каньона требуют немедленного медицинского освидетельствования. Я сам проконтролирую твой укол. Свободны! Барро развернулся и пошёл обратно к штабу, чеканя шаг по раскалённому бетону. Взвод зашевелился. Парни начали молча спрыгивать с бортов, но делали они это свинцово, хмуро. Эдди мельком глянул на Тэхёна, и в глазах лиса промелькнул дикий, холодный ужас. Вызов в лазарет. Прямо сейчас. Барро не собирался ждать пять дней. Он хотел обновить дозу блокатора немедленно, чтобы окончательно превратить выжившего мальчишку в овощ. Бывший медик, смуглый молчун, проходя мимо Тэхёна, едва заметно задел его плечом и шепнул одни губами, бледнея под слоем пыли: — Если он вколет это сейчас... твой Исток взорвёт венозную систему, Ви. Организм выдаст ядерный взрыв. Не ходи. Тэхён стоял посреди плаца, сжимая винтовку. Солнце Джибути жгло глаза до глухой боли, а в голове, пробивая весь этот армейский бред, снова явственно проступил далёкий, нежный запах ванильного маршмеллоу. Чонгук там, в Сеуле, держался за жизнь. И Тэ должен был выстоять. Каким угодно способом. Пять дней тишины сгорели. Капкан Барро закрывался прямо сейчас, в дверях лазарета. Барро ещё не успел дойти до ступеней штабного корпуса, как звенящую тишину плаца разорвал хлёсткий, яростный крик Эдди. — Ах ты сучий потрох, Ви! — Эд сорвался на визг, со всей дури швыряя свой пустой автомат на бетон. Его лицо перекосило от притворной, но сыгранной как по нотам бешеной злости. Он хромал на забинтованную ногу, но двигался как коршун. — Ты из-за своей корейской тупости чуть нас всех в той кишке не похоронил! Радист мёртв, слышишь, мёртв! Из-за тебя, салага гребаный! Тэхён замер. Ким моментально, без слов прочёл этот тактический финт в сумасшедших глазах друга. Это была злая, отчаянная реанимация их плана. Внутри Тэ всё ещё выла от перегрузки проснувшаяся Энигма, кровь бурлила, и этот повод был идеальным. Маска покорной куклы слетела с его лица. — Закрой пасть, Эдди! — рявкнул Тэ в ответ, отбрасывая винтовку в сторону Санчеса. В следующую секунду Эдди долетел до него и с размаху, с отмашиной пизданул Тэхёна кулаком прямо в челюсть. Голова Тэ мотнулась, из разбитой губы снова брызнула свежая кровь, но он даже не пошатнулся. Кимовская природа, подхлестнутая адреналином, требовала боя. Тэ перехватил Эдди за грудки, рванул на себя и с глухим рыком впечатал его спиной в железный борт припаркованного грузовика. Металл отозвался страшным, гулким звоном. — Убью, тварь! — взвыл Эдди, плюясь кровью, и они покатились по раскалённому бетону, ломая ногти, раздирая локти в кровь и нанося друг другу тяжёлые, калечащие удары. Это не было дружеским спаррингом. Это был грязный, портовый мордобой насмерть — со стороны казалось, что два альфы Легиона просто сорвались с катушек от пережитого в каньоне шока. И вот тут взвод рвануло. Взорвался, как бочка с порохом, чётко разделившись на два глухих, яростных лагеря. — Ах ты щенок, на дедов руку поднимать?! — взвёл пулемётчик Марк, с рёвом бросаясь на Тэхёна и сбивая его с ног. — Кого щенком назвал, пушечное мясо?! — взвился смуглый, бывший медик, который секунду назад бледнел от страха за венозную систему Ви, а сейчас с диким альфийским куражом прыгнул Марку прямо на спину, заламывая шею. В следующую секунду на плацу закрутился настоящий, неуправляемый кровавый водоворот. Двенадцать огромных, потных, злых мужиков Легиона мутузили друг друга со всей дури, абсолютно «на пустом месте». Пьер с хрипом впечатал кулак в зубы штурмовику с разорванным рукавом. Тот в ответ, лая отборным сицилийским матом, подсек Пьера, и они вдвоем покатились по раскалённому гравию, поднимая тучи серой, удушливой пыли. — Получай, сука! За каньон! — орал кто-то из толпы, пока Санчес «пытался» разнять бойцов, а на самом деле технично подставлял подножки тем, кто пытался встать, и весомо, сочно добавлял локтем каждому, кто подворачивался под руку, искусно расширяя периметр хаоса. Мордобой стоял такой, что трещали кости, рвался камуфляж и летели в пыль каски. Живая, ревущая стена из тел полностью заблокировала проход к лазарету. Ступени штаба огласились лающим, сиплым визгом Барро. Сержант, бледный от ярости, бежал к ним, на ходу выдергивая из кобуры пистолет: — Отставить, твари! Назад! Санчес, я расстреляю весь твой взвод к чёртовой матери! Построиться, ублюдки! Но его никто не слышал. Рёв двенадцати альф, треск металла грузовиков и глухие удары кулаков о чужие челюсти полностью перекрывали уставной лай сержанта. Барро попытался прорваться сквозь эту кучу-малу, чтобы добраться до Кристиана Ви, но Марк, «удачно» уворачиваясь от удара медика, со всей своей стокилограммовой пулемётной массой отлетел спиной прямо в сержанта, сбивая Барро с ног и впечатывая его в бетон. Пистолет Барро с металлическим звоном отлетел в сторону. И вот в эту секунду легионерский махач «лагерь на лагерь» мгновенно, без единой команды, обрел свою истинную, общую цель. Мужики словно ослепли. Вся ярость взвода, который Барро только что отправил на убой в сектор «Час пик», сработала на чистых рефлексах. Спектакль Эдди перерос в тотальную, слаженную месть. — Убью, сука! — истошно заорал Пьер, но вместо Тэхёна его кованый армейский ботинок «случайно», с тяжелым хрустом прилетел прямо в ребра ползающего в пыли сержанта. — Ра ра ра разнимите их! — орал Санчес, создавая шумовую завесу, и при этом со всей дури наступал берцем на пальцы Барро, которыми тот пытался нащупать шприц в кармане камуфляжа. Толпа мужиков полностью сомкнулась над упавшей крысой. Двенадцать злых альф Легиона самозабвенно, с диким портовым куражом пиздили своего сержанта со всех сторон под предлогом неуправляемой массовой драки. Сицилиец с разорванным рукавом, катаясь по земле с пулеметчиком, методично вбивал Барро локти в челюсть, а смуглый, бывший медик, с ухмылкой добавлял по почкам, отрабатывая за все уколы подавителей разом. Барро выл, захлебываясь гранитной пылью и собственной кровью, катаясь по бетону под градом пудовых кулаков. Его уставной авторитет сейчас втаптывали в раскаленный песок Джибути. Тэхён стоял чуть поодаль, тяжело дыша, с разбитой губой. В его медовых глазах, где еще секунду назад упрямо тлел жёлтый змеиный огонек Энигмы, сейчас отражался этот эпический замес. Живая стена из его взвода намертво заблокировала плац, не подпуская к сержанту дежурных с вышек. Взвод защищал своего Энигму, попутно отдавая Барро долги за семь лет гнили. И прямо над этой ревущей, дерущейся кучей, взметая вихри песка своими турбинами, на полосу базы наконец приземлился матово-чёрный бизнес-джет полковника Артура Риччи... Двигатели матово-чёрного бизнес-джета полковника Риччи издали протяжный, затихающий свист, и над плацем, где только что стоял сплошной грохот, повисла удушливая, пыльная тишина. Мужики взвода Санчеса, тяжело, хрипло дыша и утирая кровь вперемешку с потом, начали медленно отступать назад, организованно размыкая своё плотное кольцо. Посреди истоптанного, залитого кровью бетона остался лежать сержант Барро. Избитый, сломленный, хнычущий от боли садист, чьё лицо превратилось в сплошное багровое месиво, судорожно пытался подтянуть колени к груди. Рядом в серой пыли валялся медицинский шприц , который быстро подобрал Смуглый. Первым на раскалённый воздух Джибути ступил полковник Артур Риччи. Как всегда — безупречный. На идеальной, отглаженной форме Иностранного Легиона не было ни единой складки. Авиационные очки с зеркальными стёклами отражали жёлтое африканское солнце, полностью скрывая его взгляд. За его спиной, тяжело ступая по металлическим ступеням, шёл командор Блэквуд — рослый, суровый пёс войны с обветренным лицом, чьи широкие ладони сейчас были хмуро заложены за спину. Риччи остановился у подножия трапа. Его лицо оставалось непроницаемым , но ноздри едва заметно дрогнули. Полковник не просто почувствовал запах гари и пота — он мгновенно уловил один единственный, витающий над плацем тяжёлый, бунтующий феромон, запертый глубоко под сердцем у одного мальчишки - Исток истинной Энигмы. Артур Риччи неторопливо снял зеркальные очки, являя миру свои холодные серые глаза. На его лице не дрогнул ни один мускул, когда взгляд зафиксировал общую картину: двенадцать наёмников в разорванных камуфляжах стоят монолитной стеной, Санчес с каменным лицом задвигает за свою широкую спину избитого Эдди, а чуть поодаль, тяжело дыша, с разбитой губой, замер Кристиан Ви. Риччи перевёл взгляд на ползающего в пыли Барро. Тот, заметив обувь высшего начальства, захлебнулся собственной кровью и попытался заскулить, протягивая дрожащую руку к полковнику: — Господин полковник... бунт... они... Кристиан Ви... в каньоне... Но Риччи даже не посмотрел вниз. Для него эта фигура больше не существовала. Логика семилетней давности, рассказанная омегой из Штатов, и рапорт Торна о змеином яде выжгли в уме Риччи любые уставные поблажки. Сержант Барро официально перестал быть фигурой на его доске. Он стал гнилым мусором, который едва не уничтожил ценнейшее оружие Республики. Полковник повернул голову к Блэквуду. Командор, мрачно оглядев избитого сержанта и угрюмый, ощетинившийся взвод, лишь едва заметно, понимающе кивнул Риччи. Блэквуд сразу понял: здесь только что вершился самосуд за какую-то очень старую и очень грязную сучью ложь. Риччи снова посмотрел прямо на Тэхёна. Внимательные глаза полковника наткнулись на медовый, неподвижный карий взгляд парня, в самой глубине которого на долю секунды вертикально, по-змеиному, зловеще блеснул вертикальный зрачок Энигмы. Тэ не боялся трибунала. Он стоял во весь рост, готовый выпустить Исток наружу и размазать базу, если Полковник сейчас потянется к кобуре. Но Риччи лишь едва заметно сжал пальцы за спиной до белизны в костяшках. Гроссмейстер просчитал партию. Он заговорил леденящим, ровным, безупречно светским тоном, который разнёсся над притихшим плацем, как удар набата: — Сержанта Барро — под конвой. Сдать оружие и знаки отличия Легиона. Поместить в карцер штабного бункера до окончания личного расследования военной прокуратуры Республики. Барро на полу подавился воздухом, его глаза округлились от дикого, смертельного ужаса. Он понял, что полковник знает всё. — Рапорт по сектору «Час пик» я забираю под личный контроль, — чеканя каждое слово, продолжил Риччи, переводя взгляд на Санчеса. — Взводу Санчеса — сдать трофеи и языков дежурному офицеру канцелярии. После чего — немедленно вернуться в казарму. Рядовому Кристиану Ви — явиться в мой временный кабинет через тридцать минут. Один. Без оружия. Риччи снова надел очки, отсекая взвод от своих мыслей, и неторопливо пошёл в сторону штаба, ни разу не наступив на кровавые следы Барро. Блэквуд последовал за ним, на ходу бросив дежурным на вышках короткое: «Уберите это дерьмо с бетона». Мужики взвода молча проводили полковника глазами. Напряжение немного спало, уступая место глухому, победному ликованию. Спектакль Эдди не просто сработал — он похоронил Барро. Санчес медленно подошёл к Тэхёну, тяжело опустил свою пудовую ладонь ему на плечо и тихо, так, чтобы слышал только Ким, произнёс: — Твои пять дней тишины превратились в полчаса, малец. Риччи прилетел к тебе. Держи маску. Ты теперь их главная загадка. Тэ выдохнул, чувствуя, как на раскалённую кожу лица оседает пыль от уехавших грузовиков. Капкан Барро был сломан, но впереди его ждала комната с Артуром Риччи. Тэ обернулся, провожая взглядом берлинских псов охраны, которые грубо, как мешок с дерьмом, поволокли скулящего Барро в сторону бункера. Бешеное напряжение, сутками давившее на плечи, наконец-то начало отпускать, оставляя вместо себя звонкую, чистую пустоту. Тэхён подошёл к Эдди. Тот сидел прямо на бетонных ступенях, вытянув раненую ногу, и осторожно ощупывал лицо. Под глазом у альфы уже наливался знатный, сочный синяк, из носа всё ещё капало, но в глазах горел чистокровный, победивший азарт. — Тебе бы в театре играть, бро, — впервые за всё это бесконечное время, улыбка Ви — та самая, знаменитая квадратная, открытая и абсолютно мальчишеская улыбка — появилась на его лице, мгновенно стирая маску сурового наёмника Легиона. — Нам всем, — шмыгнув носом, хмыкнул Эдди и с тихим стоном потёр ушибленную о борт грузовика голову. Он обвёл взглядом тяжело дышащих, растрёпанных, но ухмыляющихся мужиков взвода. — Парни постарались на славу... Настоящий Бродвей, блять. Пулемётчик Марк, сплёвывая кровь из разбитой десны, довольно заржал и шутливо поклонился, словно артист после финального занавеса. Вся эта живая, потная стена из двенадцати альф только что совершила невозможное — они закрыли своего Энигму спинами и легально размазали крысу по плацу. Тэ кивнул им, вскинув руку вверх, с двумя пальцами , показывая знак V, — коротко, но с таким глубоким, кровным уважением, какое бывает только между выжившими в одном окопе. Он справился. Они справились. Мужики всё поняли без слов. Эдди лишь коротко хмыкнул, Пьер коснулся козырька кепки, а Санчес удовлетворённо прищурился, глядя на пацана, который за один день перерос этот чертов Легион.***
Пока в дальнем конце казармы глухо шумела ржавая вода из душевой лейки — Тэхён смывал с себя серую гранитную пыль и запекшуюся кровь — Смуглый едва заметно кивнул Санчесу. Тот всё понял без слов. Испанец коротким, рубящим движением ладони поманил за собой Эдди, Пьера и пулемётчика Марка. Пятеро наёмников молча отошли в самый глухой, полутёмный угол каптёрки, за широкие железные шкафы для оружия. Воздух здесь был спёртым, пах оружейным маслом и застарелым потом. Мужики встали плотным, глухим кольцом, отрезая себя от остального лагеря. — Чего там у тебя, Док? — приглушённым, хриплым шёпотом спросил Эдди, осторожно прикладывая к разбитому глазу холодную банку с тушёнкой. Смуглый ничего не ответил. Он медленно опустил руку в глубокий боковой карман камуфляжных штанов и выудил оттуда трофей. Тот самый армейский шприц-тюбик из лавсана, который он ловко подобрал с раскалённого бетона под шумок легионерского «Бродвея». Наёмники одновременно наклонились, уставившись на прозрачный пластиковый корпус. Марк даже сигарету изо рта вытащил, забыв затянуться. Две недели назад, во время планового контроля, всем им кололи стандартный армейский подавитель — мутную, желтоватую эмульсию, которая пахла тухлой химией. Но то, что плескалось внутри этого шприца, выглядело совершенно иначе. Жидкость была абсолютно прозрачной, кристально чистой, но на самом дне, при малейшем движении пальцев Смуглого, она едва заметно отливала зловещим, ядовито-зелёным глянцем. Словно бензиновая плёнка на воде. — Папу твоего... — тихо, сквозь зубы выдохнул Марк, и по его жёстким скулам пробежали желваки. — Это ни хрена не наш блокатор. — Наш блокатор глушит гормоны, но оставляет тебя дееспособным, — Смуглый поднял шприц на уровень глаз, всматриваясь в зелёный отблеск на свету, и его сухой голос зазвучал пугающе трезво, как на лекции по токсикологии. — А в этой ампуле — концентрированная смерть. Я успел рассмотреть маркировку на поршне, пока вы Барро костями об бетон прикладывали. Чистый состав органического токсина. Яд гадюки Эфа, смешанный с синтетическим подавителем нервной системы. Пьер шумно выругался по-французски, упираясь ладонями в колени: — То есть этот хрыч реально собирался вколоть пацану дозу прямо на плацу? На глазах у Риччи? — В том-то и дело, — хмуро кивнул Смуглый, пряча шприц обратно в ладонь. — Если бы я его не перехватил, и Барро вогнал бы это Ви в шею... Организм парня, который в каньоне только-только перестроил свою Энигму, выдал бы мгновенный анафилактический шок напополам с ментальным взрывом. Наш Ви просто сгорел бы за пять минут прямо в лазарете, захлебнувшись собственной кровью. А Барро списал бы это на «внезапный отказ сердца под блокатором». С него бы взятки были гладки перед Блэквудом. Санчес, до этого молча куривший у стены, медленно выпустил изо рта плотную струю сизого дыма. Его потяжелевший, уставший взгляд, сфокусировался на кармане Смуглого. — Крыса подчищала хвосты, — глухо, со стальным нажимом произнёс испанец, и его голос вибрировал от сдерживаемого бешенства. — Барро понял, что Ви выжил в каньоне. Понял, что пацан — доминант такого уровня, который его, суку, наизнанку вывернет при первой же проверке. Ему нужно было заткнуть Ви до того, как полковник Риччи начнёт копать. Эдди резко опустил банку от лица, и его здоровый глаз зловеще сузился: — Санчес, Ви через пятнадцать минут надо идти к полковнику. Одному. Если Риччи прилетел по рапорту Барро, он может решить, что пацан — просто неуправляемый бунтовщик, который поднял взвод против командира. — Риччи — не идиот, Эд, — Санчес бросил окурок на бетонный пол и жёстко раздавил его носком берца. — Вы видели его лицо на трапе? Он даже не моргнул, когда мы Барро по плацу катали. Полковник прилетел сюда не просто так. Он знал про сектор «Час пик». И он точно знает, КТО такой Кристиан Ви. Испанец повернулся к Смуглому и протянул свою огромную, мозолистую ладонь: — Давай его сюда. Смуглый без лишних слов переложил ампулу в руку командира взвода. Санчес аккуратно спрятал шприц в нагрудный карман камуфляжа, прямо под тактический нож, и застегнул липучку с глухим, многозначительным треском. — Я пойду с ним, — отчеканил Санчес, оправляя ремень. — Буду стоять у дверей кабинета Риччи. И если этот британский аристократ начнёт задавать мальцу неправильные вопросы... этот шприц ляжет ему на стол вместо нашего рапорта. Мужики, Ви спас наши задницы в каньоне. Теперь наша очередь прикрывать его . На выход. — Я пойду с тобой, - Эдди пытался открыть глаз, который затек. Смуглый, которого окрестили Доком, аккуратно потрогал припухлость и заржал:— под корейца косишь, Эдди? — Бля, во вы дураки, знаешь, как болит? Этот короткий, сумасшедший смех в полутёмной каптёрке сработал как лучший клапан для сброса давления. Мужики на секунду оскалились в хмурых, но тёплых ухмылках — легионерское братство перемалывало пережитый ужас каньона через свой привычный, злой стёб. — Косить-то он косит, — Санчес весомо, по-отцовски хлопнул Эдди по здоровому плечу, отчего тот смешно охнул, — да только у Ви зрачок вертикальный и жёлтый, когда он злится. А у тебя, Эд, там сейчас просто спелая африканская слива. Иди к зеркалу, прикладывай тушёнку дальше. Испанец повернулся к двери, его лицо снова разгладилось, возвращая суровую, собранность командира взвода. — Док — в лазарет, присмотри за ранеными, пока там дежурные врачи ушами хлопают после плаца. Марк, Пьер — остаётесь в казарме за старших. Оружие почистить, взвод держать в узде. Чтобы ни одна душа из других рот даже не пикнула в нашу сторону. Всё, мужики. Время вышло. В этот момент из душевой комнаты наконец вышел Ви. Вода не до конца смыла багровую полосу с его разбитой губы, но серой гранитной пыли на коже больше не было. Парень натянул чистый, сухой камуфляж Легиона, пахнущий дешёвым мылом и раскалённой тканью. Медовые карие глаза смотрели прямо, трезво и пугающе глубоко. Вся ватная одурь от прошлых инъекций окончательно выгорела в ядерном реакторе его крови. Тэ застегнул ремень, мельком взглянул на Эдди с его заплывшим глазом, и уголок его губ едва заметно дёрнулся вверх в безмолвной благодарности за тот «Бродвей» на плацу. — Я готов, — тихо произнёс Ким. Санчес молча шагнул к нему, вставая плечом к плечу. Тяжёлая ладонь испанца легла на нагрудный карман, где под липучкой скрывался трофейный шприц с ядовито-зелёным глянцем на дне. Они вышли из казармы вдвоём. Африканский полдень встретил их удушливой, звенящей тишиной. На плацу больше не было дерущихся — дежурные уже уволокли Барро в подвал штаба, а матово-чёрный джет полковника Риччи замер у дальнего ангара, словно огромная хищная птица, припавшая к раскалённому бетону. Тэхён шёл по плацу чётким, размеренным шагом. Каждый его вдох сейчас был пропитан ожиданием. Тридцать минут истекли. За тяжёлыми дубовыми дверями штабного бункера его ждал не просто полковник Артур Риччи. Санчес остановился у самой двери кабинета, развернулся спиной к дубу и скрестил руки на груди, превращаясь в монолитный живой замок. — Заходи, малец, — не оборачиваясь, бросил испанец. — Я караулю здесь. Если что — пулемётную ленту в зубах держать буду, как и обещал. Тэхён глубоко выдохнул, взялся за холодную латунную ручку и толкнул дверь кабинета полковника Риччи. Партия началась. Тэхён уже занёс руку, чтобы толкнуть тяжёлую дубовую дверь, как вдруг Санчес, стоявший рядом, резко, мертвее некуда, замер. Его огромная, мозолистая ладонь железными тисками перехватила запястье Тэ, останавливая парня в миллиметре от латунной ручки. Тэ удивлённо повернул голову, но испанец даже не смотрел на него. Всё его прожжённое, обветренное лицо покрылось мелкой испариной, а взгляд был намертво прикован к полу. Здесь, в старом коридоре штабного бункера, бетон местами раскрошился, уступая место сухой, утоптанной годами гранитной пыли и глине. И прямо по этой серой, безмолвной пыли, тянулся свежий, отчётливый след. Характерные косые параллельные полосы. Словно кто-то аккуратно, под углом прикладывал к земле изогнутую толстую верёвку, оставляя на концах едва заметные маленькие крючки. Санчес за десять лет службы в Африке видел этот след сотни раз. Его ни с чем нельзя было спутать. Боковой ход. Так передвигалась только одна тварь в этих краях — песчаная эфа. Самая агрессивная, смертоносная змея пустыни, от яда которой кровь человека сворачивалась в венах за считанные минуты. Косые полосы тянулись из тёмного коридора канцелярии Барро и пропадали... прямо под широкой деревянной щелью двери полковника Риччи. Тварь уползла туда, внутрь прохладного кабинета с кондиционером. Санчес медленно, стараясь не издать ни звука, опустил руку к нагрудному карману, где под липучкой лежал трофейный шприц. Его пальцы наткнулись на тактический нож. Испанец перевёл взгляд на Тэхёна и одними губами, бледнея, выдохнул: — Эфа... Барро, сука, держал её живой. Она там. Внутри. С Риччи. Тэхён посмотрел на косые крючки у себя под ногами. Запах опасности, смешанный со шлейфом запертой в кабинете змеиной гнили, коснулся его ноздрей. Но внутри девятнадцатилетнего Кима сейчас не было страха. Его Энигма — первобытная, хищная сила, которая в каньоне подчинила себе природу — лениво шевельнулась под сердцем, словно почуяв дальнего, мелкого родственника. Тэ мягко, но уверенно снял пальцы Санчеса со своего запястья. В его медовых глазах снова, едва заметно, на самую долю секунды вертикально разрезался зрачок. — Я зайду один, Санчес, — так же тихо, одними губами ответил Тэ. — Как он и просил. Без оружия. Тэхён без колебаний надавил на латунную ручку и толкнул дверь в кабинет полковника. Звук заставил Тэхёна замереть на пороге, так и не закрыв до конца тяжёлую дубовую дверь. Санчес за его спиной резко втянул воздух сквозь зубы и потянулся к рукояти ножа, но Ви едва заметным движением локтя назад заставил командира взвода остаться в коридоре. В прохладном, погружённом в полумрак кабинете полковника Риччи этот звук казался абсолютно чужеродным. Сухой, яростный, непрекращающийся скрежет, от которого зубы сводило судорогой. Словно два куска наждачной бумаги быстро и ожесточённо трут друг о друга. Или как будто прямо на полу, в паре шагов от массивного стола, с шипением закипело масло на раскалённой сковороде. Полковник Артур Риччи сидел в своём глубоком кожаном кресле. Его зеркальные очки уже лежали на полированном дереве, а сам он замер, не донеся до стола тонкую папку с документами. Его глаза были намертво прикованы к правому углу кабинета — туда, где за тяжёлой портьерой, скрывающей сейф, этот сухой скрежет становился оглушительным. Риччи не был полевым псом, как Блэквуд, но его мозг среагировал мгновенно. Он слишком хорошо помнил утренний разговор с Торном про яд змеи. Песчаная эфа не умеет шипеть, как обычные змеи, у неё просто нет для этого нужных органов. Вместо этого, чувствуя угрозу, она сворачивается в два плотных, полулунных кольца и начинает бешено тереться ими друг о друга. Последний звук, который слышит жертва перед броском. Тварь была огромной для своего вида, почти метр в длину, её песчано-бурая чешуя с белыми зигзагами по бокам вибрировала от ярости. Она сбежала из канцелярии Барро, спасаясь от вибраций легионерского погрома, и сейчас, загнанная в угол прохладного кабинета, была готова убивать всё, что излучало тепло. — Тэ, — леденящим, едва слышным шёпотом произнёс Риччи, не шевеля ни единым мускулом лица. Его пальцы на столе медленно, по миллиметру двигались к открытому ящику, где лежал пистолет. — Назад. За дверь. Медленно. Но Тэхён не двинулся с места. Запах змеиной гнили, который он уловил ещё в коридоре, здесь, в замкнутом пространстве, стал концентрированным. И этот запах внезапно, на каком-то древнем, биологическом уровне, до упора взвёл внутренний курок Кима. Его Энигма — первобытная, хищная — лениво и сыто потянулась под сердцем, словно расправляя плечи. Маска покорного салаги Кристиана Ви слетела с Тэхёна окончательно. Он сделал шаг вперёд. В прохладном полумраке кабинета его медовые карие глаза за секунду подёрнулись жёлтым глянцем, а зрачки хлёстко, зловеще разрезались по-вертикали. Полковник Риччи, чей взгляд был прикован к парню, явственно услышал, как в груди мальчишки глухо, на грани человеческого слуха, заворочался тяжёлый, утробный рык. Рык Хозяина природы. Сухой скрежет за портьерой оборвался моментально. Будто сковороду с кипящим маслом резко сняли с огня. Эфа, собиравшаяся пружиной для смертельного броска в сторону стола полковника, внезапно замерла. Её плоская, треугольная голова медленно повернулась к зашедшему . И вместо того чтобы атаковать или броситься вглубь кабинета, тварь, словно ведомая невидимой, непреодолимой силой, медленно поползла прямо к Тэхёну. Она двигалась плавно, беззвучно, шурша чешуёй по бетону, пока не остановилась у самых носков его тяжелых армейских ботинок. Прямо там, у ног Тэхена, песчаная эфа послушно сложилась в идеальное, плотное кольцо. Её сильное, ядовитое тело крупно, судорожно трясло от перегрузки и парализующего леденящего арбуза Энигмы, но она не могла, просто физически не могла оторвать своих тёмных глаз-бусин от жёлтого, зловещего глянца в глазах Тэхёна. Она была полностью подчинена. Приручена одним лишь его присутствием. Тэ посмотрел вниз на змею, и его разбитые губы тронула едва заметная, пугающая улыбка... Полковник перевёл взгляд на вертикальные зрачки парня, криво ухмыльнулся одной стороной губ и тихо, с едва уловимой, чисто британской иронией произнёс: — Это похлеще хора полицейских в Сохо... Сказать, что я испуган и удивлён? И всё-таки я спрошу... Она... не кинется? — Скажем так, — Тэ посмотрел вниз на замершую у его ног эфу, и его разбитые губы тронула едва заметная улыбка . — Она больше не укусит. Она знает, кто я. Полковник медленно откинулся на спинку кожаного кресла. Сложные, многоходовые интриги министерства обороны сейчас казались ему детским лепетом. Перед ним стоял не Кристиан Ви под литерой «D». Перед ним стояла проснувшаяся, первобытная Энигма. Живое божество, которое подчинило себе саму смерть. Риччи аккуратно закрыл ящик стола с оружием, вытащил из нагрудного кармана дорогой шёлковый платок, вытер пальцы и заговорил уже совершенно другим, деловым тоном, без уставной мишуры: — Присаживайся, Ким Тэхён. Нам предстоит очень долгий разговор. И начнём мы его с твоего звонка в Сеул. Полковник неторопливо достал из внутреннего кармана формы свой личный, матово-чёрный спутниковый телефон в титановом корпусе. Защищённая линия связи, к которой не имел доступа ни один радар Легиона. Пошёл первый, длинный, вибрирующий гудок. Риччи, не отрывая холодного взгляда от вертикальных жёлтых зрачков парня, протянул мобильный Тэхёну прямо через полированное дерево стола, мимо замершей у ног эфы. — Держи.***
Исыль уже скрылся за дверью палаты, его шаги мягко затихли в коридоре, а в реанимационном боксе всё ещё держался этот плотный, почти осязаемый защитный кокон из хвои, грозы и леденящего арбуза. Чонгук лежал неподвижно, прикрыв глаза, и просто дышал этой безопасностью, которую Кланы Сеула выстроили вокруг него. "Вот он, мой звездный час, - Торн медленно подошел к кровати Гука , вытащил из кармана небольшую коробочку, взял дрожащими руками тонкий шприц и впрыснул содержимое в систему капельницы,- давай, Кроха, не подведи..." Оставленный на тумбочке личный аппарат Исыля завибрировал внезапно, с тихим, требовательным жужжанием нарушая тишину. Сынмин, который так и стоял у постели Бэмби, скользнул взглядом по экрану. На дисплее коротко и чётко горело: «Риччи». Вся железная выправка Главы Клана Кимов на долю секунды дрогнула. Под маской невозмутимого, властного альфы на мгновение прорезался отец — тот самый, который последние недели засыпал и просыпался с одной-единственной подсознательной судорогой страха за своего единственного альфу, теперь уже Энигму , заброшенного в раскалённый ад Африки. Сынмин, не колеблясь, протянул руку и взял телефон. Вспыхнувший зелёный значок соединения отозвался в динамике далёким, сухим треском военной спутниковой связи. — Омма! — голос Тэхёна ворвался в трубку мгновенно, срываясь отчаянной, звенящей нотой. Там, на другом конце земли, Тэ не думал о себе. В его сознании, перегруженном новым кодом, билась одна-единственная, выжигающая мысль. — Омма, это я, Тэтэ! умоляю, скажи мне, как Гук-и?! Он... он дышит?! Я чувствую... омма, скажи мне правду! Сынмин закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого родного, взвинченного до предела голоса. Он тяжело, шумно выдохнул в трубку, и этот выдох, сорвавшийся на глубокий, рокочущий бас, выдал его с головой — всю его сдерживаемую боль, всю его безумную отцовскую гордость и облегчение. — Живой, — хрипло, веско произнёс Сынмин, и его широкие плечи наконец-то едва заметно расслабились. — Живой... бродяга! На том конце провода, за тысячи километров от Сеула, воцарилась мгновенная, оглушительная тишина. Тэхён словно наткнулся на гранитную скалу. Он замер, судорожно втянув воздух, и сквозь помехи спутника до Кимовской палаты долетел его потрясённый, тихий шёпот: — Аппа?..— Тэхён выдохнул это так тихо, сквозь сухой треск спутника, словно у него там, на другом конце земли, на секунду перекрыло кислород от отцовского баса. — Тэтэ... Договорить Ким Сынмину не дали. Потому что на больничной койке внезапно ожил Чонгук. Руки у младшего Чона были заняты проводами и катетерами, дотянуться до стоящего у изножья кровати Главы Кимов он физически не мог, но у Бэмби,обнаружилась абсолютно свободная, здоровая и чертовски дееспособная нога. Больничное одеяло взметнулось, и Сынмину прямо в бедро ощутимо, настойчиво прилетела чонгукова пятка. Парень завозился на подушках, вытягивая шею в сторону телефона и отчаянно зашипел на всю палату, наплевав на присутствие собственного грозного отца Чэ Ра: — Тэ?! Аппа Сынмин! Это Тэ?! Дай сюда! Дай трубку-у-у! Чон Чэ Ра у двери прикрыл глаза рукой, беззвучно моля пусанских богов о терпении, а Ким Сынмин, едва удержав равновесие от этого неожиданного партизанского пинка снизу, ошалело посмотрел на Бэмби. — Чон Чонгук, отставить рукоприкладство, — шёпотом рявкнул Сынмин, пытаясь прикрыть динамик ладонью, но Тэхён на том конце провода этот родной, яростный и живой голос своего оленёнка, кажется, услышал даже сквозь помехи африканского Легиона. Глава Клана Кимов попытался сделать самое суровое лицо из своего арсенала, но на Бэмби, который только что буквально вернулся с того света, отцовский авторитет Кимов сейчас не произвёл вообще никакого впечатления. — Он мой ! — с такой наглостью, от которой у Чэ Ра у дверей дёрнулся правый глаз, отрезал Чонгук, сердито раздувая ноздри. — Отдай трубку! И Гук с чисто пацанским, уличным вызовом толкнул языком в щёку, глядя на грозного Ким Сынмина снизу вверх абсолютно без какого-либо пиетета. Мол, ты Глава Клана Кимов, конечно, аппа Сынмин, но Тэтэ — это моя территория, так что делись связью, пока вторая нога не подключилась. Там, на другом конце провода, сквозь сухой треск африканского спутника, Тэхён, судя по всему, отчётливо услышал этот короткий, яростный семейный клинч. Динамик аппарата Исыля выдал короткий, хриплый и такой знакомый, безумно счастливый смешок Тэ. Смешок человека, который прямо сейчас, посреди чужого кабинета, где у ног покорно скрутилась змея, окончательно понял: его оленёнок не просто выжил. Этот невыносимый мальчишка полон сил, качает права и уже строит самого Ким Сынмина. — Бэмби, — Сынмин честно попытался говорить спокойно, включив свой самый авторитетный, веский тон Главы Клана, но после чонгуковой пятки и пусанской наглости получалось как-то... не очень. — Я сначала выясню главное со своим сыном, а потом передам трубку тебе. Это не обсуждается. Чонгук, который до этого момента Ким Сынмина, в общем-то, искренне уважал и побаивался, сейчас закусил удила намертво. Тэтэ был на связи, Тэтэ дышал в динамик за тысячи километров, и делить его Бэмби не собирался даже с родным отцом. — Тогда и рожать от своего сына можете сами, — впервые в жизни так отчаянно и зубасто огрызнулся Гук. Его щёки мгновенно полыхнули густым румянцем, но упрямый, шальной взгляд он от Сынмина так и не отвёл. Сжёг мосты так сжёг, терять парню было уже нечего.— И это тоже не обсуждается! В палате Канов на секунду воцарилась такая мёртвая тишина, что Чон Чэ Ра у двери, кажется, вообще перестал дышать, осознавая, какой козырь его сын только что добровольно вывалил на стол Кимов. Ким Сынмин замер. В его хитрых, тёмных глазах альфы сначала промелькнуло абсолютное, безграничное ошеломление, которое уже через секунду сменилось таким искрящимся, торжествующим восторгом, что его феромон дорогого виски едва не выбил стёкла. Глава Клана хищно, до ушей ухмыльнулся, глядя на Бэмби. Он моментально просчитал всю выгоду этой подростковой угрозы. — Вот, значит, как мы заговорили? — Сынмин сделал широкий шаг к кровати, незаметно нажав на громкую связь, и протянул вибрирующий аппарат Исыля прямо к здоровой руке парня. — Держи! И запомни, ты мне это при свидетелях сказал, Бэмби. Обратно твоё «рожайте сами» я принимать не буду! Чэ Ра, ты слышал? Слышал, за язык его никто не тянул! Чонгук ловко перехватил телефон здоровой рукой. На секунду в палате повисла тишина, пока Ким Сынмин победно косился на Главу Чонов, безмолвно празднуя юридическое вхождение Бэмби в Клан Кимов. Но младший Чон позиции сдавать без боя не собирался. Наплевав на то, что его сейчас слышит вся палата и немного Африки, Гук вызывающе вскинул подбородок и выдал прямо в динамик такую железобетонную, святую правду, от которой у Сынмина ухмылка намертво присохла к губам: — Не переживай, аппа Сынмин, рожу! Может и не такого хитрожопого , как омега, которого носит омма Исыль, короче.. — И, даже не дав Главе Клана опомниться от такого святотатства в адрес Автора, парень с придыханием крикнул в трубку: — Алло, Тэтэ?! Чон Чэ Ра медленно приложил ладонь к лицу, шумно и обречённо молясь, чтобы Исыль не вернулся в палату прямо сейчас и не услышал эту чонгукову классификацию «омежек». А на громкой связи, сквозь тысячи километров африканских помех и сухой треск спутников, воцарилась точно такая же ошарашенная тишина. Ким Тэхён там, на чужбине, явно ожидал услышать от своего оленёнка всё что угодно после комы — слёзы, жалобы, признания в любви... но только не этот яростный демографический спор на тему «кто кого родит» с собственным отцом. — Бэмби??? — выдохнул в трубку Тэхён, и этот его голос, обычно такой контролируемый, сейчас сорвался, обнажая абсолютный, звенящий шок. Он не верил. Боялся поверить. — Тэ... Господи, Тэхё-о-он! — Чонгука наконец прорвало. Вся его минутная дерзость мгновенно испарилась, уступая место той самой отчаянной, накопленной за дни комы тоске. Он зарыдал навзрыд — громко, счастливо, до удушья, наплевав на то, что на него смотрят два самых могущественных альфы Сеула. — Не реви, — глухо, почти свирепо прорычал Тэ на том конце провода, хотя по звуку было слышно, что у него сердце вырывается из груди от этой бешеной, затопившей лёгкие облегчающей боли. Этот плачущий голос Бэмби сейчас был для него слаще любой музыки на свете. — Гук... — Тэээ... — Чонгук судорожно отнял телефон от уха и принялся размазывать слезы по щекам той самой, перебинтованной рукой, сердито шмыгая носом. Ему плевать было на боль, ему нужно было вывалить на своего альфу всё и сразу, пока связь не оборвалась. — Тэ, если бы не твой мелкий... Он... он такой... крутой Энигма, Тэ! Хоть и омежка-аа... — Бэмби, — голос Тэхёна в динамике прозвучал мягко, глубоко, но в нём явственно сквозила крайняя степень растерянности. Африканский спутник выдал короткий сухой треск, словно тоже пытался переварить услышанное. — Давай ты успокоишься, ладно? Малыш... о каком мелком ты говоришь? Чонгук на мгновение перестал шмыгать носом, зависнув с перебинтованной рукой у лица. До его головы только сейчас дошло, что его альфа на другом конце света вообще не в курсе последних семейных новостей Кимов и Чонов. Парень ошалело сморгнул остатки слёз и уставился на телефон, словно Тэхён мог увидеть его через экран. — В смысле — о каком?! — искренне возмутился Гук, и в его голос мгновенно вернулись те самые упрямые, наглые нотки. — О твоем брате, Тэ! Ну, омежка, которого омма Исыль носит! Омега энигма с ароматом арбуза во льду..! — Что?.. — глухо и совершенно рассыпающимся голосом переспросил Тэ сквозь помехи. — Омма... беременен? — Ааа, ты ж не в курсе! Омма Исыль, он беременен, да! Мы все ждем второго Энигму, ты ж первый! А омега — второй! Чон Чэ Ра у двери беззвучно, одними губами выдал глухое пусанское ругательство, понимая, что его Бэмби только что переписал всю мировую историю генетики в прямом эфире. — Ещё раз... — сквозь помехи долетел до странности тихий, ровный, но такой леденящий и звенящий голос Тэхёна, от которого стёкла в реанимационном боксе Канов едва заметно завибрировали. Новый Энигма в Африке непроизвольно выдал такую волну, что спутник в небе над Африкой жалобно пискнул. — Гук-и... Повтори. Омма... Торн застыл у стены. Прожжённый, циничный профайлер, видевший в этой жизни абсолютно всё, сейчас стоял с таким видом, словно Кланы Сеула только что взорвали под его ногами ядерную мину. Его аналитический мозг, перегруженный кодами и шпионскими штучками, выдал критическую ошибку. Генетика Кимов не подчинялась никаким формулам Торна. Тэхен, этот Кристиан Ви, улыбался, смотря на притихшую змею у своих ног. —Полковник... У меня будет брат! Омега-Энигма... Полковник Риччи, окончательно потеряв своё знаменитое британское хладнокровие под давлением этой невозможной новости, резко подался вперёд и бесцеремонно выхватил титановый аппарат прямо из рук парня. В динамике на громкой связи в Сеуле тут же послышался возмущённый, громкий голос Тэхёна: — Полковник, вы ж мне сами дали телефон, почему отбираете?! — Потому! — рявкнул Риччи прямо в трубку, напрочь забыв про лондонский этикет и уставной регламент. Он прижал телефон к уху так, словно от этого зависел исход мировой войны, и яростно задышал в динамик: — Алло! Это полковник Риччи! Где Исыль?! На другом конце провода, в реанимационной палате клиники Канов, Чонгук ошарашено моргнул. Какой ещё полковник? Какой Риччи? Бэмби только-только дорвался до своего Тэтэ, у него слезы на перебинтованной руке ещё не высохли, а тут какой-то посторонний иностранный дядька вклинивается в их личную жизнь. Парень сердито раздул ноздри и, наплевав на громкую связь и присутствие Ким Сынмина, Чон Чэ Ра и джентльмена из Лондона выдал в трубку со всей своей непосредственностью: — Аджосси, верните трубку моему Тэ! Почему вы мешаете нам общаться?! Вы там совсем, ало?! У Торна открылся рот и задергался глаз. Назвать Артура Риччи — человека, который держит в кулаке половину Африки, Европу и весь Легион— обычным корейским «аджосси»... А вот Ким Сынмин этот международный эфир уже не слышал. В его гениальной голове политика и главы клана внезапно замкнуло главные контакты. Слова Бэмби, пролетевшие мимо ушей в пылу демографического спора, вдруг вернулись и эхом бахнули по барабанным перепонкам. «...не такого хитрожопого, как омега, которого носит омма Исыль... мы все ждем второго Энигму... а омега — второй!» — Омега?.. — совершенно чужим, бесцветным голосом переспросил Сынмин в пустоту палаты. Глава Клана Кимов, державший в страхе половину Сеула, как-то странно, потерянно посмотрел на застывшего у двери Чон Чэ Ра. Затем его остекленевший взгляд переполз на Да Кёна. Последним в расширившихся зрачках Сынмина отразился Пак Су Хён, замерший с открытой фляжкой. И Ким Сынмин... медленно, с чисто кимовской, породистой грацией сполз по стерильной белой стенке прямо на пол, раскинув свои безупречные, дорогие брюки по линолеуму. Железный альфа Сеула официально покинул чат. — Тэ?.. — позвал Чонгук, сердито шмыгнув носом и не понимая, почему его альфа вдруг замолчал. — Это Риччи... — леденящим, чопорным тоном отозвался из Африки полковник, до крайности возмущённый тем, что его проигнорировали. — Аджосси, ну серьезно!? — моментально взвился Гук, и его голос зазвучал на всю палату так звонко, что Пак Су Хён невольно сглотнул. Чонгук грозно повёл здоровым плечом, полностью войдя в раж: — Вы мешаете мне говорить с моим парнем! Отдайте ему трубу! Или я попрошу его, а он Энигма, на минуточку! Знаете, что он с вами сделает?! В африканском кабинете Артур Риччи подавился воздухом. Его тонкие пальцы, только что безупречно поправлявшие воротник, судорожно сжали титановый корпус телефона. Угрожать Полковнику Легиона «разборками с парнем» — это был абсолютный, запредельный рекорд дерзости за всю историю Легиона. А Ким Тэхён рядом, судя по долетевшему из трубки глухому звуку, просто тихо уткнулся лбом в полковничий стол, содрогаясь в беззвучном, истерическом смехе. Его оленёнок был невыносим. И чертовски, просто абсолютно прекрасен. — Господи, Гук! — сквозь африканские помехи в динамике наконец прорвался глухой, содрогающийся от сдавленного смеха голос Тэхёна. Тэ судорожно сглотнул, косясь на полковника Риччи, который прямо сейчас с совершенно ошалелым видом пытался прикурить сигарету, начисто позабыв про уставной запрет на курение в штабе. — Это мой самый главный командир... Чонгук даже глазом не моргнул. Он упрямо вздернул подбородок, поудобнее перехватил телефон пострадавшей рукой и выдал в трубку такую сокрушительную фразу, от которой у Торна у стены окончательно дёрнулись обе брови: — А я твой самый единственный истинный омега, и что? В Африке полковник Риччи так и застыл с зажигалкой у лица, глядя на Тэхёна круглыми, абсолютно стеклянными глазами. Весь Легион замер. А в Сеуле, на больничном линолеуме клиники Канов, Ким Сынмин, кажется, даже в своём глубоком генетическом обмороке ментально зааплодировал этой железной чонгуковой логике. Наследника Клан Кимов получит просто отборного. — Гук-и, сынок, — Да Кён мягко, но настойчиво коснулся здорового плеча Чонгука. — Просто скажи Тэ, что с тобой теперь всё в порядке... — Омма!? И ты туда же? — Гук удивлённо округлил глаза. — И я, Чон Чонгук, — голос Да Кена мгновенно стал твёрже, обретая привычные децибелы главы семейства. Он сердито указал пальцем куда-то вниз, в район больничного плинтуса: — Ты посмотри, что ты натворил своим языком?! Чонгук послушно вытянул шею и заглянул за край кровати. Там Чон Чэ Ра и Пак Су Хён, кряхтя и тихо матерясь , как раз пытались отскрести от линолеума и поднять на ноги стокилограммового, абсолютно счастливого, но глубоко вырубившегося Ким Сынмина. Гук озадаченно моргнул и снова прижал трубку к уху: — Тэ, погоди... Тут аппа Сынмин сознание почему-то потерял... — Я бы тоже потерял, — внезапно раздался в динамике далёкий, глухой и бесконечно усталый голос полковника Риччи, который, кажется, наконец-то смог прикурить. Чонгук нахмурился и посмотрел на экран титанового телефона: — Аджосси? При чём тут вы вообще? И почему вы так нагло влезаете в наш разговор? — Молодой человек, — из угла палаты к постели Чонгука наконец-то мягко, но бесшумно выдвинулся Торн. Старик выглядел на удивление невозмутимо, словно грациозные обмороки Глав Кланов и международные скандалы на громкой связи происходили в его жизни каждый понедельник. Он вежливо склонил голову: — Можно трубочку, всего на пару секунд? Гук насупился, ревниво прижал телефон к груди, но под пронзительным, тяжёлым взглядом Торна всё-таки нехотя протянул ему аппарат. Мол, только попробуйте не вернуть моего Тэ. Торн спокойно взял титановый корпус, поднёс его к уху и, даже не меняя интонации, выдал в раскалённую африканскую саванну сокрушительную базу старого шпионского друга: — Артур, я наберу тебя минут через 10. Дай детворе поговорить. И Торн, не дожидаясь, пока на том конце провода полковник Риччи окончательно задохнётся от такого регламента, одним чётким движением отключил спикерфон, вернул аппарат в здоровую ладонь Чонгука и так же бесшумно отступил обратно к стене. В палате Канов, где Чэ Ра и Пак всё ещё пытались вернуть Ким Сынмина в вертикальное положение, снова зазвучал тихий, хриплый и самый родной голос Тэхёна. Шум палаты, кряхтение Чэ Ра и Пака, писк медицинских приборов — всё это вдруг мгновенно отдалилось, словно Чонгука накрыло тем самым тёплым, безопасным куполом, который они когда-то строили на двоих. Парень бережно, изо всех сил прижал титановый корпус к уху. Из динамика больше не фонило африканским плацем, там было только тихое, загнанное дыхание Ким Тэхёна. — Тэ... — теперь уже абсолютно спокойно, тихо и как-то по-взрослому глубоко продолжил Гук. Его взгляд, только что шальной и упрямый, стал прозрачным и бесконечно нежным. — Я видел тебя в том ущелье. И знаешь... я горжусь тобой. Мой Энигма. На том конце земли, в душном кабинете Легиона, Ким Тэхён судорожно втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы. Одно-единственное слово Бэмби — и вся та выжигающая, страшная вина, которая неделями крошила его изнутри, мгновенно осыпалась сухим пеплом к ногам. Тэ закрыл глаза, чувствуя, как внутри него, послушно сворачиваясь, затихает штормовой королевский Уд, уступая место чистой, звенящей любви. — Малыш... — глухо, срываясь на выдохе, отозвался Тэхён, и в этом голосе было столько накопленной тоски, что расстояние между Сеулом и Африкой просто перестало существовать. — Я так скучаю... Я так люблю тебя. Полковник Артур Риччи в шоке. Несколько бесконечно долгих секунд он просто смотрел на Ким Тэхёна, и в его прозрачных серых глазах впервые отразилось то, чего Легион не видел от него никогда — абсолютное охренение. В кабинете, заполненном штормовым королевским Удом, у ног парня всё ещё дрожала послушным кольцом песчаная эфа. А этот пацан, способный одним щелчком пальцев поднять бунт во всём гарнизоне, стоял с титановым телефоном в руке и улыбался самой дурацкой, шальной улыбкой на свете. Риччи медленно перевёл взгляд на змею, затем снова на Тэхёна. Тонкие пальцы полковника снова аккуратно поправили безупречный воротник формы. Весь его лондонский лоск, все многомиллионные тактические схемы сейчас трещали по швам перед этой дикой, невозможной генетикой Кимов. На планете существовал всего один зарегистрированный Энигма — и тот сейчас стоял в его африканском кабинете. А этот сумасшедший корейский род прямо сейчас, где-то в Сеуле, умудрился заделать на свет второго. Да ещё и омегу. Чистый, не поддающийся логике прецедент. В этот момент Риччи, вопреки всей своей штабной холодности, поймал себя на одной совершенно дикой, не уставной мысли: ему чертовски, просто до безумия захотелось лично посмотреть на аппу Тэхёна. На этого Главу Кима. Встретиться с ним где-нибудь в закрытом клубе в Лондоне, молча налить ему столетнего виски и выдать какую-нибудь международную звезду Героя за особые заслуги перед мирозданием. Потому что провернуть ТАКОЕ с Исылем — это было за гранью человеческих возможностей. Хотя, чему он удивляется, это же Автор... Полковник выдержал паузу, медленно откинулся на спинку кожаного кресла и тихо, с едва заметным, леденящим восхищением выдохнул сквозь зубы: — Омежка-энигма... Святые угодники. Ким Тэхён, ваша семья собирается монополизировать этот чёртов мир, или вы просто решили поиздеваться над уставным регламентом Иностранного Легиона? Исыль переплюнул сам себя...***
Мин Ёнджэ вышел из лифта на этаже реанимации Канов, и тяжёлые металлические двери сомкнулись за его спиной с глухим, стерильным стуком. Одиннадцать часов перелёта над океаном оставили на его лице лишь лёгкую тенистую усталость, которую не смог скрыть безупречно повязаный лондонский шарф. В руках он держал фирменную коробку из кондитерской, но мысли редактора были заняты совершенно другим — флешка в кармане. Мин вёз Исылю новости. И эти новости были не совсем приятными... Но стоило ему сделать два шага по прохладному коридору, как Ёнджэ замер. Навстречу ему шёл Исыль. Ёнджэ хватило ровно одного профессионального взгляда, чтобы мгновенно считать: с его другом за время с последней встречи произошло нечто такое, о чём он даже не догадывался. Исыль выглядел иначе. В его глазах, обычно скрытых за строгими стёклами очков, сейчас стояло какое-то странное, глубокое и почти мистическое сияние, в народе называемое ..придурью. На бледных от вечных бессонных ночей щеках горел непривычный, здоровый, живой румянец, а осанка казалась настолько царственной, что можно было подумать, что Ким Исыль метит на звание Император всея Корея... Но самое главное- запах... — Jacques Zolty? — Ёнджэ чуть склонил голову набок, изящным движением поправляя дужку очков, и замер, в упор разглядывая Исыля. Взгляд у редактора был цепкий, умный, не упускающий ни единой детали. — Ким , милый, ты ли это? Решил изменить своему каноничному Oud Wood от Тома Форда, с кубинским арбузным льдом? Исыль замер у дверей лифта, и на его губах заиграла та самая, едва заметная, фирменная ухмылка профайлера, которая обычно предвещала для собеседника полную капитуляцию. А под просторным джемпером Кроха-арбузная змейка от такого изысканного французского сравнения пришёл в абсолютный ментальный восторг! Мелкий паршивец, до этого умиравший от скуки под сердцем оммы, мигом сообразил, что этот приехавший омега — далеко не дурак. Кроха довольно зашевелил хвостиком в своём закрытом чате с Чонгуком, мысленно ставя лондонскому гостю жирный зачёт: «Опа! Хён, слышал?! Жак Золти! Куба! Парфюм! А этот омега умеет делать комплименты, мне нравится!» — Скажем так, Ёнджэ... — Исыль мягко, но уверенно перехватил друга под руку, увлекая его прочь от лифтового холла по коридору VIP-терапии. Его голос звучал ровно, глубоко, а в глазах плясали те самые опасные, живые искры. — В Сеуле сейчас такая погода, что старая классика Форда просто перестала справляться с нагрузками. Пришлось... обновить палитру. — Обновить палитру, значит... — негромко, с долей британского скептицизма повторил Ёнджэ, крепче сжимая в руке коробку из французской кондитерской. — Что ж, у тебя это получилось чересчур... монументально. От тебя веет такой ледяной свежестью, словно ты только что единолично переписал пару законов природы. — Почти угадал, — Исыль тихо, заливисто рассмеялся, останавливаясь перед тяжёлой дубовой дверью люксовых палат. — Но законы природы у нас сегодня переписывает совершенно другой человек. Наш Оленёнок Чонгук очнулся. Две недели комы после кастета Такеши. Но. Мелкий паршивец мигом сообразил, что приехавший омега чертовски умён. Крохе стало дико любопытно, и он, не долго думая, пробил ментальный вай-фай и без стука, бесцеремонно полез прямо в сознание Мин Ёнджэ. И тут наступил полный пиздец. Кроха планировал просто развлечься, но вместо этого его крошечный, зарождающийся разум Энигмы мгновенно затянуло в свежие лондонские файлы редактора. Мелкий считал ВСЁ: Визит холёного монстра в костюме цвета слоновой кости в кабинет Мин. Тот самый мёртвый, жестокий лёд, оставивший иней на стакане Ёнджэ, и фразу: «Лис никогда не сможет изменить свою кровь». И самое страшное — содержимое флешки в кармане пиджака. Швейцарскую запись, где биологические родители Исыля буднично обсуждали, как выкинули его в восемь лет в академию Освальд как «бракованный омежий хлам», а теперь вернулись из мёртвых, чтобы задушить Сказки К И и отжать права на «Лиса и Оленёнка». Внутри Крохи что-то щёлкнуло. Леденящий арбузный аромат в коридоре на секунду стал настолько плотным, что у Ёнджэ едва не запотели стёкла очков. Защита оммы Исыля включилась на абсолютный максимум. В крошечной голове нерождённого Энигмы намертво зафиксировалась идея фикс. Эти лондонские живые трупы думали, что Лисенок один? Они думали, что их гнилой, эгоистичный лёд сильнее? Кроха принял вызов. Живые мертвецы ещё не знали, какое оружие четвёртого поколения ждёт их в Сеуле. Исыль толкнул дверь, являя миру весь масштаб сеульского семейного ажиотажа: — Заходи, Ёнджэ. Я ... я что-то пропустил? — непривычно растерянно спросил Исыль, переводя взгляд с сидящего на полу своего альфы на Мин Ёнджэ,— Сынмин-а... что с твоим лицом? «Ты же сам мне сказал, что будет альфочка?!» — Сынмин даже не заметил, как этот его дикий, панический вопрос остался внутри, прозвучав чистой ментальной волной, направленной на мужа. Он смотрел на Исыля округлившимися глазами, чувствуя, как по спине катится холодный пот. Исыль ответил так же мысленно — спокойно, глубоко, с той самой едва заметной ухмылкой, от которой у Сынмина всегда перехватывало дыхание: «Да, и я не отказываюсь от своих слов... Я был уверен, дорогой, что внутри меня альфа!» « Так.. а с этого места подробнее, - в голове Исыля и Сынмина появился третий, писклявый голосок,- Альфочку он хотел.? Чтобы в горах драться ? Обойдёшься. Омега я.!» Сынмина прошибло током. Он замер посреди палаты как вкопанный, диким взглядом сканируя Исыля. «Мой сын омега... Третий омега в семье... !» — мысленно взвыл Глава Клана, окончательно теряя остатки альфьего контроля под этим тройным перекрёстным допросом. «Твой сын омега-энигма, это большая разница, Сынмин!» — строго осадил его Исыль, ментально прижимая к месту и одновременно сдерживая внутренний смех от того, как Кроха ловко строит их грозного отца. «Вот именно, омма, объясни этому агроному разницу!» — тут же поддакнул Кроха, ментально крутя аппе дули .— «Я Омега-Энигма. Вершина пищевой цепочки. Так что завязывай бледнеть, Ким Сынмин, и гордись!» Ноздри Сынмина хищно вздрогнули. Шок в его голове медленно, но верно начал уступать место какому-то абсолютно безумному, первобытному, истинно кимовскому восторгу. Природный виски в его крови вспыхнул с новой силой. Сынмин обвёл палату потяжелевшим взглядом, и на его бледное лицо медленно выползла дикая, хищная и пугающая ухмылка собственника. «Знаешь что, Исыль?» — Сынмин мысленно рявкнул на всю их тройную ментальную волну так, что у Исыля на секунду потеплело в груди. — «Я хочу этого омегу! Ни у кого никогда такого не было, а у меня есть! И я его уже люблю, не смотря на вторичный признак!» «Красавчик Сынмин! Зачет, аппа!!!» Исыль в реальности тихо, заливисто рассмеялся на всю палату, заставляя всех испуганно вздрогнуть, и мягко перехватил Сынмина за широкие, напряжённые запястья: — Ну, потерпи, милый... как минимум пять месяцев ещё. Мин Ёнджэ, который всё это время стоял у стола, и пытаясь увязать воедино безумную улыбку Ким Сынмина, хохот Исыля и общую звенящую тишину палаты, наконец не выдержал. Его строгое лондонское занудство потребовало банальной логики. — О каких пяти месяцах ты говоришь, Исыль? — вежливо, но настойчиво вклинился в разговор Ёнджэ, поправляя дужку дорогих очков. — У вас какой-то новый издательский контракт на осень, о котором я не знаю? В ту же секунду в черепной коробке редактора раздался такой оглушительный, леденящий арбузный щелчок, словно в его изысканный британский мозг без предупреждения закинули кусок льда. «Здрасьте, забор покрасьте! Приехали! — оборачивается ментально Кроха, лениво потягиваясь под сердцем Исыля и бесцеремонно взламывая очередной уровень чужого сознания. — Омма? Этот господин не в курсе? Серьезно? Он притащил через океан целую флешку швейцарского компромата на живых мертвецов, а сам до сих пор думает, что мы тут английский чай обсуждаем?!» Ёнджэ резко побледнел, его рука с коробкой французских пирожных заметно дрогнула. Породистый лондонский омега застыл на месте, во все глаза уставившись на Исыля, потому что этот наглый, звонкий и пугающе сильный детский голос прозвучал прямо у него в висках. Ким Сынмин, поймав очередную ментальную раздачу от змейки, лишь утробно, хищно хмыкнул, окончательно признавая, что его мелкий омежка-Энигма — это ходячее оружие массового поражения. «Не пугай гостя, змейка», — мысленно, с явным удовольствием хмыкнул Сынмин, впервые в жизни одобряя то, как его ребёнок строит чопорных иностранцев. Ёнджэ замер. Но лондонскому гостю много думать не надо было. Его тренированный, острый ум за долю секунды прокрутил весь этот безумный ассоциативный ряд: ментальный наглый голосок в висках, фраза про «ещё пять месяцев», сияющие глаза Исыля и то, как его природный, каноничный аромат чёрного дерева в купе с удом резко, можно сказать, прямо на лету переобулся в этот леденящий арбузный шлейф. Пазл в голове редактора сошёлся с сухим, идеальным щелчком. Ни один мускул не дрогнул на лице Мина. Изящно, чисто механическим, отточенным жестом поправив очки на переносице, Ёнджэ посмотрел прямо на притихшего Исыля и ровным, уверенным голосом выдал: — Вы ждете малыша!!! В реальности палата Канов снова погрузилась в немую сцену. Ким Сынмин, поймав этот гроссмейстерский ответ от лондонского родича, лишь утробно, хищно хмыкнул, окончательно признавая, что этот омега-редактор чертовски хорош. «Бинго! — Кроха внутри довольно захлопал ментальными ладошками, сворачивая свои арбузные радары. — Всё, мне нравится этот омега.» — Энигму, Ёнджэ-ши, — добавил Гук, — Как мой Тэтэ... А вот теперь Мин Ёнджэ понял, что он вообще ничего не понял. Весь его лондонский аналитический лоск на секунду треснул, уступая место чистой, искренней растерянности. — Тэтэ доминантный альфа, Гук-и, — как можно мягче произнёс редактор, осторожно глядя на младшего Чона. В его умной омежьей голове промелькнула вполне логичная мысль: у мальчика после удара железным кастетом в висок всё-таки немного поехала крыша, путает реальность со сказками Автора. — А, не... — легкомысленно отмахнулся Гук. — Это он две недели назад был ещё просто альфой доминантом. До Легиона. Мин Ёнджэ медленно, словно деревянный, повернулся к Исылю. Тот стоял, абсолютно спокойно прижимая ладонь к животу, а в его глазах плясали те самые опасные, глубокие ведьминские искры Автора, который точно знает, чем закончится эта глава. Тогда Мин перевёл ошалевший взгляд на Ким Сынмина. Глава Клана сидел монолитом, и его хищная ухмылка собственника только подтверждала этот безумный, невозможный расклад. До лондонского редактора наконец дошёл весь чудовищный масштаб сеульской катастрофы. Исыль не просто выжил сорок лет назад. Он переписал саму реальность. — Тэ в Легионе?.. — Мин Ёнджэ судорожно сглотнул, чувствуя, как у него отнимаются ноги, а шёлковый шарф начинает душить. — Ты это сделал, Исыль? Ты... ты свёл альтернативную и реальную жизнь... в одну? Ёнджэ лихорадочно, почти в панике обернулся, глазами ища у дверей Пак Су Хёна с его спасительной флягой и контрабандным кубинским ромом. Ему срочно, прямо сейчас нужно было выпить, чтобы не упасть в обморок. Посмотрев обратно на Исыля, от которого веяло торжествующим арбузным льдом , Мин сипло выдохнул: — Ведьма... Я всегда это тебе говорил... А под джемпером Кроха-арбузная змейка довольно заворочался, ментально аплодируя , от такого грандиозного семейного эффекта. « Ну всё, омма, дядя Мин официально сломался, несите нового! Зато про двух старых пердунов в Лондоне он уже даже не вспоминает. Пак, ну налей ты ему уже , а то у омеги сейчас очки упадут!» В ту же секунду из темноты дверного проёма бесшумно вынырнула татуированная рука Пак Су Хёна. С лицом всё того же невозмутимого каменного сфинкса начальник охраны Кимов изящно передал побледневшему лондонцу ту самую, только что дозаправленную серебряную фляжку. Ёнджэ схватил её как спасательный круг, сделал глубокий, судорожный глоток чистого семилетнего Havana Club и затих, привалившись плечом к косяку и пытаясь вернуть способность дышать. Чон Чэ Ра, огромный, суровый альфа, осторожно покосился на застывшего с флягой редактора, а затем на цыпочках подошёл к кровати сына. Склонившись к Чонгуку, Глава Клана Чон испуганно и тихо, самым интимным шёпотом просипел ему на ухо: — Сынок... с Мином так нельзя. У него же сейчас инфаркт от твоей новости о Легионе случится. Редактор изящно, но очень медленно поправил очки и заговорил — тихо, сухо, словно зачитывал приговор старой реальности: — Энигма... — Мин перевёл взгляд с Исыля на Сынмина, и его голос дрогнул от этого архивного, исторического веса. — По последним данным переписи населения Земли, нет ни одного упоминания о Первых... лет так... сто пятьдесят. 150 лет тишины — и вот они, два новых Энигмы, один из которых прямо сейчас сидит под сердцем Исыля Ёнджэ сделал ещё один короткий, судорожный глоток из фляги Пака, чувствуя, как кубинский градус наконец-то возвращает ему способность мыслить логически. Он медленно опустил флягу, и его взгляд, полный профессионального скептицизма, намертво пригвоздил Главу Клана к стене. — ...Но позвольте спросить, как? — теперь уже Мин Ёнджэ смотрел на Сынмина в упор, требуя ответа у первоисточника этого безумия. Ким Сынмин, чей феромон виски после ментальной взбучки от Крохи уже вовсю праздновал мировое господство, лишь вальяжно повёл широкими плечами. На его породистое лицо выползла та самая, чисто мужская, издевательская ухмылка. — Ёнджэ, тебе популярно объяснить, как получаются дети? — подмигнул Сынмин, явно наслаждаясь тем, как лондонский эстет пасует перед суровыми сеульскими реалиями. Но Ёнджэ на эту альфью провокацию даже не поморщился. Он лишь изысканным жестом снова поправил очки, и в его голосе прорезался холодный, стальной тон главного редактора, который привык разносить в пух и прах бездарные рукописи: — Как дети получаются, я ещё не забыл, Ким Сынмин. Но как у вас... — Мин выразительно ткнул пальцем сначала в Исыля, а потом в самого Главу Клана, — один из которых — доминантный омега, а второй — классический альфач... Как у вас получились Энигмы?! В палате Канов снова наступила тишина, но на этот раз — предвкушающая. — Слышал, как тебя назвали? Аль-фач! Классический! Омма, слышал?! Всё, дядя Мин — мой кумир.- Куражился кроха. Но Исылю сейчас было абсолютно не до смеха. Если Ким Сынмину весь этот дворовый сленг, которым Кроха вовсю сыпал в их ментальном чате, чертовски нравился ( мелкий омежка за пару минут в отключке Гука умудрился полностью обчистить его лексикон), то Исылю, как Автору, вся эта базарная лингвистика претила до глубины души. Его безупречный литературный вкус просто кровоточил от Крохиных «жемчужных россыпей». — Я тебе рот с мылом вымою, обещаю! — внезапно, на всю палату рявкнул Исыль, сощурив свои опасные лисьи глаза и в упор глядя... куда-то в район собственного живота. Мин Ёнджэ от этого внезапного яростного выпада аж вздрогнул, едва не пролив остатки рома на свой безупречный лондонский наряд. Он растерянно моргнул, переводя ошалевший взгляд на друга. — Мне?.. — искренне удивился Ёнджэ, изящно прижимая ладонь к груди. — Это за то, что я при Бэмби сказал, что ещё помню, как делаются дети? Исыль, помилуй, я же сугубо в научных целях! Чэ Ра закашлялся, а Ким Сынмин согнулся пополам, беззвучно, до слёз хохоча над тем, как лондонский редактор попал под горячую руку (а точнее, под горячую ментальную железу) Автора. «Айщ, омма, полегче! Какой рот, какое мыло?! Я Исток, мне положено по статусу! Аппа Ким, скажи ему!» — обиженно запыхтел в головах Кроха, но на всякий случай затих под сердцем Исыля, понимая, что с разгневанным родителем-профайлером шутки плохи .
