Вне времени и чести

*** На то, чтобы полностью сменить внешность и безжалостно стереть благородный лоск имперского прошлого, ушло около двух часов. Архитектор довершил собственный образ подростка-наемника с пугающей педантичностью. Поверх искусственного загара он точечно нанес маслянистые следы мелких воспалений и юношеских угрей, добавив лицу характерный сальный блеск на переносице и крыльях носа. Теперь перед ними стоял неказистый, дерзкий пащенок. Выслушав новые вводные Тенебриса, северянка не выдержала. Вместо того, чтобы покорно ждать, пока маг прикоснется к ней своими алхимическими склянками, она издала глухой рык ярости. Выхватив из ножен собственный охотничий нож, девушка одним резким, остервенелым движением полоснула по основанию своей тяжелой косы. Плотный, иссиня-черный канат волос с сухим, безжизненным шорохом упал в раскисшую дорожную грязь у её ног. Вивиан недовольно скривился, глядя на этот рваный, калечащий срез, от которого во все стороны теперь торчали неровные пряди. — Придержи свои охотничьи замашки, — проворчал маг, бесцеремонно перехватывая её запястье и забирая кинжал. — Срезала криво, будто овцу в загоне стригла. Патруль на заставе с первого взгляда поймет, что длину убирали в спешке. Сиди смирно. Разведчица, скрепя сердце и стиснув зубы от унижения, замерла. Она физически ощущала, как холодная сталь в пальцах Архитектора быстрыми, выверенными движениями ровняет пряди у самых плеч. Синеглазая, гордая дочь Хладных гор исчезала. На её место приходил угрюмый, вихрастый юноша-оруженосец. Тенебрис наотрез отказался от идеи прятать её под капюшон:— Лишние подозрения, — отрывисто бросил он. — Солдаты все равно заставят снять ткань. Мы сделаем из тебя пацана-слугу, на которого никто не захочет смотреть дважды. Кожу северянки педантично покрыли удушливой россыпью грязных веснушек и пигментных пятен, полностью ломая и размывая её девичьи черты. Проснувшегося под утро Родерика безжалостно выкрасили в блеклый, грязно-русый цвет, напрочь уничтожая приметный блеск его светлых волос. При помощи едкого, пахнущего уксусом алхимического состава Вивиан прорисовал на лице и шее великана несколько новых, рваных багровых шрамов. Это мгновенно превратило монолитного Второго Столпа Империи в побитого жизнью, свирепого и опасного ветерана с передовой. Отчего антимагический блеск его глаз теперь казался лишь признаком бельма или слепоты от старого ранения. Самым тяжелым испытанием для девушки стала необходимость полностью скрыть свой пол. Ей пришлось, скрепя сердце и стиснув зубы от натуги, до треска в суставах стянуть грудь широкими полосами жесткого, пропитанного солью холста. Грубая ткань намертво впилась в ребра, безжалостно калеча девичьи очертания фигуры, мешая дышать полной грудью и превращая каждый глубокий вдох в тупую, ноющую муку. На лбу лазутчицы выступили мелкие капли пота, а во рту остался солоноватый привкус. Пока Сигрид вела изнурительную войну с ремнями и портупеей, Вивиан быстро переоделся в неприметное дорожное платье пыльно-серого оттенка. Достать из глубоких хранилищ подпространственного браслета сменные вещи не составляло для него труда, чего нельзя было сказать о Родерике. Архитектор катастроф, забивая тайные накопители редкими алхимическими эликсирами и сложными чертежами, как-то совершенно не рассчитывал, что ему на ходу придется снабжать одеждой двухметрового исполина. При ином раскладе пришлось бы впустую тратить драгоценный эфир на поддержание постоянной визуальной иллюзии брони. Напарников спасло лишь то, что восемь дней назад из Столенского поместья Гляйхенов они уходили не с пустыми руками. Граф Альрик тогда щедро снабдил их минимальным походным скарбом и редкой северной алхимией. На Севере все мужчины испокон веков рождались рослыми и массивными — на фоне этих пограничных гигантов даже имперский Бастион, казавшийся на Юге неодолимой горой, выглядел всего лишь средним воином по ширине плеч и высоте. Тяжелая, грубая, остро пахнущая овчиной и застарелым потом одежда северных дружинников с легкостью налезла на монолитную фигуру кирасира. Горцы старались подобрать для него то самое «среднее» из своих запасов, но Родерику этот наряд в итоге оказался даже чуть велик. Вивиан, здраво размышляя над деталями маскировки, решил, что такой свободный крой — это благо. Больше — лучше, чем меньше. В облегающих рубахе и штанах жесткие швы гарантированно разошлись бы с треском при первом же размашистом замахе тяжелым мечом. И даже с такой маскировкой всё еще оставалась одна критическая проблема, и крылась она в оружии. Приметный, монументальный Вектор Отрицания, отданный Родерику Курамой, сейчас буквально кричал о своей дороговизне на версты вокруг. Оставлять элитную сталь мастера в прежнем виде было чистым безумием, но и бросить уникальный клинок не представлялось возможным. Хёрст намертво, виток за витком, туго замотал эфес и гарду грязной, липкой мешковиной, густо пропитанной едким дегтярным маслом. Пальцы великана пачкались в черной жиже, пока он превращал грозное оружие Столпа в бесформенный, обмотанный рваными тряпками сверток, под которым лишь глухо угадывался тяжелый контур металла. Легендой о том, как верный клинок сломался в последней пограничной стычке, на имперских трактах никого нельзя было удивить. Купить простое, неказистое железо взамен «утраченного» им предстояло в первой же кузне придорожного городка на пути к Северо-Востоку. Свой сегментарный меч Вивиан даже не стал доставать из подпространства браслета. На его поясе теперь открыто крепились изящные парные кинжалы с филигранным изображением весов на эфесе. Оружие выглядело благородно и дорого, но Архитектор цинично планировал выдать его за «семейную реликвию». Для полного триумфа своей маскировки он собирался при первой же проверке залить имперским ищейкам в уши сопливую, насквозь фальшивую патриотическую историю. Каштановолосый юнец должен был с придыханием поведать, как этот самый клинок его прадед когда-то лично снял с поверженного врага в пограничной сшибке, после чего сталь бережно передавалась в роду от отца к сыну. По его легенде, противником предка был кто-то из мятежных вельмож с Севера. И теперь этот неказистый, вихрастый малец, наслушавшись рассказов о героях своего рода, веками защищавших рубежи Империи, непременно решил приумножить честь фамилии и стяжать воинскую славу на суровых северных границах. Точно так же, как его славный дед. Колчан Сигрид также подвергся жесткой ревизии. Оставив девушке лишь одну родную стрелу Гляйхенов как скрытое оружие на самый крайний случай, весь остальной боезапас Вивиан безжалостно смел в подпространство браслета, пообещав вернуть его только на северных рубежах. Вытесать на ходу грубые деревянные древки из сырых веток ближайшего ельника не составляло труда. Но маг был глубоко недоволен тем, что из-за спешки им приходится оставлять подобный кустарный, пахнущий свежей смолой след на марше. Приобрести обычные наконечники и заменить приметное оперение на простые снаряды имперского образца отряд обязан был в той же придорожной кузнице. Раздался сухой, резкий щелчок пальцев. Все оставленные ими в нише улики — срезанные пряди волос и лоскуты старых тряпок — мгновенно вспыхнули. Яростный эфирный сполох за долю секунды сожрал мусор дотла, не оставив после себя ни струйки дыма, ни копоти, лишь горстку невесомого серого пепла. Разведчица, утягивавшая в этот момент ремни портупеи, от неожиданного звука вскинула взор и замерла. Она педантично отметила, что в этот раз маг был без своих вечных перчаток. Изящные, тонкие кисти, покрытые плотным, свежим загаром алхимической мази, больше подошли бы изнеженной столичной баронессе, чем мужчине. Девушка невольно поежилась, вспоминая вчерашний безжалостный поединок у костра — какая пугающая, нечеловеческая сила на самом деле скрывалась в этих хрупких на вид руках. Было непривычно видеть тонкие, аристократические пальцы, не облаченные в ткань. Впервые за все дни изнурительного марша была полностью обнажена левая рука. На потемневшей от маскировки коже не оказалось ни единого изъяна: ни боевых шрамов, которые она подсознательно ожидала увидеть у мага, ни воинских клейм, ни даже родимых пятен. Это была пугающе безупречная, гладкая плоть Архитектора, словно совершенно не подвластная течению времени. Проклятый бор ждал их впереди. И этот грязный, потрепанный балаган безвестных наемников был полностью готов сделать свой первый шаг на раскисший от ливня Северный тракт. *** Шторм отступил, но небо так и не очистилось. Оно нависало над головой тяжелым, изломанным свинцовым куполом. Серые тучи то расходились, пропуская блеклые, холодные лучи предполуденного света, то вновь лениво сжимались, проливаясь на землю короткими, накрапывающими зарядами дождя. Тёмный тракт превратился в сплошное грязное месиво. Воздух, густой и осязаемый, до предела пропитался резким запахом влажной, вывернутой наизнанку земли, прибитой шквалом травы и той пронзительной, озоновой свежестью, что всегда остается после великих бурь. Кони испуганно всхрапывали, с влажным шлепком тяжело вытягивая копыта из глубокой, чавкающей жижи. Колеса редких телег, брошенных на обочинах, по самую ступицу увязли в раскисшем, рвущемся грунте. По мере продвижения к приграничному городку, который маг педантично отметил на обгорелой карте, отряду попалось всего несколько путников. Одинокие крестьяне и угрюмые погонщики волов провожали их равнодушными, забитыми взглядами. Неказистая, потрепанная кавалькада ни у кого не вызывала лишних вопросов. Свирепый, темно-русый ветеран со свежими багровыми шрамами на лице, везущий с собой двух тощих, вихрастых отроков для обучения военному делу прямо на полях грядущих сражений, — обыденная, серая декорация неспокойного пограничья. Провожая тяжелым взглядом удаляющийся на юг конвой имперских егерей, великан глубоко, со свистом выдохнул и поправил сползающую на глаза мокрую, отсыревшую овчину. — С этого момента — никаких настоящих имен, — глухо, с гранитной вескостью пробасил рыцарь. Раскисший тракт безжалостно съедал и глушил низкий звук его голоса, но Архитектор уловил каждую интонацию. — В Четвертом секторе ушей больше, чем грязи под копытами. Клянусь, если ты хоть раз назовешь меня Родериком или Хёрстом при патрулях, я лично вколочу твой зубастый блокнот тебе в глотку. Маг на эту грубую солдатскую тираду лишь едва заметно дернул уголком рта. В его карие глазах, скрытых за блеклой каштановой челкой, на мгновение полыхнуло ленивое, издевательское озорство трикстера. Родерику аж самому захотелось выругаться и провести ладонью по лицу: он мгновенно понял, что собственной вспышкой только что подарил побратиму прекрасный, сочный повод развлечься на его счет в будущих кулуарных спорах. Тенебрис эту угрозу с глоткой ему еще припомнит, и не раз. Впрочем, Архитектор катастроф не нуждался в банальных напоминаниях. Как опытный диверсант, он лучше любого другого понимал всю серьезность предстоящего марш-броска. Маг прекрасно разгадал скрытый маневр побратима: это суровое, напускное предупреждение предназначалось вовсе не ему, а притихшей под жестким меховым воротником северянке. Великан расчетливо, по-медвежьи вколачивал глухой, первобытный страх в самую подкорку дикой лазутчицы, наглядно демонстрируя: цена любой случайной оговорки у ворот Четвертого округа означает немедленную смерть для всей их группы. Сигрид, следовавшая чуть позади, едва уловимо кивнула, давая понять, что жесткое внушение принято. Хёрст автоматически зафиксировал этот короткий кивок краем глаза. Неловкость после утренней сцены с плащом окончательно смылась дорожной грязью, и их трио временно превратилось в единый, слаженно работающий боевой механизм. К тому же, рыцарь превентивно защищал их марш от излюбленных магом «дурашливых комбинаций». Повелитель катастроф слишком любил ходить по самому острию бритвы, играя с имперской системой в кошки-мышки. Сейчас, перед лицом опасных патрулей, бывший Столп силой своего авторитета принуждал изощренного кукловода к строгой, серой дисциплине обычных солдат. — И как же мне величать вас, о великий Белый Щит? — ехидно протянул Вивиан, прищурив карие глаза. — О, приношу глубочайшие извинения... многоуважаемый… — Не ёрничай, ты и сам прекрасно всё знаешь, — отрезал кирасир. Вивиан сделал короткое, нетерпеливое круговое движение тонкой кистью, поторапливая побратима, чтобы тот скорее переходил к сути. — Имена, — Хёрст натянул поводья, направляя своего вороного тяжеловоза Грома в сторону от огромной, разлившейся лужи, которая заняла почти всю ширину тракта. Конь глухо зафыркал, обходя грязное месиво. — Для всех встречных я — Медведь. А у вас, отроков, будут свои позывные. Традиция у нас в пограничных отрядах такая. Меньше настоящих имен в ведомственных реестрах — дольше кости целы. Обыватели к кличкам давно привыкли. Вивиан мгновенно оценил практическую логику Бастиона. Переведя взгляд, он мазнул им по Сигрид, которая тяжело, со свистом дышала из-за туго стянутого на груди соленого холста: — Что скажешь, «пацан»? Твое северное лазутчицкое имя? — Барс, — хмуро, по-мальчишески резко выплюнула разведчица сквозь зубы. Она утерла грязной перчаткой выступивший на лбу пот и поправила ремни жесткой портупеи. Ей было до судорог непривычно ощущать себя в этой вихрастой шкуре безвестного оруженосца, но старый охотничий позывной вернул ей остатки привычного контроля. — На Севере меня звали Барсом. — Идеально, — Тенебрис на ходу ловко крутанул в пальцах один из кинжалов с весами на эфесе. — Медведь, Барс и... — А ты у нас еще не заработал свое имя, поэтому побудешь Архи, — неожиданно, со слабой усмешкой пророкотал Хёрст, косясь на побратима своим фальшивым, нарисованным бельмом. — Хё… гм, Архи?! — маг едва не подавился запретным слогом, в последнюю долю секунды перехватив собственную речь. Его каштановая челка возмущенно взметнулась. — Так даже бродячих собак под забором не зовут! И ты всерьез предлагаешь мне…? — Ты хуже сварливой старухи, — спокойно оборвал его негодование рыцарь, даже не повернув головы. — А у тебя абсолютно отсутствует фантазия. На том их приглушенная словесная перепалка закончилась. Дальше побратимы перекидывались лишь короткими, емкими фразами исключительно по делу, и лишь изредка в их суровый диалог вмешивался Барс. Они продолжали монотонно двигаться на Северо-Восток. Под накрапывающим дождем они педантично фиксировали каждый поворот изломанной, разбитой дороги, пока троица безвестных бродячих наемников наконец-то полностью не растворилась в серой, удушливой сырости округа. В паре верст от расщелины им попалась увязшая в глубокой колее карета. Чтобы окончательно сшить швы маскировки грязным материализмом среды, отряд за символическую плату вызвался помочь несчастным выбраться из плена. Мужчины намертво измазались свежей придорожной слякотью, доведя свои личины до полного, безупречного камуфляжа. Хёрст при этом умудрился остаться самым чистым. Родерик виртуозно разыграл перед кучером застарелую пограничную травму и ноющее к непогоде колено — суровому капитану и наставнику не пристало гнуть спину в суглинке, пока при нем есть двое молодых, неотесанных отроков. Хмурый кучер, сплюнув под ноги, охотно поддакнул великану. И пока Сигрид с Вивианом, до хруста стиснув зубы, увязали по колено в раскисшей, хлюпающей глине, Медведь монолитно сидел на высоких козлах. Он со знанием дела обсуждал с возницей, как измельчала нынешняя молодежь, и что всему этих малохольных нужно учить исключительно через синяки да зуботычины. Время от времени рыцарь бросал на “учеников” тяжелые, насмешливые взгляды, гулко покрикивая на парней: — Вправо бери, Барс, там грунт каменистый, бестолочь! Колеса сорвешь! Архи, навались плечом, не сачкуй! — Скотина... — сквозь зубы, едва различимо прошелестел маг, упираясь ладонями в скользкое, грязное деревянное крыло экипажа. Его искусственный загар наемника покрылся россыпью настоящих брызг навоза, а измазанные ореховой вытяжкой волосы намертво свалялись от пота. — Клянусь, когда мы доберемся до первой кузни, я лично подсыплю тебе в седло толченого стекла. Сигрид, чьи ребра до судорог сдавливал тугой, врезающийся в тело холст, натужно рванула карету вверх, резко сплюнув налипшую на губы грязь. Услышав приглушенное ворчление Тенебриса, она впервые за эти несколько часов поймала себя на мысли, что полностью согласна с этим имперским чудовищем. Её гордый нрав бунтовал, а дикое эго требовало стащить этого бородатого наглеца с козел прямо в жижу и хорошенько искупать его там. — Стекло… слишком гуманно, — хмуро прохрипела она, утирая лоб грязным плечом после очередного зычного окрика. — Лучше мыла ему в похлебку накрошить. Чтобы до самого Севера мыльными пузырями кашлял. Маг на эту неожиданную солидарность лишь коротко, сухо фыркнул. Он явно не ожидал, что банальная возня в придорожной грязи так быстро объединит их против общего «мучителя». Смена личин работала безупречно. Ехавшая внутри кареты знатная дама лишь однажды брезгливо приоткрыла занавеску окна. Она скользнула надменным, скучающим взглядом по измазанным сажей и навозом бродягам и тут же скрылась в глубине мягких шелковых подушек, напрочь проигнорировав их существование. Изнеженные имперские шелкопряды, заживо пожирающие собственное будущее, не способны были разглядеть за слоем дорожной копоти истинного Архитектора катастроф и Второго Столпа Империи. Когда карета, наконец, с тяжелым, натужным скрипом колес выбралась на сухой каменистый пятачок, их отряд двинулся дальше. Сигрид механически утерла рукавом пот со лба, совершенно не заметив, как на её щеке остался жирный, темный след от тележного дегтя. У самого Вивиана через весь лоб теперь тянулась уродливая полоса засохшей серой грязи, намертво скрепив швы его новой маскировки. На развилке раскисшего тракта дорогу им преградил мелкий конвой из четырех конных егерей. Патрульные, насквозь промокшие и злые после тяжелого ночного дежурства, пахнущие сырым казенным сукном и ружейной смазкой, изучили их документы вяло, чисто для проформы. Офицер, не слишком стараясь и даже не думая слезать с седла, брезгливо окинул взглядом обмотанный грязной мешковиной эфес Вектора Отрицания и куски подсохшего суглинка на одеждах отроков. Привыкшие к уставной муштре, стерильной чистоте и блеску полированного казенного железа, регулярные солдаты Империи смотрели на эту заляпанную грязью наемничью кавалькаду с нескрываемым, высокомерным неодобрением. Вчерашняя усталость и изнурительное утреннее сотворение личин выжали Архитектора катастроф до капли. Накануне он совершил досадный просчет — просто сунул дорожные пергаменты великану, не проверив, какое именно имя побратим своей рукой вписал в графу нанимателя. И сейчас эта слепая зона могла фатально отразиться на их легенде. Тенебрис едва заметно стиснул зубы от глухого внутреннего бешенства на самого себя. — Так, — офицер егерей ткнул затянутым в перчатку пальцем в гербовую печать Канцелярии и вслух, чеканно прочитал строчку: — Наемник Борг. Из Шестого округа. Отроков, значит, на северо-восток везешь, в Проклятый бор? Отряд Марка как раз людей собирал под заставу... Имя отца, слетевшее со звонким, лающим акцентом с сухих губ имперского проверяющего, ударило по подкорке Вивиана страшным фантомным эхом. Мага физически тряхнуло. Сквозь его ментальный каркас словно пропустили разряд чистой, выжигающей молнии, а правое предплечье обожгло острой, судорожной болью. Рука рефлекторно дернулась к скрытому под тканью предплечью, где под слоем грима скрывался старый, уродливый шрам. Сейчас сидящего на черепе ворона с веткой ягод в клюве было не распознать — за столько лет клеймо изменилось, как менялся и ожесточался сам маг. Тонкие пальцы Архи до белых костяшек и болезненного напряжения впились в мокрые поводья коня, удерживая животное на месте. В его сознании, выжженном проклятием Короны, лавиной сдетонировали те самые бесценные, уцелевшие крохи памяти о доме и отце, которые маг упрямо, раз за разом отбивал у паразита, наотрез отказываясь отдавать их в качестве платы за ведение его безумной партии. Если бы солдаты патруля не были так утомлены и злы из-за бессмысленного ночного бдения — ведь похищенный ребенок, ради которого их подняли по тревоге, уже был благополучно найден, а приказ сворачивать посты Канцелярия спустила с огромным опозданием, — этот судорожный спазм фатально выдал бы наемников с потрохами.  На какое-то мгновение Вивиану показалось, что его вновь закинули в ад. Он почти физически осязал горячее, обжигающее дыхание степи, раскаленный металл клетки, жегший кожу, и испуганные, полные слез глаза маленькой Элис. Детская слепая вера в отца, когда-то сменившаяся глухим презрением и удушливым ядом выдуманного предательства, позже разбавилась в его рту вяжущей горечью полыни и разъедающим, тяжелым чувством стыда перед покойным родителем. Архитектор хорошо помнил тот день, когда уже во взрослом возрасте разыскал Кармака — старого сослуживца Борга, знавшего его еще ребенком. Ему до зарезу нужно было получить подтверждение фактам об отце из первых уст.  Тот, забивая трубку трясущимися, морщинистыми руками спившегося человека, хрипло кашлял и тер лицо, вспоминая пограничную бойню в шестом округе. Старый вояка никому не был интересен, а потому не прочь был поболтать. Его речь была несвязной и путаной. Юноше то и дело приходилось возвращать старика к теме разговора, но тот всё же вытолкнул из себя то ненавистное, но необходимое Вивиану воспоминание: — Не вини его, парень, он даже не догадывался о вашей... о твоей судьбе. Да и все мы тогда были слишком наивны. К тому моменту, как вас, детей, угнали в степь — ох, Борг уже был мертв... — Кармак снова потер слезящиеся глаза, заходясь в лающей судороге кашля. — Твой отец думал... знал... Ты парень сообразительный. Скорее всего, он до последнего вздоха рассчитывал, что ты спасешься и позаботишься о матери... Но эти слова тогда не принесли Вивиану облегчения. — ...Храни Единый их души, — старик задумчиво уставился в грязную пустоту кабацкого угла. Он не видел, как в глазах юноши полыхнула мрачная, леденящая решительность, выращенная его собственным гневом и обжигающим стыдом. Гораздо позже, пройдя через безжалостное, ломающее кости ученичество Курамы и кровавую мясорубку степных войн, выживая порой исключительно благодаря проклятию Короны, маг всё же простил отца. Не сразу, мучительно и медленно — так восстанавливается выжженная дотла земля после лесного пожара. Он принял ту смерть. Темное, почти безнадежное облегчение дало ему четкое знание: Борг ушел непобежденным. А еще… родителю так и не довелось узнать и испытать на себе иссушающую, безумную горечь утраты из-за гибели жены. Весь этот накопленный годами пепел, старая ярость на степняков и глухое раскаяние сейчас мертвой хваткой сдавили горло Архитектора. В его карих глазах на долю секунды вспыхнула дикая ртутная сталь, которая со временем стала только злее, холоднее и отчаяннее. Сигрид, находившаяся с правой стороны от мага, среагировала мгновенно. Её тренированный «Орлиный глаз» и обостренное чутье лазутчицы безошибочно зафиксировали этот секундный сбой. Ей показалось, что Архи на мгновение просто покачнулся в седле от изнурения, но в следующую секунду она расслышала едва заметный, сухой скрип натянутой до предела сыромятной кожи — это голые, бледные пальцы Вивиана до белых костяшек и судорожного хруста впились в узел поводьев. Мышастый жеребец под ним испуганно всхрапнул, резко дернув холкой от неожиданного натяжения удил. Девушка механически перевела ладонь на эфес скрытого ножа, мгновенно принявшись сканировать придорожные кусты и фланги на предмет внешней угрозы. Она отчетливо понимала: этот имперский монстр никогда не дергается просто так. В этот наэлектризованный до предела миг Вивиану до безумия, до зуда в костях хотелось сломать Хёрсту нос. Со всей силы, наотмашь, с хрустом — точно так же, как он уже проделал это в самую первую секунду, когда их швырнуло в эту временную воронку. Тогда, в момент падения, дикая дезориентация от незаконного прыжка сквозь века позволила Архитектору провернуть этот фокус с непобедимым рыцарем. Но сейчас Архи хладнокровно заставил себя скосить глаза на побратима и трезво признал: повторить подобный выпад против двухметрового Столпа при сторонних свидетелях не удастся. Пришлось душить этот слепой порыв ярости в зародыше. Стараясь унять шторм воспоминаний и скрыть истинную реакцию, маг намеренно заставил свой мышечный каркас обмякнуть. Он палец за пальцем ослабил хватку на узле поводьев и с преувеличенным, глупым интересом стал отыгрывать роль неопытного деревенского парнишки, которому всё вокруг в диковинку. Архи растерянно крутил головой, переводя испуганный, наивный взгляд с хмурых егерей на своего командира-Медведя и обратно. А после, заметив монументальную, каменную неподвижность второго «ученика», Вивиан смешно насупился. Он придал своему измазанному грязью лицу суровое, «взрослое» выражение, окончательно маскируя недавнюю судорогу под обычную походную робость перед властью. Эта неуклюжая, фальшивая пантомима окончательно сбила Сигрид с толку. Её «Орлиный глаз» так и не запеленговал в зарослях ни одного подозрительного движения, а чутье лазутчицы безмолвно подтвердило: внешняя опасность отсутствует, засады нет. Разведчица мгновенно запуталась в мотивах мага: секунду назад Тенебрис едва не сорвался в смертельный бой, а теперь кривлялся как балаганный шут. Сбитая с толку этой внезапной переменой, северянка невольно сделала несколько лишних, рваных движений. Она зажато, неуклюже дернула портупею, которая и без того нещадно резала ей ребра через соленый холст, и прямо на глазах у солдат замерла, выглядя как окончательно растерявшийся новичок. В глазах патруля, привыкшего к строгому уставному лоску, это лишь подтвердило легенду о приграничном деревенском сброде, вызвав у егерей новую волну презрительных ухмылок перед тем, как они окончательно скрылись за поворотом. Офицер пренебрежительно сплюнул в раскисшую жижу под копыта своего жеребца, швыряя скрученный пергамент обратно в широкую ладонь Родерика. Гербовые печати Канцелярии были в идеальном порядке. Копаться под накрапывающим дождем ради проверки тряпок и рюкзаков какого-то приграничного сброда конным патрульным откровенно не хотелось. Однако вместо того чтобы отдать спасительный приказ выступать, егеря медленно, заговорщицки переглянулись. Они были по горло сыты этим удушливым, промерзшим дежурством. Их пустые желудки сводило голодным спазмом, насквозь промокшие плащи тяжелой ледяной хваткой липли к лопаткам, а прескверное настроение после бессонной ночи требовало немедленной разрядки. Солдатам до зуда в кулаках хотелось выместить скопившуюся желчь на ком-то заведомо слабом. Осталось лишь подобрать благовидный предлог — а тот, кто ищет, всегда его найдет. Разъезд со стороны тракта состоял всего из четырех всадников. Этот опасный просчет моментально зафиксировал как Вивиан, так и слегка нахмурившийся под русой челкой Родерик. В их родном будущем Канцелярия уже давно утвердила строжайший уставной регламент, запрещающий формировать регулярные группы численностью менее пяти бойцов ради минимизации потерь. Но здесь, в этом обманчиво тихом прошлом, имперский указ еще даже не был начертан на бумаге. Численность патрулей на дорогах колебалась хаотично, от трех до десяти клинков — прорывы тварей Изнанки в эту более сытую эпоху случались куда реже. Из всей касты одиночек, способных открыто плевать на уставные квоты, маг знал лишь одного истинного самоубийцу — Сумасшедшего Джекилла. Этот буйный, неуживчивый диверсант вечно ходил в рейды в одиночку, умудрялся в одно лицо перепивать целые приграничные кабаки и выживал исключительно на чистом, бараньем упрямстве. Однажды Джекилл даже прыгнул в разлом Изнанки и, Шорох его побери, умудрился вернуться через пару месяцев. Его к тому времени давно похоронили, а подружка успела найти себе статного, благородного красавца из столичной знати. На их дуэль тогда собрался поглазеть едва ли не весь гарнизонный город. В результате ухажера, которого диверсант готов был расчленить прямо на мостовой, спасла сама дама — позор и цирк на весь округ. Но перед ними сейчас стояли не вольные трикстеры вроде покойного Джекилла, а обычные, необстрелянные щенки системы. «Слишком грозно таких недорослей называть псами войны», — хладнокровно прокомментировал про себя Архитектор. Он тщательно скрывал свой хищный, изучающий взгляд под маской глупого мальчишеского любопытства, едва заметно приоткрыв рот. Дорогая суконная ткань офицерских плащей, породистые кони с лоснящейся кожей, а парадные клинки на бедрах — настоящие произведения искусства. Таким вещам место на витражах столичных выставок или стенах охраняемых галерей, а не в раскисшей, пахнущей навозом грязи Пятого округа. Капитан конвоя, судя по жесткой, но усталой выправке, был нормальным служакой. Он был полностью лишен шкурного карьерного азарта, но характер имел слабоватый, надломленный системой. Вивиан за свою бытность повидал сотни таких солдат. Этот тип представлял собой чистокровного семьянина, который всеми силами держался за свое теплое, нажитое место. Военная карьера в Аурелиуме считалась доходной, стабильной должностью, да еще и государственная пенсия гарантировалась после выслуги лет. Как человека, обремененного домом, капитана можно было понять. В случае открытого конфликта с этими зажравшимися мальчишками новую службу с равным доходом ему вряд ли удалось бы сыскать во всей Империи. Влиятельные семьи этих щенков войны мертвой хваткой вцепились бы в обидчика. Родовитым кланам будет абсолютно плевать, что офицер по уставу прав, не может им ответить или выплатить компенсацию. Опозоренный служака просто послужит для всего пограничного гарнизона наглядным уроком того, что их благородной крови нельзя перечить. Ему вообще не позволили бы устроиться даже на самый грязный рудничный транзит, посмей он официально доложить штабу о художествах своего разъезда. А потому капитан угрюмо молчал, намертво запечатав рот и закрывая глаза на выходки подчиненных, чьи богатые родственники регулярно давили на командование и на него лично. А заводилой в этой конной четверке выступал прилизанный пригородный хлыщ. Его холеная, ухоженная лошадь — крупный вороной жеребец редкой породы — стоила лишь едва дешевле породистого зверя, на котором сейчас сидел сам маг. Военное одеяние щегла было сшито из вызывающе дорогого, слишком плотного сукна. Казалось, еще немного — и на казенный мундир нашили бы кружевных рюшечек для окончательного завершения павлиньего образа. Вивиан, чей облик бастарда Флорис-Эквилей всегда отличался безупречным вкусом, страстью к благородному шелку камзолов и тончайшим узорам, мысленно испытал к этому наряду глубокое, леденящее презрение вельможи. Сам маг никогда в жизни не опустился бы до того, чтобы надеть эту, с позволения сказать, тряпку. Истинное чувство прекрасного для него всегда скрывалось в безупречности потайного шва, идеальном фасоне и сдержанном, глубоком цвете ткани. Если вещь выглядела чрезмерно «дорого-богато», она мгновенно превращалась в пошлую, кричащую безвкусицу. Этот прилизанный щегол отчаянно пытался кичиться сомнительным достатком, даже не осознавая, насколько жалко и вульгарно смотрится его провинциальный пафос на фоне подлинного, неброского величия истинной знати. А внешность! Это был тот самый редкий случай, когда гнилая, убогая суть человека оказалась открыто написана на его лице: мерзкая, грызунья физиономия, бегающие вороватые глазки и заносчиво зализанные назад волосы. Вылитая сытая крыса. Прекрасно понимая, что сейчас безопаснее всего не провоцировать этих господ, разведчица старалась как можно меньше смотреть на всадников. Сигрид удерживала идеальный, бритвенный баланс между полным игнорированием патруля и непозволительно долгим, вызывающим интересом, отчаянно боясь выдать себя лишним рваным движением. Портупея продолжала давить на ребра, превращая каждое мгновение ожидания в глухую муку. Прямо за спиной заносчивого задиры замер его дружок, выполнявший скорее роль личной охраны, — тяжелый, массивный детина с сизым носом-картошкой, страдающий от избыточного веса и шумно, с влажным присвистом сопящий в промокший воротник мундира. Четвертый патрульный казался обычным подпевалой. Он выделялся из всей группы разве что необычными, мертвенно-холодными серыми глазами, а в остальном полностью терялся, словно туманная дымка. И эта его абсолютная безликость подсознательно настораживала Архитектора куда сильнее, чем пафос их предводителя. Заносчивый взгляд крысоватого щегла зацепился за то, что никак не могло принадлежать подобному наемничему сброду. Нагло ухмыльнувшись, егерь резко, со звонким свистом вытянул короткий хлыст и ткнул его кожаным концом прямо в пояс мага. Брезгливо, кончиком кнута он приподнял полы застиранной, серой ткани, которая слегка выглядывала из-под заляпанного грязью дорожного плаща. На фоне покрытой коричневыми пятнами дорожной грязи рубахи показался изящный, чистый эфес с филигранным изображением алхимических весов. — Представь себе... — презрительно хмыкнул офицер, обрывая фразу на полуслове, но даже не думая скрывать своего надменного удивления. — Это что у тебя там такое, малец? Откуда у приграничного отброса столь благородное оружие? Вивиан, уже полностью укротивший ртутную сталь в глубине зрачков, мгновенно расплылся в самом наивном, глупом и бахвальском выражении лица, на какое только был способен прыщавый отрок. У Хёрста пробежал ощутимый, липкий холодок по спине под мокрой овчиной. Великан до зубовного скрежета ясно осознал: выбрать имя Борга для дорожных документов было худшей его идеей за всё время. Сейчас всё глухое недовольство расчетливого побратима гарантированно падет на этого заносчивого типа. Но кто сказал, что позже, в кулуарах, маг остановится и не решит изощренно подгадить самому Родерику? Плохая перспектива, очень и очень плохая. Но менять что-либо в свитках Канцелярии было уже слишком поздно. Архи заносчиво выпятил худую грудь, забавно задирая измазанный грязью подбородок: — Это семейная реликвия, господин офицер! — с гордым, придурковатым придыханием выдал Архитектор, неуклюже копируя строгую уставную выправку солдат. — Клинки моего прадеда! Он ими лично рубал головы проклятым северянам в пограничных сшибках! И я... я тоже собираюсь! Честь фамилии стяжать! Возвеличить род, как дед на севере! Нос-картошка за спиной щегла громогласно, утробно прогоготал на весь ельник. Сероглазый наемник на фланге едва заметно, одними уголками губ улыбнулся. Командир разъезда лишь тускло отвел глаза в сторону, скрывая смертную скуку от этой сцены. Тем временем довольный произведенным эффектом задира презрительно хмыкнул и лениво двинул поводья, подъезжая ближе. Теперь их кони почти касались мокрыми шеями, и Вивиан физически ощутил сырое, горячее дыхание породистого вороного жеребца. Серый конь Вивиана, выращенный на элитных закрытых пастбищах Второго округа, не вынес наглого напора чужака. Липкая тополиная смола и дорожная жижа надежно скрыли благородную стать зверя, превратив его в замызганную пограничную клячу, но никак не уменьшили его строптивый, боевой нрав. Жеребец презрительно и мощно всхрапнул, с глухим хрустом удил резко вскинул голову и сам, наотмашь боднул вороного скакуна мажора прямо в челюсть. Архи, мертвой хваткой вцепившись в луку седла и искусно изображая панику трусливого недоучки, внутренне едва не поморщился. Его расчетливый взгляд моментально зафиксировал результат: от этого короткого, жесткого удара на холеной, лоснящейся шкуре вороного жеребца осталось уродливое, жирное и липкое пятно тополиной смолы, наглухо испортившее весь парадный казенный лоск. — Осади клячу, смерд, пока я тебе хребет не переломал! — тяжело, с хриплой одышкой рявкнул из-за спины мажора жирный охранник с носом-картошкой, угрожающе хватаясь за рукоять тяжелой плети. Архитектор утрированно неумело задергал поводья. Он едва не валился на мокрую гриву, жалобно пища от напускного страха перед собственной «взбесившейся» лошадью, после чего тихо, заикаясь залепетал: — Простите, господин офицер... Простите, она у меня плохо обучена, дикая совсем, с лесных пастбищ... — Ты заплатишь за это! — взвизгнул крысоватый пижон. Заносчивый задира не отличался выдержкой. Вспыльчивый, не привыкший рассусоливать ублюдок мгновенно ухватился за достойную, как ему казалось, причину для показательной расправы. В ту же секунду егерь со свистом обрушил тяжелый кожаный кнут прямо на плечи мага, действуя лавинообразно, пока жертва не успела опомниться. Раз, другой, третий. Сигрид, находившаяся с правой стороны от мага, от первого же хлёсткого звука резко рванулась вперед прямо в седле. Её Орлиный глаз сузился, а пальцы рефлекторно сорвали защелку на портупее, готовые выхватить скрытый нож и одним прыжком кобылы распороть горло офицеру. Но не успела она послать коня вперед, как на её плечо опустилась огромная, тяжелая ладонь Родерика. Медведь жестко, до хруста в ключице рванул её за куртку назад, заставляя кобылу Сигрид испуганно всхрапнуть и осадить в раскисшей колее. Его фальшивое ветеранское бельмо оставалось неподвижным, но гранитный, предупреждающий взгляд приказывал: «Смирно, Барс. Не ломай легенду». Разведчица вынуждена была замереть в седле, задыхаясь от ярости под меховым воротником. Архи, продолжая ломать комедию испуганного деревенского дурачка, рефлекторно сжался в седле и подставил под удар левую руку. Всё выглядело в точности так, как и подобает жалкому оборванцу, пытающемуся закрыться от ударов господской плети. На самом деле, как профессиональный военный, лучший ученик Курамы и бывший капитан «Каракалов», Вивиан ни за что не позволил бы себе безнаказанно пострадать от подобного провинциального сброда. Он ювелирно, до миллиметра довернул руку и корпус так, чтобы минимизировать принимаемый урон. Мало того, при каждом жестком, хлестком хлопке кожи о сукно плаща Архитектор технично гасил инерцию ремня, заставляя обратную кинетическую волну со скрытым свистом возвращаться вверх по хлысту, прямо в суставы нападавшего. И только спустя некоторое время, сквозь пелену бессильного гнева, Сигрид смогла заметить пугающую странность: эти яростные удары, похоже, вредили тому, кто их наносил, принося куда больше скрытого вреда, чем самому избиваемому юноше. С каждым новым взмахом плети лицо офицера бледнело, его дыхание перехватывало, а суставы пальцев сводило судорогой. В ответ на удары у мажорчика рефлекторно перенапрягалось и простреливало пронзительным, диким спазмом правое запястье. Егерь яростно замахнулся в пятый раз, но его кисть намертво свело еще на четвертом хлопке, полностью лишая руку рабочей моторики. Удар получился смазанным, кожаный хвост лишь беспомощно скользнул по плечу юноши. Пижон грязно, вульгарно выругался на весь тракт, багровея от слепой злости и совершенно не понимая, отчего его собственные пальцы внезапно онемели и отказались сжимать рукоять. Сидящий в седле Медведь, наблюдая за этой сценой, отчетливо понял: этим господам наступила полная, абсолютная жопа. Недовольство Вивиана теперь вышло на пиковые обороты. Архитектор катастроф затаил такую леденящую злость, что эти щенки системы по итогу рисковали остаться покойниками в придорожном кювете. Будь они в своем времени, этот тракт давно умылся бы кровью. Но маг цинично удерживал баланс, не желая тратить дефицитный эфир на утилизацию трупов и заметание следов перед ищейками Мортимера. Чтобы сгладить нарастающий радиационный взрыв и уберечь патруль от мгновенной аннигиляции, Бастион принудительно вмешался. — Осади плеть, служивый! Парень глуп, коня держать не умеет, — глухо и грозно прорычал из-под мокрой, пахнущей псиной овчины Родерик-Медведь, превентивно сдерживая готовый сдетонировать коронный взрыв своего побратима. Егеря резко, со скрипом мокрых седел обернулись на звук этого тяжелого, утробного ветеранского баса. Крысоватый хлыщ и его жирный спутник с носом-картошкой брезгливо мазнули взглядами по монолитной фигуре наездника со свежими багровыми шрамами и мутным фальшивым бельмом на глазу. — И ты захотел получить? — ухмыльнулся мажор. Однако, педантично оценив чудовищную комплекцию, пугающую ширину плеч и тяжелый кулак побитого жизнью ветерана из Шестого округа, патрульные предпочли не доводить дело до глухого рукопашного цейтнота. Связываться с разъяренным медведем в узком ельнике им явно не улыбалось. Заносчивый щегол рефлекторно решил продолжить отыгрываться на том, кто по-прежнему казался ему совершенно беззащитным. — Да куда тебе такие клинки, заморыш? — нагло процедил егерь. Он бесцеремонно, со звонким металлическим щелчком вырвал один из кинжалов Вивиана из ножен. Оценив идеальную, выверенную балансировку и благородный, чистый блеск стали, имперец мгновенно пожадничал отдавать вещь обратно. Нагло грабить сирот при свидетелях он всё же не собирался. Закон Аурелиума хлыщ чтил, но лазейку для маневра нашел быстро: — Слишком жирно для того, кто только от мамкиной юбки оторвался. Заберу-ка я его в счет дорожной пошлины. А тебе — вот, держи, не плачь. Офицер с презрительным, тяжелым хлопком выудил из-за мокрого кожаного голенища свой собственный, неказистый и топорный казенный нож, бесцеремонно протягивая его Архи. Пижон даже не подумал менять два на два — для малохольного бродяжки и одной этой тупой железки, которой в базарный день грош цена, было чересчур. Этот фальшивый походный обмен преследовал сугубо юридическую цель. Архитектор катастроф мгновенно разгадал убогую комбинацию грызуна. Если вихрастый дурачок сам примет из его рук этот хлам, сделка наглухо запечатает пацану рот перед любым гарнизонным начальством, навсегда лишив его законного права требовать фамильную реликвию обратно. Сигрид, застывшая на месте, лихорадочно, до пульсирующей боли в висках пыталась просчитать, чем именно закончится этот наэлектризованный дорожный клинч. Её прямой разум следопыта пасовал перед извращенной, липкой логикой южан. На ее родном Севере всё решилось бы в одну секунду — короткий, честный мордобой, яростный лязг боевых топоров, и вопрос исчерпан. Но здесь, на раскисшем имперском тракте, они находились в глухом капкане чужого крючкотворства. Разведчица прекрасно понимала: если сейчас ранить или покалечить этого холеного офицера, их троицу сгребут и арестуют на первой же крупной заставе сектора. Если просто прирезать весь патруль в кустах — на сырой от ливня глине останутся вопиющие улики, которые ищейки Канцелярии распутают за пару часов. А отдать фамильный клинок с алхимическими весами... Нет, Барс была твердо уверена, что гордый Тенебрис ни за что на свете не пойдет на такое сословное унижение. И внезапно для самой себя, сквозь плотную пелену брезгливости к имперцам, Барс поймала себя на пугающей, темной мысли. Внутри нее вспыхнула дикая, почти охотничья жажда увидеть, как именно Архитектор выкрутится из этой петли. После вчерашнего спарринга у костра лазутчица доподлинно знала: этот монстр умеет воевать на запредельном, недосягаемом уровне. И теперь её «Орлиный глаз» жадно впился в грязный профиль мага, ожидая, как именно Тенебрис закопает этих выскочек без единого открытого удара стали. Капитан конвоя — тот самый обремененный семьей ветеран — угрюмо молчал. Он демонстративно отвернулся в сторону мокрого ельника, делая вид, что увлеченно разглядывает лес и ничего не замечает. Крысомордый осклабился. Богатый папенька явно пристроил наглого сынка в тихий, сытый Пятый округ ведомства Вербера — теплое, курортное местечко, где круглый год вельможи греют кости на термальных источниках Слёз Гор и нет реальных сражений. Набраться легкого опыта перед столицей, как любил говорить отец... Это тебе не Кровавый излом Четвертого или Шестого секторов, где для Родерика и Вивиана шла вечная война на выживание. Капитан до дрожи боялся пикнуть против связей богатого отпрыска, чтобы на исходе лет не вылететь со службы без хлебной пенсии. Что ж, наглый щегол был абсолютно уверен в своей полной, абсолютной безнаказанности. Его протянутая рука с дешевым ножом застыла прямо перед лицом мага. «Вот жлоб», — маг почти цокнул, чувствуя, как внутри закипает чистое, бритвенное бешенство. Эта столичная падаль за пару его превосходных алхимических клинков с безупречным балансом выдавала один-единственный кусок отвратительного, покрытого ржавыми кавернами казенного железа, выкручивая сословное унижение на максимум. «Похоже, придется заняться твоим воспитанием мне, раз об этом вовремя не позаботились родовитые родственники». Внешне же Архитектор катастроф изобразил подлинную, паническую истерику, едва не размазывая слезы по грязным щекам от обиды за «дедовское наследство»: — Не отдам! Это же реликвия! Нельзя её просто так забирать! Так честные люди не меняются! — Такую вещь на поле боя заслужить нужно, — противно, с подленьким смешком поддакнул второй патрульный. — Слушай, пацан, давай по-нашему, по-солдатски. Если сразишься со мной и продержишься на ногах хотя бы две минуты — забирай свое железо и проваливай на все четыре стороны. А если сдохнешь или упадешь лицом в это навозное месиво — отдашь кинжалы добровольно. Архи сочно шмыгнул носом, растерянно обернулся на Медведя, словно ища защиты, а затем запальчиво вздернул грязный подбородок с самым хвастливым, придурковатым видом: — Да я... Да я в состоянии против тебя хоть целый час продержаться! А после малец как-то неуверенно, по-детски насупившись, посмотрел на изящное оружие с изображением алхимических весов, которое мажор лениво крутил в холеных пальцах. — Получается, это снова нечестно? — задумчиво протянул Архи, переводя взгляд с одного офицера на другого. — Я отвоевываю законную сталь своего прадеда, но кроме нее обратно ничего не получаю? Не будет ли справедливо и от вас получить нечто взамен за мой риск? Господа егеря презрительно усмехнулись, переглянувшись. Ишь какой прыткий попался, небось сейчас еще и на их дорогие кавалерийские сабли позарится, нищета приграничная. Крысоватый хлыщ лениво качнул головой, высокомерно играя в благородство и великодушие перед угрюмо молчащим капитаном-женатиком: — Давай свою просьбу, заморыш. Озвучь ставку. Худой отрок перевел быстрый взгляд со своих клинков в руках чужака на притороченный к чужому седлу предмет и снова шмыгнул носом: — Благодарю, милостивый господин офицер! Пускай со стороны вашего славного отряда ставкой будет... вон тот котелок, что на луке седла болтается! — Архи продолжал с еще большим, глуповатым воодушевлением, чем прежде, виртуозно увязывая сопливый тон провинциального попрошайки и скрытую наглость. — Наш-то совсем прохудился, дно прогорело. А мне кашу варить в походе в чем-то надо! Мой дед всегда сказывал, что на голодный желудок много не навоюешь, честь рода впроголодь не стяжают! Мертвая, гробовая тишина продолжала висеть под редкими, холодными каплями дождя, пока маг влюбленным, почти благоговейным взором рассматривал закопченную медную посудину. Он смотрел на нее с такой ультимативной нежностью, что здоровяк с носом-картошкой, у которого на луке седла и болталась утварь, несколько раз недоуменно перевел взгляд то на прыщавого дурачка, то на свое походное имущество. Жирный детина словно искренне пытался обнаружить сквозь жирные слои черной гари то самое великое сокровище, которое умудрялся находить в нем этот безродный малец. Первым, как ни удивительно, отмер сам массивный телохранитель. Он издевательски, сыто прогоготал на весь ельник, отчего его холеная пухлая рука похлопала по костяной рукояти тяжелого тесака: — Да что взять со свинопаса! — громыхал гигант, едва не вываливаясь из седла от презрительного смеха. — Ему закопченная кастрюля кратно дороже фамильной чести и дедовской стали! Каша в брюхе — вот и весь его убогий удел! Раскисший тракт буквально взорвался раскатами дружного хохота. Имперцы ржали в голос, сотрясаясь от угара над запредельным крестьянским гонором. — Две минуты! — сквозь смех и выступившие слезы отрезал крысоватый офицер. Он сделал пренебрежительную отмашку жирному охраннику. — Забирай его котелок, если выстоишь, заморыш! Но ты сам напросился. Никакой пощады не будет, даже если на коленях начнешь молить о спасении. Ты и минуты против регулярной муштры Аурелиума не продержишься! Конные егеря тут же азартно оживились. Звякая металлом, они принялись лихорадочно вытаскивать из промокших кожаных кошельков золотые и серебряные монеты. Прямо под накрапывающим дождем началась быстрая нарезка ставок: кто-то спорил, что дурачок рухнет в жижу в первую же минуту, кто-то давал ему от силы полторы. Наконец один из солдат глумливо обернулся к монолитной, застывшей в седле фигуре Хёрста: — Эй, Борг! А ты что, на своего недоучку и ломаного гроша не поставишь? Великан хмуро проворчал из-под мокрой овчины, одарив патруль тяжелым, давящим взглядом бывалого воина: — Отчего же. Я знаю этого мальца. Его удача в самый лоб поцеловала. Ставлю серебряный на него. Вивиан мгновенно повернул к нему сияющее, восторженное лицо, безупречно изображая высшую степень глупой преданности. Вот только Родерик безошибочно разглядел за этим фальшивым фасадом совсем не радость от грядущего поединка, а темное, леденящее предвкушение хищника, вышедшего на охоту. — Правда? Дядька Борг, — для себя Хёрст отчетливо отметил, как именно побратим выделил ядовитой интонацией это имя, — вы правда думаете, что я побежду? Хм... победю? Хёрст подкинул серебряный кругляш с изображением венценосной особы сероглазому наемнику. Серебро тускло звякнуло, ложась в чужую ладонь. Рыцарь лишь чуть заметно, леденяще ухмыльнулся, и в его глубоком басе для имперских офицеров прозвучала явная, скрытая армейская угроза: — Только посмей проиграть, — словно железным клеймом припечатал великан. — Я на тебя поставил. Но за этой напускной пантомимой, прямо сквозь натянутый до звона ментальный резонанс Мглы, рыцарь физически ощутил удушливую, выжигающую волну ярости побратима. Вивиан почти прямым текстом транслировал ему ментальную казнь. В сознании великана эти чужие мысли отзывались бархатными, смертельно опасными переливами: «Дорогой РОДЕРИК ХЁРСТ, я в некотором замешательстве от ваших бесцеремонных вмешательств в мою унылую жизнь. И раз вам, милый сердцу побратим, настолько не сидится тихо, то я устрою персонально для вас незабываемую — может, несколько короткую, зато наполненную запредельно яркими событиями экскурсию». У Медведя на секунду перехватило дыхание, а горло сдавило тяжелым спазмом. Его огромные пальцы до судорожного хруста сжали сыромятные поводья коня, но Бастион принял эту леденящую угрозу молча. Он лишь хмуро качнул головой, глубже надвигая мокрую шапку. Внутренняя броня ветерана держалась на одной чистой воле. Тем временем Архи утрированно неумело, тяжелым мешком скатился со своего серого жеребца. Он нарочито запутался грязной штаниной в стремени и с глухим, сочным шлепком рухнул задом прямо в раскисшую дорожную жижу, подняв фонтан брызг. По тракту раскатился новый, заливистый приступ хохота. Конные егеря вовсю ухали в седлах, утирая слезы от такого запредельного деревенского позора. Барс, застывшая на месте со стянутой соленым холстом грудью, посмотрела на это зрелище круглыми от шока глазами. Она даже принудительно протерла веки грязными, пахнущими дегтем пальцами. Её прямой разум лазутчика окончательно пасовал перед этой извращенной имперской клоунадой. Девушке до безумия, до зуда под кожей хотелось закричать на весь тракт: «Что ты творишь?!» И словно в ответ на этот немой, полный паники вопрос, Тенебрис как-то виновато, неловко и обезоруживающе улыбнулся из-под своей грязной челки. Тем временем охранник с носом-картошкой грузно двинулся в атаку. Его огромные подкованные сапоги сочным, чавкающим звуком ухнули глубоко в вязкое месиво дороги, выплеснув во все стороны фонтан серой слякоти. Шумно сопя в промокший воротник мундира, гигант лениво занес тяжелый казенный тесак и шагнул вперед по приказу крысолицего. Мажор брезгливо подбоченился в седле. Он не желал лично марать дорогое сукно о приграничную деревенщину и выставил вперед своего цепного волкодава. Две минуты издевательского ада официально начались. Вивиан поднялся навстречу здоровяку прямо из раскисшего суглинка. Патрульный невольно отметил странную, колючую деталь: этот вихрастый подросток, хоть и выглядел худощавым, в свои годы уже приблизительно вымахал до его собственного роста. На долю секунды громиле даже показалось, что перед ним стоит настоящий, опасный боец. Но уже в следующее мгновение подросток сопливо шмыгнул носом, согнулся в пояснице и выставил перед собой тупой казенный нож, напрочь уничтожая этот мимолетный проблеск силы. Охранник вальяжно перехватил рукоять тесака. Он окончательно укрепившись в приятной мысли, что перед ним — обычный малохольный бахвал, которого можно безнаказанно размазать по дороге. Здоровяк сделал мощный, классический выпад. Тяжелая сталь тесака по заданной уставной траектории со свистом пошла по широкой дуге сверху вниз, намереваясь плашмя, сокрушительным ударом впечатать наглеца в глину тракта. Движения имперца были скупыми и выверенными сотнями часов безжалостной плацовой муштры. Он бил наверняка, используя массу своего огромного тела. Но в то же мгновение Архитектор катастроф превратил эту линейную, учебную безупречность в глупую, уничтожающую самого нападающего мышиную возню. От испуга у подростка, похоже, напрочь отказали руки. Малец судорожно дернулся, и тупое казенное лезвие со звонким, грязным шлепком вылетело из его дрожащих пальцев прямо в жижу тракта. — Ой, упустил! Мамочки! — истошно, на всю расщелину запричитал Архи. Не дожидаясь окончания сокрушительного замаха противника, он неуклюже, рыбкой нырнул вниз, ломаясь в пояснице, будто отчаянно пытаясь отыскать в раскисшей глине потерянную сталь. Это корявое, трусливое движение и спасло ему жизнь. Тяжелое железо тесака со свистом прорубило пустоту в полудюйме над его каштановой челкой, лишь с треском подровняв ветки куста позади Архитектора. Здоровяк от такой досадной осечки невольно подался всем своим массивным весом вперед. Потеряв баланс, громила недоуменно наклонился ниже, чтобы высмотреть, в какой именно суглинок уполз этот прыщавый гаденыш. И в то же мгновение Вивиан, так и не прикоснувшись к затерянному в грязи ножу, хлестко, упругой пружиной выпрямился обратно. Ошарашенные зрители увидели, как мелкий отрок со всей силы засадил собственную крепкую макушку точно снизу вверх, в челюсть чуть наклонившегося гиганта. Раздался глухой, скверный стук кости о кость. Зубы детины клацнули с такой страшной силой, что он едва не откусил себе язык. Тяжелая туша охранника конвульсивно зашаталась в раскисшей колее, а в его глазах поплыли темные, слепые круги. Сам маг, с выступившими от вполне настоящей боли слезами на глазах, схватился руками за голову и принялся болезненно растирать ушибленное темя: — Ай-ай-ай! Головушка моя! Аккуратней нужно быть! Ах... На тракте всё окончательно смешалось. Серьезный поединок на глазах превращался в позорный кабацкий балаган двух кособоких бестолочей. Сигрид-Барс на обочине принудительно закрыла ладонью лицо, чтобы не видеть этот извращенный, калечащий кошмар. Она вчера лично пропустила через собственное тело бесконтактные векторы Вивиана и теперь каждой порой кожи понимала: это ни фига не везение. Этот мелкий столичный монстр сейчас хладнокровно препарировал имперского волкодава без единого открытого удара стали, заставляя тупого громилу калечить самого себя под маской ярмарочного шута. Здоровяк с носом-картошкой, ослепший от боли в отбитой челюсти и бешеной, свирепой ярости, ринулся на Архи вслепую, намереваясь просто растоптать гадёныша. Вивиан, продолжая панически выть и фальшиво растирать ушибленный затылок, неуклюжим движением качнулся в сторону. Его каблук совершенно случайно наотмашь опустился прямо на пальцы опорной ноги гиганта. Под раскисшим сукном сапога что-то хрустнуло. Здоровяк утробно взвыл от новой порции боли, но на этом нелепость и балаган не закончились. Обозленный охранник рубанул тяжелым казенным тесаком в сторону свинопаса уже с явным, неприкрытым намерением убить. Сталь пошла по короткой, калечащей траектории, направленная прямо в шею Архи. Офицер патруля мгновенно подобрался в седле своего жеребца. Взгляд опытного вояки безошибочно считал этот смертоносный, уставной выпад подчиненного. Капитан дернулся, его ладонь рефлекторно легла на эфес, намереваясь прекратить это безумие и предотвратить кровавую резню на тракте. Но страх перед влиятельными родственниками мажора оказался сильнее уставного долга. Лицо офицера покрылось крупной, липкой испариной, дыхание перехватило, но он так и не решился выкрикнуть приказ, трусливо опустив глаза обратно к мокрой гриве коня. Родерик из своего высокого седла лишь хладнокровно, с гранитной неподвижностью Столпа Империи продолжал сверять время. Великан педантично отсчитывал секунды до окончания заявленных двух минут, пахнущих потом и грязью. Вивиан, словно не замечая летящей в его череп стали, резко оглянулся назад, в сторону своего командира: — Вы что-то говорили, дядька Борг? — недоуменно спросил Архи, наивно захлопав глазами. Тяжелое лезвие с хищным шипением рассекло сырой воздух, едва не задев кончик уха самого мага. И вновь его «спасло» чистейшее, идиотское везение: он обернулся к Медведю ровно в то мгновение, когда лезвие готово было снести ему голову, заставив тесак прорубить пустоту. Сероглазый подпевала на фланге вполоборота подался вперед. Он заинтересованно, сощурившись, стал приглядываться к действиям подростка, но в них совершенно не было системы. Только какие-то нелепые, рваные движения, словно сама богиня удачи раз за разом уводила смертоносную сталь от своего непутевого фаворита. Крысолицый мажорчик в седле вороного коня медленно багровел от удушливой, глухой злости. Он отчетливо осознавал, что его личный телохранитель позорно и сокрушительно проигрывает бой приграничному свинопасу, выставляя весь патруль Пятого округа на посмешище. Получив от Хёрста тяжелый, сокрушительный взгляд, приказывающий немедленно сворачивать этот затянувшийся цирк, малец судорожно повернулся обратно к противнику. Две минуты истекли. Здоровяк с носом-картошкой, шумно и прерывисто дыша, таращился дикими, налитыми кровью глазами на целого и совершенно невредимого пацана. В его уставной голове явно что-то фатально не складывалось. По всей логике плацовой муштры Аурелиума, этот прыщавый гаденыш должен был давно захлебываться собственной кровью в придорожной канаве. Имперец, хрипя от ужаса, невольно осенил себя грязной ладонью святым охранным знаком Храма, испуганно поминая Единого. Он всерьез поверил, что столкнулся с проявлением мистической, изнаночной чертовщины. Вивиан демонстративно почесал шею, оставляя темные борозды на измазанной алхимией кожей, а после испуганно уставился на тяжелое лезвие тесака, которое всё еще находилось в опасной близости от его горла. Парень панически дернулся. Скользкая, раскисшая от ночного шторма глина под ногами окончательно подвела его, и Архи со свистом стал заваливаться навзничь. Не придумав ничего лучшего, отрок с истошным, режущим слух писком ухватился за первое, что подвернулось под его обнаженные пальцы. Этим спасительным рычагом оказалась правая рука самого солдата, мертвой хваткой сжимающая тесак. В то же мгновение нога подростка как бы невзначай, коряво и грубо стукнула чужую конечность в районе щиколотки, напрочь ломая опорный баланс гиганта. Центр тяжести массивного тела сместился. И теперь они вместе, сплетенным клубком, с тяжелым, массивным хлюпаньем полетели в холодное дорожное месиво, подняв фонтан грязной жижи. Каким-то совершенно непонятным, сверхъестественным образом в этом хаосе барахтающихся тел Вивиан умудрился оказаться верхом на поверженном громиле. Мгновенно осознав, на ком именно лежит, Архитектор катастроф тут же включил режим высшей паники. — Ой, мамочки! Ты там живой?! — истошно, на весь ельник обеспокоенно залепетал Архи. Маг подлетел на ноги так стремительно и нарочито неловко, что на скользком грунте вновь едва не шлепнулся навзничь, смешно взмахнув руками. Он продолжал лихорадочно сыпать оправданиями деревенского дурачка, бурно и испуганно извиняясь перед патрулем. Судорожно цепляясь голыми пальцами за залитые бурым суглинком ремни казенной кирасы противника, парень стал изо всех сил тащить массивного воина вверх, помогая тому выбраться на сухое место. Из придорожного месива они в итоге поднялись вместе. Облепленные с ног до головы жидкой глиной и навозной коркой, напарники по поединку сейчас больше напоминали жутких болотных монстров или ожившие грязевые кочки, чем людей. С одежд обоих кусками стекала жижа. В результате этого абсурдного, балаганного боя огромный охранник крысолицего мажора внезапно расщедрился. Кое-как встав на ноги и брезгливо отряхнув тесак от налипшей травы, детина с носом-картошкой смерил чумазого вихрастого отрока долгим, тяжелым взглядом. А затем смачно, со всей дури наотмашь хлопнул Вивиана тяжелой ладонью прямо по лопатке. Маг, болезненно потирая ушибленное место, мгновенно просчитал этот жест: коварный удар предназначался лишь для одного — шутки ради опрокинуть его обратно в ту самую слякоть, из которой они только что с трудом выползли. Но Архитектор катастроф устоял на ногах, лишь едва покачнувшись от колоссальной силы выпада и ювелирно перенеся вес на опорную ногу. Судя по нагловатому, насмешливому выражению лица здоровяка, он именно такой стойкости от него и ожидал. Громила с глухим утробным хохотом повернулся к своей лошади и отвязал от луки седла закопченный медный котелок. Он небрежно швырнул тяжелую посудину в руки парня вместе с тусклой, покрытой глубокими царапинами латунной бляхой — казенным транзитным жетоном Пятого гарнизона. — Держи, свинопас, заработал, — проворчал гигант, утирая грязный пот с подбородка. — На заставах Четвертого округа сейчас злые, голодные псы сидят, мышь не проскочит. А с этой казенной жестянкой вас, калек перекатных, хоть потрошить на постах до трусов не станут. Решат, что наши тыловики с вашего табора уже последнюю рубаху в счет налога сняли. Ну и удача у тебя, парень. Чисто святой дурачок, Единым поцелованный. Вивиан, к глубокому, искреннему изумлению Сигрид, совершенно серьезно протянул егерю свою обнаженную, измазанную суглинком руку для ответного рукопожатия. Разведчица на обочине едва не лишилась дара речи. Она никак не ожидала, что этот леденящий, гордый столичный монстр Тенебрис опустится до примитивных кабацких ритуалов рядовых солдат. Но самое странное заключалось в том, что побитый жизнью имперский волкодав охотно ответил на этот жест. Раздался плотный, грязный хлопок, и громила крепко зажал тонкую ладонь мага в своей мозолистой, жесткой перчатке. Капкан маскировки защелкнулся наглухо, со звонким ментальным щелчком. В глазах егерей эта неказистая троица бродяг официально стала своей, приграничной. — Проваливайте, — сквозь зубы процедил крысолицый мажорчик, резко обрывая это братание. Офицер брезгливо морщился от одного вида перепачканного в жидкой грязи мундира своего телохранителя и уродливого, липкого пятна тополиной смолы, намертво испортившего парадную шкуру его вороного жеребца. Патрульный конвой, злобно ругаясь на мерзкую погоду и впустую потраченное время, развернул коней на юго-запад. Егеря быстро уходили по разбитому тракту в сторону сытых термальных источников и лечебницы «Слёз Гор», растворяясь в серой предрассветной хмари. А группа Борга, не сбавляя взятого марша, двинулась дальше на северо-восток. Гром, кобыла и мышастый жеребец тяжело переступали копытами, унося своих всадников прочь от опасной развилки. На луке седла теперь глухо, лениво звякал закопченный медный котелок, а в кармане Медведя лежала латунная подорожная бляха — их законный пропуск сквозь имперские посты. Проклятый бор ждал их впереди.