Вне времени и чести

Помещение, в которое они пробрались, напоминало величественный зал. Высокие своды уходили вверх к узким окнам под самым потолком, расположенным так, чтобы ни одна жертва не могла до них дотянуться. В витражах издевательски играли красками прекрасные ангелы и нимфы, чьи безмятежные лики взирали на маленьких узников. Купол венчали те же изображения божественных помощников. В центре зала стройными рядами стояли более тридцати стульев. На них сидели дети — чистенькие, в белых одеждах, но совершенно неживые, с пустыми взглядами. Вдоль стены тянулся длинный стол, уставленный едой и кувшинами, над которыми висело приторное марево. Напарники подошли к массивному деревянному чудовищу на четырех ножках, и резкий, удушливый аромат трав ударил в нос, вызывая тошноту.  Вив заглянул в медный котел и увидел бурую жижу. Родерик вновь посмотрел на белокурого мальчика: ребенок глядел в пустоту, полностью утратив волю из-за этого варева. «Щит» слышал ядовитое бурчание сбоку от себя: — Это не алхимия. Это домашняя кулинария по паршивой поварской книге, — Родерик поморщился и продолжил распекать неумелых мастеров: — Наставник вырвал бы автору этого «рецепта» руки просто из чувства эстетического милосердия. Вивиан, бросив короткий взгляд на тяжелую дверь, стремительно направился в угол зала, где за высокой ширмой скрывался большой таз с водой и стопки свежей одежды, в этом они убедились раньше.  Родерик, тяжело опершись на край ростового щита, не стал следовать за ним. Он лишь мельком подумал, что магу необходимо смыть с лица дорожную пыль и следы своего «спектакля», прежде чем они двинутся дальше. Пока темный маг был скрыт, Хёрст подошел к ближайшему стулу, на котором сидел рыжеволосый мальчик с конопушками.  Родерик всмотрелся в пустые серые глаза ребенка и попробовал легонько похлопать его по плечу своей массивной перчаткой. Мальчик не отреагировал — он продолжал неподвижно смотреть в затылок стоящему впереди ребенку, словно заведенная и брошенная кукла. В этот момент в правом глазу Щита что-то зашипело, и мир начал стремительно темнеть. «Линза», — запоздало вспомнил Родерик, чувствуя, как его подавленная аура Бастиона наконец прорвала плотину.  Хёрст с рычанием сорвал с лица остатки магии. Линза, не выдержав давления его антимагического фона, окончательно помутнела и начала плавиться прямо на роговице, обжигая веко. Он отшвырнул бесполезный кусок обожженного стекла и вытер выступившую от едкого дыма слезу. — Тупоголовый идиот, — донесся из-за ширмы голос Вивиана. Но это уже не был тонкий голосок ребенка. Голос стремительно грубел, обретая свои настоящие, низкие, бархатные и вибрирующие баритональные ноты. — Этот артефакт стоил мне трех дней расчетов, а ты превратил его в шлак просто потому, что не умеешь контролировать собственный «выброс». — Хватит болтать, Архитектор! — рыкнул Родерик, сдирая с лица остатки стекла. — Нам нужно торопиться! Не дожидаясь ответа, Хёрст наотмашь ударил по ширме. Тяжелая конструкция с грохотом рухнула, подняв облако пыли. — Ты решил прибить меня, не дожидаясь храмовников? — Вивиан даже не вздрогнул. Перед Родериком стоял настоящий Вивиан. Без магической маскировки он казался пугающе бледным, почти прозрачным. Часть его лица и тела попали в полосы света от витражей, раскрашивающих его яркими тонами, но даже они, казалось, пасовали перед магом, словно краски приглушили свою яркость, не смея соперничать с его природной бледностью. Маг был высокий, хотя и ниже Родерика на голову. Он стоял в привычных черных штанах и темно-синей, почти черной рубашке. На бедре был закреплен сегментарный клинок — смертоносное творение его собственной алхимии и механики. В этот миг маг как раз поправлял рукав, и Родерик успел увидеть его обнаженное левое запястье. Прямо там, где под тонкой кожей пульсировали вены, четко проступали пять родинок. Они складывались в безупречный, пугающе знакомый символ, который Хёрст видел лишь в секретных родословных архивах Империи. Родерик замер. Антимагия внутри него вздыбилась, почуяв нечто запредельно опасное — этот знак не принадлежал простому магу.  Вивиан медленно поднял взгляд. Его глаза, черные и холодные, вспыхнули ледяной яростью и проследили за взглядом имперца. На мгновение Второй Бастион Империи и Архитектор Катастроф застыли, разделенные тайной, которая могла в одночасье превратить их союз в пепел. Вивиан почти лениво спустил манжету, застегнул пуговицу и произнес бархатным, переливающимся голосом: — Что такое, радость моя? — пропел он, и в этом звуке было больше яда, чем в любом зелье. — Бесит осознавать свою никчемность? Решил, что если сломаешь ширму, то станешь значимее в этой схеме? Твоя несдержанность выжрала наше время, а аура превратила линзу в шлак. Настоятель будет здесь через десять минут. — Ты... — начал Родерик, делая шаг вперед. Вивиан шагнул навстречу, вынуждая Хёрста замерть под его ледяным взглядом. Он принялся неспешно натягивать перчатки, туго затягивая ремешок на левом запястье, словно запечатывая увиденную Родериком тайну под слои кожи и ткани. — Всегда знал, что имперские псы ни на что не годны, — вкрадчиво продолжил он. — Вместо того чтобы позаботиться об этих птенчиках, ты любовался моей скромной персоной. Твоя забота о них прямо-таки трогательна. Вивиан замер вплотную к напарнику, глядя снизу вверх в его онемевшее лицо. — А знал ли ты, мой сладенький, — яд буквально стекал с его губ, — что именно твой «божественный» император решил утилизировать тебя об меня? Устранить, распылить воспоминание о тебе как о ком-то значимом. Где ты провинился, Родерик? Или что такое ты знаешь про него, раз он решил тебя уничтожить? Подумай об этом на досуге. А сейчас — прекращай стоять соляной статуей, если только не решил пополнить собой местную скульптурную галерею. Прочь! Последние слова Вивиан умудрился произнести шепотом. Но стены Храма извратили этот звук, усилили его и разнесли под самый потолок. Голос Архитектора набатом отозвался в черепе Родерика, резонируя с его антимагической аурой. Хёрст замер, чувствуя, как слова мага выжигают в сознании остатки верности короне. Вивиан только что превратил его священный долг в злую шутку, а его самого — в расходный материал, от которого избавились, как от старой ветоши. Пока Родерик боролся с этим ментальным параличом, несмотря на близость Хёрста, Вивиан с усилием сделал короткий пасс. Дети, сидевшие до этого как восковые куклы, синхронно вздрогнули. Их взгляды обрели пугающую осмысленность; они начали подниматься со стульев, словно марионетки, которым наконец натянули нити. И тут в стекло под потолком с резким, сухим стуком врезался белый голубь. Птица отчаянно билась в витраж, пачкая безмятежные лики ангелов кровавыми разводами, пока чьи-то черные когти внезапно не прошили хрупкое изображение насквозь. Они вонзились в грудь голубя, сминая белые перья, и рывком утянули окровавленное тельце обратно в серую мглу снаружи. Белые перья вперемешку с крошечными осколками витража полетели вниз, прямо на Вивиана. Стекло, разбиваясь о его магический щит, превращалось в переливающееся крошево, создавая вокруг мага ореол из ярких бликов, похожих на колючий снег. В этой сверкающей метели Родерика и Вивиана на мгновение разделили несколько пушинок, окрашенных свежей алой кровью. — Время закончилось, — донесся голос Вивиана. Его рука в перчатке ударила по одному из камней, и кажущаяся монолитной стена явила темный зев прохода. Сквозь стеклянную изморозь его лицо показалось Родерику призрачным, словно Архитектор внезапно скрылся за завесой ледяной мглы. Лишь ядовитый, хлесткий тон напомнил, что этот «призрак» всё еще здесь: — Настоятель пришел за десертом. Веди их в туннель. Живо! Родерик не стал спорить. Слова об «утилизации» всё еще гудели в его голове, но сейчас перед ним были дети, чьи жизни зависели от крепости его спины. Он с грохотом опустил край ростового щита на пол, указывая детям направление. — Быстрее! — рявкнул он, и этот крик, полный подавленной ярости, окончательно разрушил мертвую тишину зала. Хёрст двинулся первым, увлекая безмолвных детей к открывшемуся проходу. Каждое движение Бастиона теперь было подчинено одной цели — спасению, но внутри него уже начал тикать счетчик новой войны: против Империи, которая предала его еще до того, как он об этом узнал. *** Вивиан наблюдал за тем, как хвост колонны скрывается в зеве туннеля. В самый последний миг один из детей — щуплый мальчишка, замыкавший строй, — обернулся. Он посмотрел на мага с такой непередаваемой, почти взрослой горечью, словно прощался навсегда. Вивиан внутренне вскипел, готовый возмутиться этой неуместной сентиментальностью, но гнев внезапно застрял в горле. Взгляд ребенка вскрыл пласт памяти, который Архитектор годами держал под запретом. Разум услужливо подбросил образ из самого глубокого архива памяти: маленькие ладони, пахнущие пылью и сахаром, доверчиво тянутся к нему. Радостный голос, захлебываясь, докладывает: «Вив, смотри! Тетя дала пирог и яблоко! Это тебе!». Солнечная улыбка, от которой тогда, в прошлой жизни, в груди становилось тесно. Вивиан резко, почти грубо нажал на скрытый камень. Стена с лязгом и сухим щелчком встала на место, отрезая его от Родерика и детей. Он не выдыхал — он отсекал этот эмоциональный шум, как отсекают гнилую конечность. Его пальцы, всё еще помнящие тяжесть того призрачного яблока, теперь привычно легли на эфес сегментарного клинка, возвращая в настоящее. Он вскинул голову к разбитому окну. Там, где когти твари разбили витраж, небо казалось серой раной. Губы Вивиана начали подергиваться. Это не была улыбка радости — это был оскал инженера, который нашел идеальную точку для обрушения всей конструкции. Вивиан замер, прислушиваясь к звуку шагов за дверью, но его взгляд на мгновение зацепился за острый осколок стекла, застрявший в щели между плитами пола. В гранях разбитого витража опасно сверкали отблески магических ламп, и там, прилипшее на запекшейся крови голубя, дрожало перо. Оно почти полностью утратило свой белый цвет, пропитавшись багрянцем до самого стержня. «Нет», — холодно отметил про себя Вивиан, присмотревшись внимательнее. Белыми остались только самые края, крошечная каемка, которую лениво теребил сквозняк, гулявший по залу. Это перо было пугающе похоже на него самого. У него осталось слишком мало «белых краев», чтобы скармливать их своей хищной Тьме. Для неё вполне хватит воспоминаний похуже. Взгляд, усиленный магией, пронзил дубовую толщу двери. Он видел, как нетерпелив Настоятель, как пульсирует его жадность. — Как ты хочешь пополнить мою бездонную пустоту, старик... — прошептал Вивиан, и его губы тронула ледяная усмешка. — Ну что же, двери открыты. Здесь для всех вас найдется место. В этот момент замок щелкнул. Вивиан выпрямился в центре зала среди призрачных иллюзий детей, его зрачки расширились, стирая грань между человеком и монстром. Маскарад был завершен. Глава Храма входил в свои владения, не подозревая, что теперь это — план его собственной гибели. Двери зала послушания распахнулись с тяжелым стуком. Настоятель Марк вошел, уже приготовив слова властного утешения для «дара небес», но замер на пороге, сраженный видением, которое не чаял встретить в подлунном мире. Сердце старика пропустило удар. Невольно рухнув на колени, он начал яростно шептать молитвы. Перед ним в самом центре помещения явилось Божество. Оно сидело в окружении детей, чьи лица теперь светились безмятежными, счастливыми улыбками. Казалось, они погружены в священный сон, но Марк был уверен: Божество приняло их жертву, выпив души до дна. Неужели тот грязный мальчишка из леса действительно был проводником воли Семи? На секунду Настоятель испугался собственной слепоты, но величие представшей силы быстро выжгло остатки сомнений. Существо выглядело пугающе прекрасно. Белоснежная тога, простые сандалии, а глаза скрыты плотной шелковой лентой. Над его головой пульсировал нимб из чистого золота, в центре которого горел Единый Знак — символ, объединяющий лики всех Семи Богов. Храм проповедовал Семерых, но Марк знал: по сути это один Бог с разными лицами. И сейчас перед ним предстала его самая темная, карающая ипостась. Настоятель чувствовал, как сгустились тени, как сам воздух в зале стал плотным и горьким. Его тело сотрясалось от первобытного страха перед мощью этого воплощения. — Ты... ты пришел принять наши труды? — прохрипел Марк, не смея поднять глаз. Вивиан, скрытый под личиной Божества, лениво склонил голову набок. Сквозь плотную ткань ленты он видел каждое движение Настоятеля — его жадность, фанатизм и близость его смерти. Для Вивиана это было высшей формой иронии: Марк так жаждал «дара небес», что с готовностью принял за него Архитектора, пришедшего превратить его Храм в руины. — Созови паству, — голос Божества, усиленный магией и акустикой, дрожал от скрытой мощи. — Рай земной близок. Пусть каждый, кто жаждет очищения, предстанет предо мной в Общем Зале. Марк, рыдая от экстаза, бросился выполнять приказ. Вивиан переместился в главный зал, где на белоснежных стенах были вырезаны сцены деяний Семиликого бога. В центре на постаменте возвышалось филигранно выполненное кресло настоятеля с массивными подлокотниками и мягким сиденьем. Архитектор занял его, словно законный трон. Спустя считанные минуты помещение заполнилось сотнями людей. Храмовники, послушники и стражники с эмблемами «Расколотого Грифа» на рукавах падали ниц перед существом в белой тоге с золотым нимбом. Вивиан медленно обвел зал взглядом из-под шелковой повязки. Он видел не людей, а магический чертеж, который готовил с того самого момента, как переступил порог. Его пентакли, расставленные по всему Храму, уже давно отравляли их разум, истончая грань между собственной волей и наведенным фанатизмом. — Дети мои! — воззвало Божество, и нимб над его головой вспыхнул ослепительно-белым светом. — Плоть — это темница. Тот, кто сокрушит свое земное тело сейчас, обретет вечный покой в чертогах Семерых. Рай открыт для тех, кто не побоится крови! То, что произошло дальше, не поддавалось человеческой логике. Млады и стары, женщины, мужчины и даже дети — все они, подстегиваемые магическим резонансом пентаклей, начали исступленно лишать себя жизни. Те, у кого были клинки, вонзали их в себя с улыбками блаженных. Те, кто был безоружен, впадали в агонию, терзая плоть руками. Один из молодых послушников закричал, не найдя способа прервать путь, и тогда Божество почти ласково указало пальцем на пол. — Земля примет тебя, дитя. Мальчишка с безумным воплем начал биться головой о каменные плиты. Раз за разом, с пугающей силой, пока кость не хрустнула и пол не окрасился в багряный. Зал наполнился звуками разрываемой плоти и молитвенным шепотом умирающих. Вивиан обвел помещение холодным взглядом, и его взор замер на небольшом островке жизни посреди бойни. Маленькая девочка не улыбалась и не пела — она плакала, вжимаясь в подол матери. Мать же, с глазами, в которых полыхал экстаз обещанного «рая», уже занесла над дочерью обломок ритуального ножа. Она хотела «спасти» свое дитя, увлекая его за собой в небытие. Вивиан в своем ослепительном облачении сделал шаг вперед. Голос его, подобный удару набатного колокола, заставил женщину замереть: — Остановись. Этому чаду путь в Рай заказан. Её душа еще слишком тяжела для небесных чертогов. Нет страшнее участи, чем остаться одной в мире греха, и это — её бремя. Мать, ослепленная видением, с благоговейным ужасом отпрянула. Она приняла это как высшую кару для дочери и непреложный приказ для себя. С безумной улыбкой покорности она прошептала молитву и одним резким движением перерезала себе горло. Вивиан оказался рядом прежде, чем тело женщины коснулось пола. Он перехватил ребенка, прижав его к себе, и накрыл глаза девочки ладонью. Его пальцы на мгновение засветились мягким лазурным светом. Это не была атака — Архитектор ювелирно усыплял сознание ребенка, стирая последние секунды памяти. Он должен был убедиться: когда ищейки Сыска найдут выжившую, она не сможет вспомнить того, кто скрывался за маской милосердного бога. Массовое безумие превратило Храм в скотобойню, где жертвы сами подставляли горло под невидимый нож Архитектора. Зал наполнился звуками, от которых сама материя здания казалась оскверненной. К молитвенному шепоту примешались хрипы умирающих и влажное, булькающее клокотание — это те, кто уже вскрыл себе горло, пытались выдохнуть сквозь залитую кровью гортань. Воздух стал тяжелым, липким; к терпкому аромату трав примешался густой металлический запах и смрад смерти. Внезапно под сводами раздался звон главного колокола. Он ударил всего один раз — гулко, тяжело, словно само здание испустило последний вздох. И сразу после этого воцарилась абсолютная тишина. В ней особенно отчетливо было слышно, как кровь, стекающая с алтаря, мерно бьет о каменные плиты: кап... кап... кап… Зал превратился в багряное месиво, но над этим хаосом возвышалось массивное кресло Настоятеля — единственное место, которое не успела запятнать хлещущая кровь. Вивиан осторожно перенес спящую девочку туда и усадил в глубокое сиденье, обитое тяжелым бархатом. — Спи, маленькая деталь, — прошептал он. Он накинул на плечи ребенка дорогую шелковую ткань, укрывая её от холода и ужаса этой комнаты. Девочка спала, и в этой почти стерильной тишине, нарушаемой только звуком капели, её дыхание казалось единственным правильным звуком в мире. Архитектор смотрел на неё без жалости, скорее с холодным признанием факта. «Лишь те, кого еще не успели отравить этой ересью, имеют право на жизнь, — подумал он, и его губы тронула кривая усмешка. — Забавно. Мы — люди, изуродованные собственными пороками до неузнаваемости, — с каким-то упорством пытаемся учить чистоте тех, кто с ней родился. Мы калечим их, называя это воспитанием». Кап... кап… кап… Вивиан замер у разбитого витража. Этот ритм казался ему идеальным метрономом, отсчитывающим память по тем, кого эти ублюдки успели забрать до его прихода. Он медленно снял повязку, открывая глаза, в которых не осталось ничего человеческого. — Плохая это идея... — прошептал он, глядя на свое отражение в осколке стекла, где его бледное лицо двоилось и ломалось на острых гранях. — Рисовать свой истинный облик везде, где его может увидеть враг. Он посмотрел на Настоятеля. Тот лежал у его ног, судорожно вцепившись в золотой крест; в его широко открытых глазах застыл немой вопрос. Вивиан тонко улыбнулся. Уходить с пустыми руками, когда перед ним лежал ключ к тайнам этого проклятого места, было бы вульгарным дилетантизмом. Он присел на корточки перед Марком, стараясь не запачкать полы плаща в багряной, растекающейся луже. — Твоё личное имущество больше не имеет значения, Марк, — прошептал Вивиан, изучая остекленевший взгляд покойного. — В моей бездне — общая казна. А ты, как видишь, теперь просто корм. Хоть что-то полезное сделаешь: удобришь эту историю своей гордыней. В его голосе не было злобы, только пугающая констатация факта. Точными, лишенными суеты движениями он обшарил сутану, извлекая кошель и запечатанные свитки. Прежде чем покинуть зал, Вивиан внес последний штрих в свою композицию. Он слегка развернул остывающее тело Настоятеля так, чтобы рука Марка, прежде тянувшаяся к исчезнувшему «божеству», теперь указывала в сторону постамента. Казалось, что в последние мгновения жизни глава Храма пытался дотянуться до спящей в кресле девочки — словно вымаливая у неё прощение или жадно желая коснуться той чистоты, которой небеса так и не соизволили ему даровать. Поднявшись, Вивиан окинул помещение последним взглядом. Массовое самоубийство паствы оставило после себя горы тел, застывших в причудливых позах экстаза и агонии. Сквозь линзу своего восприятия он видел, как остатки их жизненной энергии медленно впитываются в начертанные пентакли, завершая контур. — Функционально, — бросил он пустоте. Он направился в кабинет и личные покои Настоятеля. Его движения были точными: он забирал тактические карты, списки «Расколотых Грифов» и лишь те редкие ингредиенты, что представляли истинную ценность. Вивиан не хватал всё подряд, как жадный грабитель. Если у ищеек Сыска найдется реестр имущества, который он так и не обнаружил, они поймут, что часть ценностей пропала — а это лишний след. В какой-то момент возникло странное ощущение: он не грабил, он спасал знания от лап тех, кто ни разу в жизни не держал в руках серьезного трактата. Свое «искусство» эти святоши построили на паршивых поварских книгах. Курама бы за такое вырвал им руки, просто чтобы не осквернять священную науку. Судя по составу эликсиров, которыми поили детей, назвать это иначе как «уличной стряпней» было невозможно. Очистив покои от всего полезного, Архитектор вернулся в зал. Он бросил последний взгляд на спящую в кресле девочку и на труп Марка, чья рука теперь издевательски тянулась к ней, создавая ложную картину предсмертного покаяния. — Теперь здесь чисто, — прошептал он и скользнул в темноту туннеля, навстречу Родерику. По пути к выходу Вивиан на секунду замер, представляя лица тех, кто обнаружит это место спустя несколько дней: имперских дознавателей, чистильщиков Бастиона и новых, еще более безумных фанатиков. Он почти физически ощутил их парализующее замешательство. Они будут часами биться над загадкой того, что же здесь произошло на самом деле. Массовое самоубийство при полном отсутствии следов борьбы? Божество в белой тоге, о котором будут бредить умирающие? Вивиан видел, как лучшие аналитики Сыска ползают по этим плитам, тщетно пытаясь вписать кровавый хаос в рамки имперской логики, и неизбежно сталкиваются с пустотой. «Ищите, псы», — подумал он. — «Ломайте головы над тем, почему ваш святой пополз к ребенку перед смертью». Эта мысль вызвала у него короткую, искреннюю усмешку. Оставлять после себя безупречно выстроенный интеллектуальный тупик было его высшей формой искусства. *** Дверь с тихим щелчком отсекла их от зала, оставив Родерика один на один с тридцатью детьми в чреве горы. На мгновение Хёрст опасался, что им придется пробираться в полной темноте, но когда его глаза привыкли к полумраку, он заметил странное свечение. Вдоль стен тянулись узкие окна-отдушины. Расположенные под особым углом, они улавливали скудные отблески магических огней Храма и звездного неба, давая ровно столько света, чтобы можно было идти, не рискуя налететь на острый выступ или выбоину в полу. Туннель оказался достаточно широк — здесь могли бы разойтись два всадника. Вероятно, столетия назад его использовали послушники, чтобы эвакуироваться во время набегов или укрыться от лесных монстров. Теперь же он стал путем к спасению для тех, кого Храм приговорил к медленной смерти. Родерик старался сосредоточиться только на миссии. Он шел впереди, гулким эхом отдаваясь в пустоте каменного коридора, и периодически останавливался, внимательно следя за тем, чтобы никто не отстал. Едва пришедшие в сознание дети поначалу подчинялись беспрекословно, ведомые остатками алхимического шока. Но чем дальше они углублялись в сырой мрак, тем сильнее в них просыпался ужас. Память о том, как их опоили, была стерта, и теперь перед ними был лишь огромный, закованный в сталь незнакомец, уводящий их в бездну. Тишина туннеля взорвалась первым всхлипом, который быстро перерос в общую лавину слез. Дети плакали, вжимались в холодные стены и отказывались идти дальше. Родерик замер, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Он, Второй Бастион Империи, умел подавлять магические бури и сокрушать вражеские ряды, но совершенно не знал, что делать с детским горем. Перед глазами некстати встала та сцена: Вивиан, рыдающий на руках у Настоятеля. Хёрст вспомнил, как безупречно Архитектор тогда имитировал сокрушение, превращая напускную боль в инструмент манипуляции. Но сейчас перед ним были не фанатики, а дети — их слезы были настоящими. Или нет? В этом проклятом месте Родерик уже ни в чем не был уверен. В давящей тишине его посетила поразительная, пугающая мысль: «А вдруг Вивиан тогда не играл? Вдруг за той маской пряталось что-то подлинное?». Пять родинок на левом запястье мага, увиденные мельком, словно выжглись в памяти Хёрста. Они располагались в строгом, пугающе знакомом порядке, повторяя очертания созвездия Короны. Этот знак высшей крови — метка древних родов, чья магия была ровесницей самих гор — шептал о том, что Архитектор — не просто расчетливый монстр, а часть чего-то гораздо более масштабного и трагичного. Темнота и тишина туннеля, нарушаемые лишь их шагами, казалось, сами подталкивали его к размышлениям. Каждый шаг вглубь горы заставлял Хёрста всё больше сомневаться в том, кто в этой истории истинный предатель. Он смотрел на дрожащих детей и понимал: его Империя обрекла их на смерть, а «Кошмар континента» — спас. — Тише... — неуклюже пробасил Родерик, опускаясь на одно колено и пытаясь смягчить голос. — Мы почти вышли. Не бойтесь. Скоро всё закончится. Но в голове набатом стучали слова Вивиана об «утилизации» и те пять точек на бледной коже. Он вел детей к свету, но сам всё глубже погружался во мрак, из которого для Второго Бастиона уже не было возврата. Детский плач и прерывистое хныканье, отражаясь от низких сводов, обрели почти магическую силу. Звуки этого горя давили на Родерика тяжелее, чем самый массивный панцирь, буквально пригибая к земле плечи могучего Щита. Он не умел и не знал, как их успокаивать. Стоило ему подойти к одному и неловко коснуться плеча, как второй начинал плакать в два раза громче. Пока он пытался утихомирить следующего, третий, едва затихший, снова срывался на крик. Это был замкнутый круг отчаяния, в котором герой Империи чувствовал себя совершенно безоружным. И когда Хёрст уже готов был сам взреветь от бессилия, из густой темноты впереди послышалось странное, влажное хлюпанье. Шлеп... шлеп... шлеп... Родерик мгновенно переменился. Инстинкты воина сработали быстрее разума: он вскинул ростовой щит, прикрывая собой притихших детей, и перехватил рукоять меча. Антимагическая аура внутри него напряглась, готовая развеять любую угрозу, выходящую из мрака. Вместо монстра на полоску слабого света выпрыгнул лягушонок. Небольшой, зеленый, с пупырчатой спиной — совершенно обычный обитатель сырых пещер. Он проскакал пару метров, а затем, словно споткнувшись о невидимую преграду, замер. Лягушонок забавно отряхнулся всем телом, совсем по-собачьи сбрасывая влагу, и посмотрел на Родерика горизонтальным зрачком. Не найдя в стальном великане ничего интересного, он невозмутимо поскакал дальше. Тишина, наэлектризованная ожиданием сражения, продержалась всего секунду. Вид огромного, закованного в латы мужчины, который с предельно серьезным видом выставил ростовой щит против крошечного земноводного, был настолько нелепым, что кто-то из детей не выдержал. Раздался первый тихий смешок. Затем еще один, более смелый. Спустя мгновение своды туннеля наполнились озорным хохотом. Дети начали переглядываться, указывая пальцами на «зеленое чудо» и на застывшего в боевой позе Родерика. Самые смелые принялись весело передразнивать лягушонка, прыгая вслед за ним. Хёрст медленно опустил щит, чувствуя, как жар приливает к лицу. В отсутствие шлема его смущение было слишком очевидным. Тяжелое оцепенение и страх исчезли, смытые этим чистым детским смехом. Дети практически успокоились. Теперь они следовали уже не столько за Родериком, сколько за неутомимым лягушонком, стараясь нагнать его в полумраке туннеля. Маленький проводник вел их вперед, а Второй Бастион шел позади, глядя на их прыгающие тени. Он понимал: эта лягушка сделала для их спасения больше, чем все его тактические расчеты. В этой нелепой, светлой минуте он впервые почувствовал, что мрак внутри него еще можно победить. *** Беглецы нагнали лягушонка спустя сотню метров. Земноводное остановилось и уверенно поглядывало на глупых людей, которые почему-то радовались и суетились вокруг. Сделав еще один рывок, группа достигла резкого поворота, за которым забрезжил тусклый, но самый настоящий дневной свет — для измученных пленников он стал истинным благословением. Дети гурьбой хотели ломануться вперед, навстречу этому жаркому июльскому мареву, но Родерик преградил им путь рукой. — Назад! Аккуратно, не спешить, — пробасил он, и в его голосе снова зазвенел металл Второго Бастиона. Он опасался, что у выхода их могут ждать неприятности: засада стражи или твари, привлеченные запахом крови из Храма. Осторожно заглянув за угол, Хёрст увидел выход. Проем густо порос вьюнами и переплетенными корнями старых деревьев, которые надежно скрывали лаз от чужих глаз. Сквозь листву пробивался душный, напоенный ароматами трав воздух. Старая решетка давно заржавела и едва держалась на петлях, а массивный амбарный замок, преграждавший путь, казался здесь совершенно неуместным пережитком прошлого. Родерик не стал тратить время на поиски ключа. Он просто наложил ладонь на металл, и замок, не выдержав чудовищного давления его силы, жалобно хрустнул. Хёрст легко снял заржавевшую дверь с петель и первым вышел на раскаленный июльский воздух, придерживая тяжелую решетку плечом. Едва дети начали робко выходить из тени туннеля, Хёрст замер. Их ждали. На опушке стояла группа из сорока бойцов. Почти у каждого на груди красовался «Расколотый Гриф» — герб, который Родерик привык считать символом чести. Но здесь, в этом времени, куда его забросила череда роковых событий, этот знак принадлежал тем, кто только закладывал фундамент будущей тирании. Заметив на щите Родерика точно такую же эмблему, наемники на мгновение онемели, а затем разразились яростным хохотом и оскорблениями. Для них Хёрст был святотатцем, посмевшим нанести символ их элитного ордена на помятый щит. — Гляньте-ка! Оборванец украл цвета Грифона! — выплюнул один из бойцов. — Откуда ты взял этот щит, вор? Снял с убитого рыцаря? — Сними герб, падаль, пока я не вырезал его вместе с твоим сердцем! — взревел другой. — Только шлюхи и воры рядятся в чужие доспехи! Хёрст стоял стеной. Он не отвечал на оскорбления, лишь крепче сжал рукоять меча, закрывая собой детей. — Вам так понравился мрачный интерьер туннеля, что вы решили в нем задержаться? — раздался за спиной Родерика знакомый насмешливый голос. Вивиан бесшумно выступил из тени, встав плечом к плечу с Хёрстом. Он даже не взглянул на направленные на них арбалеты. Его карие глаза в полосе пробивающегося снаружи июльского света казались двумя провалами. Маг небрежно оправил рукав, словно перед ним была не армия, а кучка назойливых насекомых. Почти у каждого из противников на доспехах виднелся «Расколотый Гриф». Родерик почувствовал, как антимагический зуд в кулаках превращается в ледяную ярость. Бывшие соратники, когда-то казавшиеся ему воплощением доблести, стояли здесь, готовые добить детей, которых не успели принести в жертву в Храме. — Шлюхи Империи! — взревел предводитель дружины. — Грязные подстилки, вы забрели не в тот двор! Вивиан окинул строй врагов скучающим взглядом. — Сорок человек на горстку «зайчат» и одного «вора»? — Вивиан тонко улыбнулся. — Назвать того, кого ваша Империя еще даже не научилась ненавидеть, её «шлюхой» — это новый уровень временного абсурда. Вы так долго молились, что у вас окончательно атрофировался мозг? Родерик даже не шелохнулся. Он смотрел на людей, которые носили его герб за сотни лет до его собственного рождения. «Белая мгла» вокруг него вспыхнула ярче, пожирая июльский зной, ворвавшийся в зев туннеля. — То есть насчёт «шлюхи» ты согласен? — сухо, почти безжизненно бросил Хёрст, не оборачиваясь к напарнику. Бастион шагнул вперед. Для этой дружины он был никем — безымянным святотатцем. Но для него они были прошлым, породившим его кошмарное настоящее. И сегодня он собирался доказать им, что Гриф может не только терзать слабых, но и защищать их — даже если для этого придется переписать историю кровью её создателей. Вивиан на мгновение замер, а затем хрустнул шеей под неестественным углом. — О-о, у кого-то начал прорезаться юмор? — вкрадчиво протянул Архитектор. — Похоже, моё безумие передается по воздуху как чума. Будь осторожен иначе к рассвету ты начнешь получать удовольствие от моих методов решения проблем. В этот момент за спинами дружинников проявились двое — ассасины Песков, Дети Пустыни. И Вивиан понял: сорок бойцов были лишь декорацией. Настоящая смерть ждала в тени их клинков. Родерик почувствовал, как его идеализм окончательно рассыпается, глядя на детей, которых снова била крупная дрожь. В каменный косяк туннеля, в сантиметре от плеча Щита, врезался арбалетный болт. Гранитная крошка полоснула по щеке рыжеволосого мальчишки, оставив кровавую царапину. Это стало детонатором. — Все в туннель! Зашли, живо! — крикнул Вивиан, магическим импульсом бережно вталкивая детей обратно в темноту. Он не боялся за напарника. Звание «Белый Щит» не давали за красивые глаза; Хёрст официально считался вторым по силе среди четырех Бастионов Императора. С его способностью «Белая мгла» он мог раскатать обычную дружину, даже не поморщившись. Магия просто гасла в его присутствии, а сталь встречала непреодолимую стену кинетической мощи. Но Родерика уже ослепило ледяное бешенство. В его глазах вспыхнула мертвенно-белая мгла, а воздух вокруг запел от запредельного напряжения. Он шагнул вперед, и земля под тяжелым сапогом треснула, словно не выдержав веса его гнева. — Вы... хотели уничтожить ребенка? — прохрипел Хёрст. Его голос, усиленный резонансом доспеха, теперь звучал страшнее всей магии Архитектора. — Моя Империя... вы... все ответите за это. Второй Бастион вышел на солнце. Он больше не защищался. Он шел убивать за ту горечь в глазах мальчика, которую не умел унять, и за те родинки на запястье Вивиана, которые теперь казались ему единственным честным знаком в мире тотальной лжи. Вивиан лишь мельком взглянул на стальной вихрь, в который превратился Родерик, и тут же переключил внимание на фигуры, затаившиеся за спинами наемников. Ему предстояло оттянуть на себя самых опасных — ассасинов, чьи атаки игнорировали грубую силу. Против их запредельной скорости «Белая мгла» была слишком неповоротливой: они могли нанести десяток ударов в уязвимые сочленения доспеха прежде, чем Бастион успеет сменить вектор защиты. — Ну же, Дети Пустыни, — прошептал Вивиан, и сегментарный клинок в его руке хищно развернулся. — Давайте проверим, чья тень окажется длиннее. Родерик, охваченный яростью, врезался в ряды врагов подобно сорвавшемуся со скалы леднику. Первый же его шаг породил волну «мглы» такой плотности, что наконечники стрел и арбалетные болты рассыпались в пыль, не долетев и пары метров. Он не фехтовал. Он стирал врагов из бытия. — Вперед! — взревел предводитель, но его голос сорвался на визг, когда Родерик широким замахом обрушил край щита на землю. Вибрация удара пошла трещиной по камням, сбивая наемников с ритма. Первого дружинника, рискнувшего поднять меч, Родерик встретил прямым ударом ростового щита. Раздался тошнотворный хруст: стальной нагрудник вмялся внутрь вместе с ребрами; тело отлетело назад, снося еще троих. Хёрст даже не замедлился. Его щит, напитанный «Белой мглой», гудел на частоте, от которой у выживших начинали кровоточить уши. Ударная волна вспорола дерн и корни. Наемников первого ряда буквально подбросило в воздух, а их клинки, не выдержав резонанса, мгновенно раскалились, обжигая ладони. Родерик перехватил меч, используя его с беспощадной простотой: он прорубал закаленную сталь доспехов, словно не чувствуя сопротивления плоти. Белесые хлопья «мглы» вились вокруг него, создавая призрачный ореол. В этом мареве Хёрст казался ожившей легендой, восставшей, чтобы покарать предателей. Один удар щита сминал шлемы вместе с черепами, другой — ломал хребты, как сухие ветки. Дружинники Империи, привыкшие к дисциплине и страху врага, теперь сами столкнулись с тем, что невозможно было ни испугать, ни остановить. Они видели, как безымянный воин втаптывает их гербы в грязь, и этот ужас парализовал их надежнее любого заклинания. Бастион дышал тяжело, с хрипом. Каждый его выдох выбрасывал в раскаленный июльский воздух облачко морозного пара — следствие запредельной плотности антимагии. Он не брал пленных и не слушал мольбы. В его глазах, залитых белым светом, больше не было места милосердию — только холодная решимость довести этот чертеж смерти до конца. Вивиан, уклоняясь от молниеносных выпадов ассасинов, на мгновение зафиксировал эту картину. «Красиво, — мелькнуло в голове Архитектора. — Белый Щит наконец-то перестал защищать и начал разрушать. Пожалуй, это лучшее применение его талантов». Хёрст в это время схватил очередного наемника за горло латной перчаткой и без замаха впечатал его в ствол вековой ели. Дерево содрогнулось, осыпая их иглами, а Родерик уже разворачивался к следующей цели, оставляя за собой лишь тишину и изломанные тела. Пока за спиной Бастион превращал опушку в зону тактического обрушения, Вивиан полностью сосредоточился на паре из Пустыни. Он знал этот почерк: ассасины не нападают, пока не почувствуют страх или брешь в ритме дыхания жертвы. Первый — старший — сорвался с места внезапно. Он не побежал, а словно скользнул над травой, превратившись в песочно-серый росчерк. В его руках тускло блеснули «зубы бархана» — короткие кривые кинжалы, чьи лезвия были покрыты матовым составом, поглощающим блики даже под палящим июльским солнцем. Вивиан ушел от первого выпада со змеиной грацией. Сталь просвистела в дюйме от его горла, срезав прядь черных волос. Архитектор не стал контратаковать магией — против Детей Пустыни обычные плетения бесполезны, они чувствуют колебания маны кожей. Вместо этого он активировал сегментарный клинок. Металл на его предплечье с сухим, хищным щелчком развернулся, превращаясь в гибкую и смертоносную ленту из стальных звеньев. Начался танец смерти. Старший ассасин атаковал с неумолимой изворотливостью: он не просто бил, он закручивался вокруг Вивиана, стремясь заставить его открыться для напарника. Младший, с волосами, собранными в тугой высокий узел, замер позади. Он не двигался, но Вивиан чувствовал его взгляд как нацеленное в спину острие копья. Тот ждал. Ждал того самого вдоха, когда Архитектор совершит ошибку. Вивиан крутанулся, пропуская кинжал под мышкой, и наотмашь ударил сегментарным клинком. Ассасин в воздухе извернулся под немыслимым углом, оттолкнувшись от коры дерева, и снова пошел на сближение. — Родерик, не лезь! — выкрикнул Вивиан, парируя каскад ударов, от которых во все стороны летели искры. — Эти двое — мои! Архитектор азартно улыбнулся. Его карие глаза потемнели, а движения стали еще резче: он ускорял собственное восприятие, запуская алхимический разгон прямо в кровь. Июльский зной плавил воздух, но здесь, в самом сердце схватки, от Вивиана веяло могильным холодом его личной бездны. Старший ассасин хранил пугающее молчание. На фоне рева дружины и предсмертных стонов его безмолвие казалось противоестественным. Пока за спиной Родерик добивал бойцов Империи, для них двоих мир сузился до пространства в несколько шагов. Удар ассасина был коротким и злым. Вивиан парировал, и звук столкнувшихся клинков — чистый, высокий, почти музыкальный — прорезал какофонию боя. Противник двигался плавно, игнорируя пролетающие мимо стрелы и падающие тела своих союзников. Для него этой резни не существовало. Вивиан полностью погрузился в ритм. Первый ассасин был великолепен: его движения напоминали текучий песок, ускользающий от звеньев сегментарного клинка. Архитектор уже вычислил траекторию следующего выпада и приготовился к контратаке, краем глаза следя за вторым убийцей, который, как он думал, метит ему в спину. Но Вивиан ошибся. Старший снова прыгнул, и Вивиан встретил его не сталью, а коротким выбросом алхимического пламени прямо из ладони. Тень дернулась, уходя от огня, и в этот момент младший убийца наконец сорвался с места. Но он не понесся в спину магу. Вивиан похолодел, заметив, как в последний миг противник скорректировал курс. Он метил не в Архитектора. Он летел прямиком в зев туннеля — туда, где за спиной Родерика сжались перепуганные дети. — Нет! — выкрикнул Вивиан, и этот крик, полный непривычного для него отчаяния, на мгновение сорвал его ледяную маску. Родерик, охваченный яростью, как раз вбивал край щита в грудную клетку очередного наемника, когда уловил смазанное движение. Черная тень, неестественно быстрая, отделилась от общего хаоса. Ассасин Пустыни знал: маг не станет защищать себя, если под угрозой окажется его «материал». Это был расчет более холодный и циничный, чем у самого Архитектора. Убийца бил в единственную слабость, которую сумел нащупать. Родерик находился слишком далеко. Между ним и входом кипела кровавая свалка, и он физически не успевал перекрыть проем своим массивным щитом. Мгновения растянулись в бесконечность: Вивиан видел, как солнце бликует на узком лезвии, и понимал, что его алхимическая скорость теперь играет против него — он созерцал собственную неудачу в деталях, которые обычный человеческий глаз даже не успел бы заметить. Бастион обернулся. Его глаза, залитые мертвенно-белым светом, расширились от первобытного ужаса: черная тень уже влетала в темноту. Туда, где не было ни брони, ни магии — только беззащитная плоть и белые одежды. — Родерик, вход! — взревел Вивиан, и в этом реве не осталось ничего от расчетливого мастера катастроф. Его голос, сорвавшийся на хрип, заставил Родерика рвануться назад, но тот был скован инерцией собственного удара и тяжестью доспеха. Сам же Вивиан в этот миг оказался зажат первым убийцей, который тут же усилил напор, навязывая яростный клинч и не давая магу ни секунды на перехват. Воздух в глубине туннеля разорвали детские крики. Убийца нацелился на того, кто стоял ближе всех к выходу. Это был тот самый рыжий мальчишка с царапиной на щеке, который еще недавно с сочувствием смотрел на Вивиана. Ребенок замер, завороженный блеском стали, не в силах шевельнуться. Ассасин даже не замедлился — его кинжал метил точно в горло. Ему не нужна была смерть ради смерти; ему нужно было сломать волю преследователей, заставив их захлебнуться собственным бессилием. В этот миг Вивиан почувствовал, как его «константа» — ослепительное воспоминание о маленьких ладонях с яблоком — отозвалась невыносимой физической болью. Всё, что он защищал в себе, всё, ради чего до сих пор не скормил свою душу бездне, сейчас находилось под ударом. — Ты... — прошипел Вивиан. Левое запястье под перчаткой отозвалось пульсирующим, обжигающим жаром Короны. Математика боя была нарушена. Ему стало плевать на «чистоту» поединка и собственную безопасность. Он перестал уклоняться. Пропустив выпад первого ассасина, глубоко полоснувший его по предплечью, Вивиан вскинул руку в сторону туннеля. Если этот ребенок погибнет, его чертеж жизни рухнет окончательно, оставив на месте Архитектора лишь пустую, мертвую оболочку. Время растянулось. Первый убийца уже заносил «зуб бархана» над горлом мага, а второй — опускал клинок на ребенка. — Рассыпься! — выкрикнул Вивиан, вкладывая в команду всю волю и остатки резерва. Его сегментарный клинок — венец инженерного гения — с жалобным звоном разлетелся на десятки осколков. Это не было поломкой. Это было самопожертвованием оружия. Стальные звенья, подгоняемые яростным импульсом, рванулись в темноту, прорезая июльский воздух с надрывным свистом. Самый крупный фрагмент в последнее мгновение ударил по руке ассасина, сбивая траекторию. Лезвие, нацеленное в горло мальчишки, соскользнуло и лишь глубоко пропороло ему предплечье. Ребенок был жив. Но Вивиан за это заплатил. Первый ассасин, не теряя инерции, вновь сократил дистанцию. Вивиан выбросил вперед левую руку — ту самую, скрытую тканью. В воздухе свистнула тончайшая, почти невидимая металлическая нить. Она натянулась струной, частично блокируя выпад, но её длины не хватило, чтобы полностью остановить профессионального убийцу. Кинжал ассасина, от которого Вивиан перестал уклоняться, нашел свою цель. Архитектор почти успел отвести голову, но сталь оказалась быстрее. Лезвие полоснуло по лицу, рассекая правую бровь. Вивиан пошатнулся. Густая, горячая кровь мгновенно залила глаз, ослепляя и превращая мир в багровое пятно. Но он не издал ни звука. В это время в туннеле второй ассасин застыл в неестественной, ломаной позе. Сегменты меча не просто пронзили его — они вошли в тело с такой кинетической силой, что буквально приколотили противника к каменной стене. Стальные пластины, зазубренные и острые, пробили кости и глубоко ушли в гранит, удерживая мертвое тело над полом. Ассасин замер в безмолвном крике, превращенный в жуткую инсталляцию из плоти и металла. Осколки клинка, выполнив задачу, еще подрагивали в камне. — Твоя очередь... — прохрипел Вивиан, сплевывая набившуюся в рот кровь. Он смотрел на оставшегося убийцу левым, единственным видящим глазом. Тот оцепенел, парализованный видом того, как его напарника — одного из лучших Детей Пустыни — за долю секунды превратили в «экспонат», пришпиленный к стене. Хёрст на мгновение перестал крушить наемников. Он видел Вивиана — ослепленного, раненого, но не сломленного. В этот момент Бастион понял: Архитектор не просто защищает детей. Он готов уничтожить саму реальность, если она посмеет тронуть то, что ему дорого. Вивиан не отвечал. Его левая рука то ныряла в пустоту, то сжималась в кулак, словно он вытягивал из воздуха невидимые жилы. Сталь кинжала раз за разом звенела, натыкаясь на витки тонкой металлической лески, которой были обмотаны запястья мага. Вивиан уклонялся на пределе сил, тяжело дыша и оставляя на траве кровавые следы. В какой-то момент ассасин нашел брешь. Его изогнутый клинок с влажным хрустом пронзил левый бок Вивиана, пройдя между ребрами. Маг захлебнулся криком, но вместо того чтобы отпрянуть, мертвой хваткой вцепился в плечо убийцы, притягивая его к себе. Его губы, испачканные кровью, растянулись в жуткой усмешке — в этот миг Вивиан перестал сдерживать Тьму, которой годами кормил свою бездну. — Попался... — прохрипел он. Ассасин попытался вырвать кинжал, чтобы разорвать дистанцию, но застрял, зажатый в живом капкане. Он огляделся и похолодел. Всё пространство вокруг них было прошито натянутыми нитями. Леска, которую Вивиан сбрасывал с рук во время боя, образовала в воздухе сложную, геометрически идеальную сеть. Узор до боли напоминал Архитектору тот самый пентакль из приюта — его самый грандиозный провал. Тогда заклинание сработало неверно, уничтожив всё внутри контура. Но сейчас этот старый «крах» стал его совершенным оружием. — Скарич! — закричал ассасин, видя, как нити вибрируют, наливаясь багровым светом. — Ты убьешь нас обоих! Паутина сожмет всё внутри! — Нет, — выдохнул Вивиан, и в его единственном видящем глазу вспыхнуло чистое безумие. — Только тебя. Родерик замер, не смея пошевелиться. Он видел, как пентакль из лески начал стремительно схлопываться, превращаясь в сверкающий стальной кокон. Это был суицидальный гамбит, за гранью любого тактического расчета. Бастион хотел крикнуть, броситься на помощь, но вовремя осознал: «Белая мгла» лишь развеет магию нитей и даст убийце шанс ускользнуть. Ему оставалось только смотреть, как его напарник сознательно идет на самосожжение. В руке Вивиана, прижатой к груди ассасина, блеснул крошечный, тускло мерцающий кристалл — тот самый артефакт, с помощью которого он когда-то скрылся от самого Родерика. Его радиуса не хватило бы для полноценного побега, но было достаточно, чтобы выскочить из объятий собственной ловушки за мгновение до коллапса. — Прощай, скарич, — прошептал Вивиан. Вспышка портала на мгновение ослепила Хёрста. В ту же секунду нити с резким звоном сомкнулись в центральной точке. Ассасин не успел вскрикнуть — геометрия смерти, созданная Архитектором, не оставила места для звука. Вивиан материализовался в трех шагах от эпицентра, тяжело рухнув на колени. Он задыхался, прижимая ладонь к вспоротому боку. Багровое сияние нитей медленно гасло, оставляя на траве лишь пепел и запах озона. Родерик стоял, глядя на напарника с нескрываемым ужасом. Он видел великих магистров, но никогда не встречал того, кто с такой пугающей легкостью ставит на кон собственную жизнь ради безупречного чертежа казни. — Ты... — Родерик наконец нашел голос. — Ты абсолютно, законченно безумен. — Издержки профессии, — Вивиан сплюнул кровь и попытался улыбнуться, но лишь поморщился от боли. Бастион, добив последнего наемника, бросился к нему. Он уже мысленно перебирал скудные запасы перевязочных средств, прикидывая, как остановить кровотечение. Перед ним на окровавленной траве сидел Архитектор — со вспоротым боком и рассеченной бровью, напоминающий падшего бога в центре собственного разрушенного храма. Ребенок в туннеле был спасен, но цена этой победы была написана багрянцем на бледном лице мага. Однако Архитектор, вопреки всем законам медицины и здравого смысла, самостоятельно поднялся на ноги. Он покачнулся, но оттолкнул протянутую руку Хёрста с неожиданной силой. Не глядя на груды изуродованных тел, Вивиан побрел к туннелю. Из его горла вырвалось яростное шипение, похожее на свист рассерженной гадюки. — Это... была... моя лучшая рубашка! — проскрежетал он, брезгливо оттягивая двумя пальцами окровавленную и безнадежно испорченную ткань на животе. — Грязные пустынные выродки! Никакого уважения к чужому имуществу. Этот шелк везли из-за океана, а они проделали в нем дыру своим кустарным железом! Родерик замер, опустив руки. Он смотрел в спину шатающемуся магу, который, прижимая ладонь к ране, продолжал сыпать проклятиями в адрес «дилетантов, испортивших вещь». — Ты серьезно? — пробасил Родерик, и в его голосе смешались шок, облегчение и нескрываемое бешенство. — У тебя бок пробит, правая бровь висит на честном слове, ты едва не лишился глаза, а тебя волнует проклятая рубашка?! Вивиан даже не обернулся. Он лишь ядовито сплюнул кровь, продолжая путь к детям. — Кровь отмоется, Родерик, — бросил он через плечо. — А такой шелк в этом времени не найти даже в ваши лучшие годы. Помолчи лучше. Твой лязг мешает мне оплакивать мой безупречный вкус. Родерик поежился, осознавая, что Архитектор не шутит. Этот человек был готов подставиться под ножи ассасинов ради ребенка, но при этом искренне, до зубовного скрежета, горевал над куском ткани. — Псих, — выдохнул Хёрст, направляясь следом. — Абсолютный, законченный псих. — Ага, у меня даже где-то справка была, — донеслось из темноты туннеля. — За подписью главного экзорциста. Вивиан подошел к раненому мальчику. Ребенок, прижимая окровавленную руку, смотрел на изувеченного мага с обожанием и первобытным ужасом. Вивиан, продолжая ворчать под нос про «бездарную утилизацию гардероба», коснулся раны мальчика левой рукой. Багряное сияние Короны на мгновение осветило мрак, и кровотечение у ребенка мгновенно остановилось, стянутое магическим швом. Вивиан выпрямился и на секунду прикрыл глаза, справляясь с приступом тошноты от потери крови. Обернувшись к Родерику, он сухо бросил: — Ну и чего ты стоишь, «пастух»? У нас еще есть дорога. И мне нужно найти что-то менее дырявое, если не хочешь, чтобы я распугал твоих идеалистов своим неподобающим видом. Спустя полчаса Вивиан сидел на поваленном, покрытом мхом стволе у входа в тоннель. Он уже успел залить раны густым алхимическим составом, похожим на черную смолу, который жгуче пах озоном и дегтем. Кровь на боку подсохла, стягивая кожу, но рассеченная бровь продолжала пульсировать тупой болью, мешая видеть правым глазом. В свете закатного июльского солнца он выглядел как падший аристократ, которого только что протащили через мясорубку. Родерик подошел к нему, тяжело гремя доспехами. Он казался непривычно суетливым и постоянно оглядывался на притихших детей. В его огромной латной перчатке, которая еще недавно вминала наемников в кору деревьев, было зажато нечто... зеленое и измятое. — На, — буркнул Родерик, протягивая магу два широких листка подорожника, щедро смоченных слюной — чтобы лучше липли. — Это должно помочь. Вивиан замер, глядя на это подношение с нескрываемым ужасом. — Это проверенное средство, — упрямо отрезал Хёрст. Сделав шаг вперед, он буквально припечатал один лист к окровавленной брови Вивиана, а второй — к дыре на боку, прямо поверх испорченного шелка. — Моя бабка всегда так делала, когда я падал с лошади. Помогает. Вивиан замер, ошарашенный такой беспардонностью. Из-под зеленого листа, который теперь свисал у него с брови, закрывая обзор, донеслось яростное шипение: — Родерик... Если через пять минут моя рана не затянется магическим образом, я превращу твой щит в садовую лопату. И убери руку, ты загораживаешь мне горизонт! — Сиди тихо, Архитектор. — Родерик, вопреки обыкновению, даже не обиделся. Он возвышался над магом как стальная гора, и в его взгляде читалось странное, почти отеческое упрямство. — Твое «высшее искусство» оставило тебя с дырой в боку. Попробуй теперь народную медицину. Дети, наблюдавшие за этой сценой, начали хихикать. Рыжий мальчуган с перевязанным предплечьем даже осмелел: — Дяденька, подорожник — он волшебный! Если на него подуть, всё пройдет! Вивиан закрыл единственный видящий глаз, чувствуя, как липкий лист холодит кожу. — Боги... — выдохнул он. — Я застрял в прошлом с фанатиком-убийцей, тридцатью «зайчатами» и куском салата на лице. Это не просто провал, Родерик. Это статистическая аномалия. Но, несмотря на ворчание, он не сбросил листки. В этом жесте Бастиона — неуклюжем и бестолковом — было столько искреннего, не отравленного Империей желания помочь, что Архитектор решил оставить этот нелепый «гербарий» на месте. По крайней мере, пока никто посторонний не видит его позора.