Вне времени и чести

*** Походный лагерь ликвидировали за сорок минут — норматив для элитных карательных частей Канцелярии был выполнен безупречно. Стремительным маршем отряд Великого инквизитора вернулся на Юго-Восток, заперевшись в монолитных стенах форпоста «Каменная Дева». Ветер за окнами канцелярии яростно выл, швыряя в толстые стекла пригоршни обледенелой крошки, словно пытался прорваться внутрь этого серого каменного мешка и уничтожить следы. Комендант форпоста встретил их у ворот с лицом человека, приговоренного к плахе. Он не рассчитывал увидеть столичных сыщиков так скоро. За прошедшие часы мужчина словно усох: кожа приобрела нездоровый землистый оттенок, а в глазах застыл глухой, первобытный ужас перед хищниками Канцелярии. Суетливо семеня рядом, комендант дрожащими руками помогал снять тяжелый, покрытый изморосью дорожный плащ Мортимера, подобострастно выполняя обязанности лакея. Его ладони были влажными от лихорадочного пота — маркер крайней степени паники и капитуляции воли. Он запутался в складках дорогой ткани, мгновенно поймав на себе ледяной, фиксирующий девиацию взгляд офицера Дарела. Повесив плащ на массивную вешалку, комендант судорожно вытер платком покрытый испариной лоб. Его буквально трясло. Подрагивающие, дерганые движения и рваная, неровная походка выдавали подследственного, который внутри себя задыхался от страха и скрытой, бессильной злости на эту незваную столичную кару. Мортимер остался в безупречно белом камзоле. Руки привычно заложены за спину. Корпус монументален и неподвижен. Ледяные, прозрачно-серые глаза высшего законника методично сканировали коменданта, занося каждое мимическое искажение в мысленный протокол. — Чем... чем еще я могу помочь Вашему Превосходительству? — заикаясь, выдавил тот, не выдерживая давления тишины. Дарел, проигнорировав его тон, хмуро задал первый протокольный вопрос: — Капитан Эриксон возвращался в форпост? — Нет... — ответ коменданта прозвучал под серыми сводами Канцелярии глухо и мертвенно. — Никаких вестей от господина старшего помощника. Мортимер молчал. Он стал рассматривать эту информацию сразу с двух позиций: либо Мясник уже мертв на Северной петле, либо его паранойя увела его слишком далеко от официальных имперских трактов. Великий инквизитор сделал короткое, резкое, беззвучное движение кистью в белой перчатке от себя, словно смахивая невидимый сор со стола с картами. Ложные сомнения удалены. Порядок будет восстановлен. — Дарел, — прошелестел ледяной голос Мортимера, обращенный к офицеру. — Разворачивайте поисковые карты. Нам нужно зафиксировать координаты платка-следилки. Где бы ни пряталась эта ведьма, её маршрут должен быть нанесен на карту Канцелярии. Живо. Мужчина в белых перчатках прошел к столу, фиксируя взглядом, как Юстина быстрыми, отточенными движениями достает из кожаных тубусов пергаменты и выкладывает на сукно мерцающие накопительные кристаллы. — Организуйте горячую пищу для конвоя, — сухо бросил Дарел коменданту. — Будет исполнено! Комендант подобострастно, до самой земли поклонился и начал пятиться назад, не смея повернуться к Инквизитору спиной. С перепугу он промахнулся мимо дверного проема, глухо стукнувшись плечом о косяк, после чего в панике никак не мог нащупать трясущимися пальцами железную ручку. Наконец совладав с механизмом, он буквально вывалился в темный коридор, поспешно захлопнув за собой дверь. Мортимер отметил эту девиацию поведения: комендант форпоста полностью утратил ментальный самоконтроль, что делало его полезным, но крайне ненадежным исполнителем имперских регламентов. Расположившись в зале для совещаний, Юстина развернула на дубовом столе плотный пергамент топографической сетки. Её бледные, едва оттаявшие пальцы скользили по контурам карты, настраивая поисковый контур артефакта. Кристалл-приемник тускло замерцал ядовито-синим светом, выдавая статичную точку пеленга. — Сигнал зафиксирован в Пятом округе, Ваше Превосходительство, — доложила Юстина, вглядываясь в пересечение линий. — Координаты указывают на заброшенные рудные шахты. Но маяк неподвижен. За последние три часа — ни одного дюйма перемещения по тракту. — Горы? — Дарел хмуро заглянул через её плечо, сверяя рельеф. — Гранитная порода может частично глушить эфирный контур поисковых систем. — Исключено, — отрезал Мортимер. Высший законник медленно прошелся по кабинету. Руки по-прежнему заложены за спину, белоснежный плащ неподвижен. Его ледяные, прозрачно-серые глаза были устремлены на мерцающий синий кристалл. — Сигнал не застревает в камне на одном месте. Наша ищейка транслирует чистый импульс. Здесь нет технической ошибки артефакта или наводок эфира. — Они обнаружили и избавились от платка, — хмуро предположил офицер Дарел. — Сбросили балласт на обочину, чтобы пустить нас по ложному следу. Мортимер резко остановился у края стола. Тень от массивного подсвечника легла на его глубокий шрам, рассекающий щеку. И в этот момент в звенящей тишине зала раздался сухой, отчетливый металлический звук. Великий Инквизитор медленно, грань за гранью, провернул на фаланге тяжелое кольцо из черненого золота. Один-единственный раз за сцену. Финальная обвинительная формула была сформирована в его разуме. — Поверхностное суждение, Дарел, — прошелестел ледяной голос Мортимера, бьющий как гильотина. — Наш враг слишком расчетлив, чтобы просто выбросить имперский артефакт в канаву. Магесса-северянка прекрасно понимает, что неподвижная точка на тракте вызовет у нас немедленные подозрения. Если бы она нашла платок, она бы привязала его к седлу случайного попутчика, чтобы увести Канцелярию в сторону. Инквизитор сделал короткое, резкое движение кистью в белой перчатке от себя, словно смахивая невидимый сор со стола. Ложная версия Дарела была удалена из расследования. — Маяк неподвижен в шахтах, потому что они устроили там дневку. Пятый округ — это край термальных источников. Там сейчас начало июля, душная жара и солнце, в отличие от нашего ледяного мешка. Болезнь Адриана нестабильна. Резкий переход от ледяного бурана Северной петли к душному теплу низин Пятого округа спровоцировал новый приступ легких. Ведьма была вынуждена укрыть его в прохладе подземных выработок, чтобы стабилизировать свой единственный билет в Империю. Мортимер перевел взгляд на уставшего, покрытого грязной изморосью Дарела. — Дарел. Четыре часа на отдых и чистку оружия. Юстина, зафиксировать координаты. Мы выступим на исходе ночи. Метель задержит нас на перевале, но как только мы спустимся в Пятый округ, мы возьмем этот улей штурмом. В этот момент в дубовую дверь зала заседаний поспешно, испуганно постучали. Вошедший дежурный прелат форпоста держал в руках свежий, едва остывший свиток эфирной связи, скрепленный тяжелыми сургучными печатями Пятого округа. Чиновник подобострастно согнулся в три погибели, не смея поднять глаз на белое безмолвие Главы Канцелярии. Его голос подрагивал, выдавая паническое желание поскорее избавиться от опасного пергамента: — Ваше... Ваше Превосходительство... Курьерская служба как раз собиралась пересылать это донесение вам вдогонку, к заставе «Слепые Клыки». Срочная депеша из канцелярии Пятого округа. Из самых низин. Мортимер едва заметно кивнул, указывая пальцем в безупречно белой перчатке на Юстину. Секретарь шагнула вперед, приняла свиток из рук трясущегося прелата и ловким движением сорвала сургуч. Плотный пергамент с сухим, зловещим хрустом развернулся в её руках. Дежурный прелат, пятясь и ловя ртом воздух, поспешно выскочил за дверь, словно за ним гнались твари Изнанки. Дарел у входа тихо, хрипло кашлянул в кулак. Его уже несколько часов мучил этот сухой, раздирающий горло кашель, подхваченный на пронизывающем ветру у завала. Офицер чувствовал, как лихорадка начинает подтачивать его силы, и больше всего на свете сейчас мечтал о регламентированном отдыхе и кружке горячего травяного отвара. Но в присутствии Мортимера он стоял прямо, как зеркальное надгробие своей кирасы, не позволяя себе ни секунды слабости. Любое проявление недуга Глава Канцелярии расценил бы как должностную неэффективность. Юстина шумно втянула носом пахнущий сосновой смолой и гарью воздух помещения. Она начала читать, стараясь придать голосу привычную канцелярскую строгость и спесь, хотя оттаявшая в тепле кожа на её щеках всё еще пылала пунцовым, а пальцы неосознанно потянулись к серебряным накопителям в косе: — «СТРОГО СЕКРЕТНО. Главе Канцелярии Мортимеру. От: Коменданта гарнизона Пятого округа, полковник Вербер. Статус: Срочный рапорт о ликвидации ЧП в курортной зоне „Слёзы Гор“. Ваше Высокопреосвященство, имею честь доложить, что скоординированная операция против высшей знати Империи в Пятом округе полностью подавлена силами вверенного мне гарнизона. Заговорщики ликвидированы, процессуальная стабильность в регионе восстановлена...» Мортимер слушал неподвижно, заложив руки за спину. Его прозрачно-серые, мертвенно-холодные глаза были устремлены в одну точку на стене. Белые жесткие брови мужчины едва заметно нахмурились. Высший судебный сыщик внутри его головы уже начал сопоставлять факты, выстраивая хронологическую матрицу. Юстина перевела дыхание, шмыгнув носом, и продолжила чеканить строчки рапорта: — «...Нападение на элитную термальную лечебницу „Источник Единого“ и дерзкое похищение младшего наследника рода Валленродт произошло в 00:20 по местному времени из главного корпуса санатория „Слёзы Гор“, по пути баронета в свои покои. Дело о похищении барона Адриана Валленродта было раскрыто силами...» Юстина вдруг осеклась. Её бледный палец замер под строчкой пергамента. Сверяя цифры, архивариус почувствовала, как к горлу подступает ледяной ком. В комнате повисла тяжелая, мертвая тишина. Дарел замер, забыв про свой раздирающий кашель. Его булыжное лицо вытянулось от осознания страшного факта. Офицер медленно перевел взгляд на Инквизитора. Сухие цифры документа Вербера, заверенного гербовой печатью, не могли лгать. Родерик действительно вез брата в лечебницу Пятого округа, куда они и прибыли сразу после развилки, пока Канцелярия следовала на Столен. И всего через несколько часов после приезда Валленродт, в полночь, ребенка похищают. Это означало одно: Канцелярия Мортимера своими руками доставила ребенка-барона в лапы похитителей. Мортимер резко, всем корпусом подался вперед, словно хищник перед броском. Юстина от неожиданности замолчала, её бледные пальцы судорожно, до белизны в суставах сжали пергамент, едва не порвав край листа. Её голос дрогнул, приобретя неуверенные нотки. Чтобы скрыть замешательство, она инстинктивно завела свободную руку за спину и поправила воротник форменного платья — жест-маркер, который тут же зафиксировал мысленный протокол Инквизитора. Архивариус теряла ментальный самоконтроль под давлением парадокса. Дарел от неожиданности даже забыл про свой раздирающий кашель. Офицер сделал шаг к дубовому столу, его тяжелый взгляд метнулся к Юстине, а затем на карту Аурелиума. Там ядовито-синий кристалл-приемник мертвой точкой пеленговал платок-следилку как раз в районе этих чертовых рудников Пятого округа. Полная статичность маяка за последние три часа обрела зловещий сыскной смысл. Нападение в полночь. Спустя часы — полная неподвижность артефакта. — Дальше, — ледяным шепотом приказал Мортимер, не сводя с нее глаз. Этот ровный звук заставил Юстину вздрогнуть. Она с трудом сглотнула и, сдерживая дрожь в оттаявших губах, продолжила чеканить строчки рапорта полковника Вербера: — «...было раскрыто в кратчайшие сроки. Конный разъезд совместно с передовой группой лейтенанта Легалиса загнал похитителей вглубь заброшенных рудников. В ходе ожесточенного утреннего штурма в шурфах ребенок был успешно отбит у заговорщиков. Разум мальчика проявил шоковую стойкость: наследник в норме, легочный приступ полностью отступил под воздействием микстур. На данный момент он находится под усиленной охраной в лечебнице...» Юстина дочитала абзац и замерла, боясь поднять глаза на высшего законника. В комнате снова повис хаос нестыковок, но судебный алгоритм Мортимера мгновенно разложил аномалию. Рапорт Вербера утверждал: штурм шурфов окончен, заговорщики разбиты, ребенок спасен и перевезен обратно в охраняемый санаторий Пятого округа. Кристалл Канцелярии продолжал утверждать, что платок-следилка не двигался и находился глубоко в шахтах. Взаимоисключающие параграфы? Нет. Для холодного ума мужчины это был понятный, хоть и скверный факт. Платок работал автономно. Во время ночного налета или утреннего штурма в тесных, темных шурфах имперский артефакт сорвали с шеи мальчика, либо он выпал сам во время суматохи. Инквизитор медленно поднял руку и властным, не терпящим возражений жестом приказал подать лист с донесением ему лично. Секретарь, почти не дыша, шагнула вперед и передала пергамент Главе Канцелярии для более тщательного изучения. Мортимер впился глазами в строчки, писанные размашистым, рваным почерком Вербера. Высший судебный сыщик скользил ледяным взглядом по сухим строчкам, которые буквально сочились скрытой паникой провинциального гарнизона. Он быстро перелистнул первую страницу, фиксируя хронологические маркеры и плотность чернил на ведомственном бланке, а затем, сцепив крупные ладони в замок перед собой на дубовом столе, сделал едва заметное движение подбородком. По этому немому приказу Юстина приняла документы обратно из его рук. Мортимер требовал, чтобы Дарел также услышал доклад и зафиксировал новые вводные в тактический журнал. — Продолжайте, — прошелестел ледяной голос Мортимера, бьющий как гильотина. Тень от массивного подсвечника по-прежнему рассекала его бледную щеку со шрамом. Юстина с трудом сглотнула, чувствуя, как пахнущий сосновой смолой воздух Канцелярии становится удушающим от напряжения. Она торопливо скользнула пальцами по пергаменту, возвращая голосу ведомственный ритм. Девушка шумно перевела дыхание, перевернув тяжелую страницу пергамента. В зале совещаний форпоста сейчас слышался лишь яростный вой бурана за окнами и треск промерзших дров в походной печи. Мортимер застыл, превратившись в монолит из кости и льда. Девушка продолжила чеканить строчки рапорта полковника Вербера: — «...Заговорщики действовали с запредельной жестокостью. Мною было принято решение о полной ликвидации противников на месте. В ходе столкновения трагически погиб при исполнении долга помощник инквизитора Клауса — Юлиус. Его тело обнаружено в глубине штолен, сломана шея...» Ледяной взгляд Высшего законника был прикован к листу в руках помощницы. Юстина, стараясь, чтобы её голос не дрожал, перешла к следующему абзацу рапорта полковника Вербера: — «...В ходе операции по спасению также тяжело ранен офицер пограничной службы заставы „Кукушкино гнездо“ Родерик Валленродт. Офицер получил сквозное ранение арбалетным болтом в спину, задевшим правое легкое и диафрагму. Благодаря своевременному вмешательству лучших военных медиков гарнизона, жизнь офицера чудом спасена. На данный момент его состояние стабилизировано, он дает показания. Вся банда — уничтожена. Следствие установило, что против сил правопорядка действовали две скоординированные группы...» Юстина сделала короткую паузу, переворачивая очередной тяжелый лист донесения. Страх в глазах секретаря уступил место полнейшему профессиональному недоумению — сухие факты рапорта Вербера буквально уничтожали ту идеальную картину, которую они только что восстановили по следам на завале и завтраку. Изменники внезапно превратились в жертв. Девушка шумно выдохнула и продолжила чеканить строчки: — «...Следствие установило, что против сил правопорядка действовали две скоординированные группы: наемники синдиката „Синяя Роза“ — скрытная столичная ячейка, имевшая в своем составе двух боевых магов эфира, и „Западные наемники“ клана Германа, использовавшиеся организаторами как тяжелый силовой таран. Вся штурмовая группа была ликвидирована непосредственно в шурфах. Белиус Рыжая — наемница-ликвидатор. По словам спасенного ребенка, именно она хладнокровно стреляла в спину его старшего брата. Ликвидирована на месте сопровождавшей отряд северянкой Сигрид». Юстина замолчала, её пальцы судорожно впились в края пергамента. В зале заседаний форпоста «Каменная Дева» повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь сухим кашлем Дарела у дверей. Офицер гвардии растерянно переглянулся с архивариусом. Полномасштабный заговор. Столичная «Синяя Роза», наемники Германа, боевые маги, штурм шурфов и ликвидированная на месте Белиус Рыжая. И главное — показания самого спасенного Адриана, который лично назвал Сигрид своей спасительницей. Юстина замолчала, опустив руки со свитком. В зале совещаний «Каменной Девы» повисла тяжелая, осязаемая тишина. Было слышно лишь, как яростно бьется о толстое стекло ледяная крупа снаружи. Дарел выглядел злым, его эмоции было легко прочесть: мужчину глубоко уязвляло, что их хваленая, стерильная система контроля Канцелярии дала осечку. Пока они пробивали завалы, в Пятом округе полыхнуло ЧП государственного уровня. Трупы наемников устилали шурфы, а офицер пограничья лежал с пробитым легким. Капитан гвардии хмуро шагнул к дубовому столу, сдерживая новый приступ раздирающего кашля, и хрипло произнес: — Значит... они невиновны, Ваше Превосходительство? Мортимер не ответил сразу. Он пересобирал свою безупречную схему под новые вводные. И Сигрид укладывалась на роль главного кукловода идеально. «Ликвидирована на месте сопровождавшей отряд северянкой Сигрид...» — мысленно повторил Мортимер строчки рапорта полковника. В глазах Инквизитора этот поступок дикарки не имел ничего общего с верностью или защитой воспитанника. Это был чистый, холодный математический расчет опасного пустотного мага из Столена. Столичный синдикат «Синяя Роза» и банда Германа были для неё лишь чужими руками, силовым тараном, который выполнил самую грязную и рискованную работу — выкрал Адриана из охраняемого корпуса лечебницы. А когда подельники стали обузой и конный разъезд Вербера загнал их в тупик шурфов, магесса просто перебила исполнителей. Она хладнокровно зачистила хвосты, убрала свидетелей из «Синей Розы» и выставила себя перед полковником Вербером героиней-спасительницей. Зачем? Чтобы ускорить свое попадание в Столицу. Чтобы смыть с себя любые подозрения, получить имперскую протекцию и въехать в сердце Аурелиума не как беглая преступница, а как верный, благородный щит рода Валленродт. — Потрясающий ход... — ледяным шепотом произнес Мортимер, и на его бледных губах проступила едва заметная, страшная улыбка. — Она разыграла карту спасительницы прямо перед носом у Вербера. Она купила себе абсолютную неприкосновенность этой кровью в шурфах. Инквизитор медленно поднялся из-за стола, его прозрачно-серые глаза вспыхнули фанатичным блеском охотника, который наконец разгадал почерк достойного врага. В звенящей тишине раздался сухой, отчетливый металлический хруст. Великий Инквизитор медленно, грань за гранью, провернул на фаланге тяжелое кольцо из черненого золота. Один-единственный раз за сцену. Приговор Сигрид был окончательно сформирован в его разуме. Мортимер сделал короткое, резкое движение кистью в белой перчатке от себя, словно смахивая невидимый сор со стола с топографической картой. Ложная версия о «невиновности» северянки была удалена. —Тот платок, чей сигнал замер в рудниках... Теперь всё сходится. Она намеренно сорвала и сбросила поисковый маяк в шурфах во время штурма, обрубив нашу слежку. Но она совершила одну фатальную ошибку. Эта ведьма думает, у нас нет больше средств слежения. Мортимер тяжело опустился в кресло во главе стола и пододвинул к себе топографическую сетку, опустив крупный палец на горный проход Четвертого округа. Его прозрачно-серые глаза, мертвенно-холодные и сканирующие, казалось, выжигали сам пергамент. — На Юго-Западе ведьме ловить нечего, там всё наглухо запечатано свадебным пактом принцессы Стеллы, — негромко прошелестел Великий инквизитор, и аккуратное плотное облачко его пара растворилось над столом. — На Северо-Западе, в «Кукушкином гнезде», нет ничего примечательного. — Значит, перекрыть нужно два направления: Бореалис и Север, — подхватила Юстина, сверяя логистические коридоры. Он резко повернул голову к секретарю, и его правая рука в белой перчатке сделала короткое, резкое движение от себя, брезгливо смахивая невидимый сор со стола: — Юстина, готовь приказ по Канцелярии. Пусть немедленно высылают карательные отряды Инквизиции на Северо-Восток, к Волчьим воротам. Мы сожмем кольцо. Девушка мгновенно склонилась над бланком строгой отчетности, её пальцы судорожно прижали папку к груди, а вторая рука лихорадочно потянулась к плечу, накручивая кончик длинной косы. Серебряные накопители тревожно звякнули. Она шагнула к стене и едва успела ввести исходящий ведомственный код в медный ретранслятор стационарной эфирной связи. Прибор даже не ушел в режим ожидания. Медный раструб глухо хрустнул в ту же секунду, словно Столица только и ждала её запроса. Контрольный кристалл судорожно вспыхнул ядовито-синим и тут же выровнялся, выдавая мгновенный обратный шифр высшего приоритета. Это был упреждающий удар имперской бюрократии. Юстина, бледная как смерть, быстро перевела рунические символы вестников Канцелярии и резко вскинула голову. Её обветренные щеки снова пошли пунцовыми пятнами от волнения: — Ваше Высокопреосвященство... Это прямой ответ на наш исходящий протокол. Из Главного управления докладывают, что высылать карательные отряды к Волчьим воротам нет необходимости. Мортимер не перебил её, но его тонкие белые брови едва заметно поползли вверх. Рука Высшего законника по-прежнему покоилась на подлокотнике кресла, и его большой палец в белой перчатке начал медленно, грань за гранью, проворачивать тяжелый перстень из черненого золота. В наступившей тишине этот монотонный, зловещий шорох металла о ткань прозвучал как взвод капкана. — Поясни, — леденил воздух тон Инквизитора. — Прямо сейчас на границе Четвертого округа, у самого въезда в Волчьи ворота, уже развернут элитный имперский заслон, — Юстина шумно перевела дыхание, шмыгнув носом. — Император Люцис лично отправил своего старшего наследника, принца Аксиса Флорис-Эквиля, на передовые рубежи Проклятого бора. Официальная цель — поднятие боевого духа регулярных войск и демонстрация силы перед лицом диких горцев Гляхейнов. Вместе с принцем на заставе развернуты два Бастиона. Два Клинка из состава Столпов Империи. Юстина замолчала, её пальцы намертво застыли на серебряных камнях в волосах. Шорох черненого перстня на пальце Мортимера прекратился. Высший законник зафиксировал этот колоссальный, непредвиденный фактор власти. Принц крови Аксис и два абсолютных Клинка из состава Столпов Империи стояли прямо на пути предполагаемого отхода Сигрид. Дарел у дверей шумно выдохнул. Его каменное лицо отразило смесь глубокого облегчения и благоговения перед этой сокрушительной силой, которая одна могла заменить целую армию. Мортимер мысленно рассчитывал следующий шаг подозреваемой: «Не стоит забывать, что северянка намеренно подставила своего нанимателя Родерика. Теперь она наверняка захочет проникнуть в карету к раненому и подговорить Адриана, чтобы их отправили в Столицу к лучшим лекарям. И ей это удастся, так как подорожные листы семьи чисты. Сигрид въедет прямо в сердце Империи без помех, прикрываясь телом больного ребенка». Высший судебный сыщик тяжело опустил палец на северный проход Четвертого округа, фиксируя финальную точку своей следственной схемы. Мортимер медленно откинулся на спинку кресла, и буйволиная кожа отозвалась сухим, коротким скрипом. Инквизитор криво и зло усмехнулся в багровые полутона зала совещаний. Напряжение, лихорадившее его последние часы, окончательно сменилось глубоким чувством удовлетворения убежденного законника. Мышеловка захлопнулась сама собой, без единого лишнего движения с его стороны. Канцелярия и Трон сработали как единый, монолитный процессуальный механизм. Самоуверенная северная ведьма, если она двинется к Столице, окажется под прицелом столичной гвардии, а если сунется к себе на север — угодит под мечи Клинков Империи и под ледяные очи самого принца Аксиса. — Великолепно, — едва слышно прошелестел Мортимер, и его ледяной взгляд окончательно высосал тепло из комнаты. — Ей не пройти. Ведьма Столена упрется прямо в грудь Столпов. Юстина, отставить карательные отряды. Пиши секретную депешу лично принцу Аксису и Бастионам на рубеже Проклятого бора. Продублируй рапорт в Главное управление. Пусть берут эту тварь живой. Я лично препарирую её разум, как только мы завершим протоколы в Пятом округе. *** Горячая похлебка, сваренная в медном котелке, обжигала рот, но не могла растопить то ледяное, гнетущее молчание, что mертвым грузом придавило лагерь. Разведчица напоминала статую: она неподвижно сидела у края расщелины, уставившись невидящим взглядом в миску. Её лицо, осунувшееся от дикой усталости, казалось каменной маской. Периодически северянка механически двигала деревянной ложкой и жевала — только это и выдавало в ней всё еще живого человека. Округлое клейменое железо ощутимо грело ладони, но внутри лазутчицы словно поселилась та же липкая сырость, что и снаружи. От этой тяжелой стужи совершенно не спасала исходящая паром тарелка с едой. Пища казалась абсолютно безвкусной, словно девушка жевала прелую листву или серый придорожный песок. Но она упрямо заставляла себя глотать это горячее варево, силой проталкивая ком в сжатое спазмом горло. Мозг разведчицы рефлекторно выхватил из памяти воспоминание восьмидневной давности. Тогда, у приоткрытой дубовой двери Столенской Башни, сквозь запах озона и запекшейся крови, она точно так же слышала тихие, ровные голоса южан. Побратимы тогда хладнокровно, без тени подобострастия заставляли обезумевшего от горя графа Альрика Гляйхена поесть. Перед глазами девушки вновь отчетливо встал образ рыжеволосого мужчины: граф ел — механически, монотонно, словно отправлял в раскаленную топку сухие дрова. Сейчас северянка сама подчинялась этой жестокой имперской логике выживания. За эти несколько совместных дней пути она до судорог впитала суровое правило: в шаге от Изнанки нельзя позволять себе роскошь человеческой слабости. Нужно просто поддерживать базовые функции бренного тела, чтобы банально не сдохнуть до того, как эта безумная партия будет разыграна до финала. Родерик задумчиво жевал, прокручивая в голове сегодняшний, богатый на события день. А если точнее — ещё и вчерашний, так плавно перешедший в ночную бойню у mертвых рудников. Его мгла под стальным доспехом, после того как успокоилась, вела себя на удивление тихо. Рыцарь изредка бросал короткие, оценивающие взгляды на северянку, фиксируя её угрюмый, но исполнительный походный тонус. Побратима что-то глубоко и тяжело тревожило. Архитектор едва улавливал это по их ментальной связи, но куда отчетливее подмечал по хмурому, словно потемневшему лицу и зажатым, излишне резким жестам великана. Однако маг не торопился интересоваться чужими мыслями — пустое. Захочет что-то обсудить — поднимет тему сам, когда окончательно созреет, а может, ему и вовсе не нужен чужой ответ, и он сам дойдет до своего. Как же всё-таки много лишних проблем к людям цепляется. Прямо как блохи на бродячей собаке разводятся: стоит высказать несозревший вопрос — сырой, зеленый, который ты сам еще не проработал внутри себя и не очистил от шелухи эмоций, — и в результате человек увязнет в этой мутной жиже намертво, да еще и тебя следом потянет. Извлеченный из подпространственного браслета складной столовый прибор в его руках казался издевательством над самой расщелиной: Вивиан держал узкий, бритвенно-острый нож для походной нарезки вяленого мяса безупречным хватом, фиксируя ложку под строго рассчитанным углом в сорок пять градусов. Никаких лишних наклонов корпуса, никаких капель на кружевном воротнике. Каждое мимолетное движение пальцев в плотной темной перчатке демонстрировало ту самую заносчивую выучку Бореалиса, которая хлестала по глазам сильнее любого имперского патента. Можно сказать, он был единственным здесь, кто по-настоящему различал вкус пищи и в какой-то мере наслаждался ей — приятно иногда вкушать не только концентрированные алхимические составы будущего. Если задуматься, то пребывание в этом времени напомнило ему, каково это — есть обычную горячую еду. Сосущий голод постепенно отступил, возвращая изможденному телу рабочий тонус, а чужие экзистенциальные страдания интересовали Архитектора катастроф даже меньше этой безвкусной похлебки. В горах гроза всегда чувствовалась намного опаснее и страшнее, чем на равнине. Эти оглушительные, раскалывающие небо громыхания, отражаясь от скальных стен, порождали жуткое, катящееся эхо. Они закладывали уши своим неистовым грохотом. Казалось, будто буря своей сокрушительной вибрацией пытается пробудить и вызвать древних, проклятых монстров из самой глубины каменной тверди. Разведчица, застывшая в углу ниши, невольно вздрогнула от очередного удара стихии, плотнее кутаясь в меховой воротник куртки. Её Орлиный глаз и обостренный слух, несмотря на пудовую усталость трех суток без сна и налившуюся свинцом тяжесть мышц после недавнего жесткого спарринга, сейчас работали фоном, бесшумно сканируя эту наэлектризованную тишину. Тяжело потерев воспаленные, сухие веки, Сигрид устало откинулась назад, навалившись всем весом изможденного тела на сырой скальный выступ и ловя малейшие колебания воздуха. Она видела, что двухметровый кирасир, укрытый обсидиановой коркой старых шрамов, сидит натянутый как струна. В его вдумчивом, тяжелом молчании сквозила та самая суровая, понятная ей порода воинов её собственного Севера. Родерик страдал честно, по-солдатски, и это делало его человеком.  Сигрид была уверена: эта глухая, пожирающая изнутри мука великана шла прямиком от того, что творит его побратим. На его фоне Вивиан с его заносчивым, вбитым до автоматизма светским этикетом и хирургическим хватом ложки казался ей верхом имперского уродства — столичным монстром, начисто лишенным зачатков сострадания, который прямо сейчас расчетливо ломал и выжигал душу собственного Щита. После ужина великан действительно долго молчал, уставившись в едва заметный, гаснущий огонек костра, пока в его разуме лихорадочно проворачивались ржавые шестеренки прошлого. Проведя почти всю жизнь на службе Аурелиуму, он искренне верил, что его Белый Щит защищает абсолютный порядок и мир.  О том, какую чудовищную цену Империя берет за этот лоск, рыцарь узнал всего месяц назад — далеко в прошлом, когда провидец одной из заброшенных цервей открыл ему глаза. Старик тогда выплюнул страшную, леденящую правду: храмовники пачками везут в Седьмой храм детей, чтобы принести их в жертву Единому. Кирасир медленно поднял тяжелый взор на побратима. Маг сидел напротив, безучастно разглядывая что-то на измятой карте, словно ревущий ливень снаружи его вообще не касался. — Почему? — глухо, с гранитной вескостью пробасил Бастион, и его глубокий голос легко перекрыл ровный шум падающей за навесом воды. — Как я мог быть таким слепцом? Столько лет... Я был Белым Щитом Империи. Почему никто из нас не заметил, что именно мы защищаем? Как их… нас… всё еще носит земля... Архитектор недовольно скривился. Внутренне он понимал: когда-то этот неизбежный нарыв должен был вскрыться, так почему бы не сейчас? Вивиан вовсе не считал себя тем, кто вправе отвечать на подобные вопросы, но в этой забытой богом расщелине больше некому было взять на себя эту роль. Тяжелый вздох потонул в гуле бури. Карие глаза поднялись, отрешенно окинув низкое грозовое небо, словно безмолвно спрашивая у прорвавшего тучи яростного потока воды: «За что мне это?» А после его голос, ставший совсем тихим, почти заглушаемым сплошной стеной ливня и наполненным абсолютным безразличием, принялся задавать встречные вопросы: — Как часто тебя гоняли на задания? — ровный, леденящий тон Архитектора прозвучал в полумраке ниши как удар стального метронома. — А войны? Прорывы? Ты вообще помнишь свои отпуска после рейдов? И тут, не дожидаясь ответа, он сам принялся отвечать задумавшемуся рыцарю. Снаружи с яростным, оглушительным треском разорвался очередной разряд молнии, на секунду полностью утопив его слова в грохочущем эхе, но стоило звуковой волне схлынуть, как Архитектор продолжил: — Короткие, рваные передышки, которые Канцелярия прерывала очередным ведомственным приказом на марш-бросок. В таком бешеном, выматывающем темпе человеческий разум физически не способен воспринимать то, что происходит за пределами его личного уравнения. Система Аурелиума затачивает солдат под одну-единственную функцию — ломать чужие черепа ради престола. Сигрид, застывшая в углу ниши, не шевелилась, боясь выдать себя лишним вздохом. Её «Орлиный глаз» и обостренный слух ловили не просто редкие слова — она жадно впитывала каждую интонацию этого тихого диалога. В эту секунду двухметровый кирасир, мучающийся виной за годы слепоты, казался ей удивительно близким. В его вдумчивой, сокрушительной прямолинейности сквозила та самая суровая пограничная порода, которую она уважала. У измученного организма девушки почти не осталось физических сил удерживать внимание — она постепенно, дюйм за дюймом, проваливалась в топкое небытие. Трое суток непрерывных, изнуряющих игр на выживание в этом сословном маскараде — начиная со страшной ночи на приграничной заставе, через капкан имперской лечебницы и кровь мертвых рудников — окончательно вымотали её предел прочности. Веки становились пудовыми, намертво склеиваясь под монотонный, убаюкивающий шум ливня за навесом. Архитектор, непрерывно мониторивший периметр, моментально зафиксировал, как её голова бессильно опустилась на меховой воротник куртки, а дыхание стало глубоким и ровным. И убедившись, что лазутчица полностью отдалась во власть сна, Вивиан позволил себе говорить чуть более открыто. Сама же Сигрид, балансируя на вязкой, зыбкой грани полудрёмы, всё ещё улавливала его слова сквозь плотную пелену засыпающего сознания. Ровный тон имперца, ставший теперь едва различимым, почти усыпляющим, казался ей далеким, чужим эхом из её собственного кошмара: — А ещё... зачем тебе было задумываться о бедах чужих детей, когда собственная жизнь летит в Бездну, родных не видишь месяцами, а те короткие встречи, словно кость для голодного волка, дают только облизнуть — и снова в бой, на передовую? У каждого из нас хватало забот, чтобы не смотреть по сторонам. Кирасир отметил это автоматически. Побратим ворчал скорее по привычке, выставляя свои извечные ментальные шипы. Архитектор безжалостно препарировал чужое сознание, вскрывая ментальные щиты воина, точно прочный панцирь лобстера. Он никогда не скрывал истину и не пытался её смягчить. Маг резал по живому, бритвенно и глубоко, и ему было абсолютно плевать, хочет человек знать эту правду или нет. Раз уж ты сам попросил провести демонтаж своих иллюзий — будь готов к полному вскрытию. Без обид. Сквозь тяжелый сон Сигрид казалось, что этот страшный, острый диалог двух имперских убийц ей просто снится, бессильно растворяясь в грохочущем эхе июльской бури. Рыцарь насупился, его огромные пальцы на коленях сжались до хруста суставов: — Но ты... Ты ведь знал? Вивиан поднес ладонь к шее. Кожа перчатки мазнула по воротнику, и короткий, резкий хруст вправленных позвонков эхом отскочил от невидимых сводов. Чуть приоткрытые сквозь узкую бахрому ресниц глаза Сигрид из полумрака пещеры следили за каждым движением Тенебриса. Пропитанный сыростью и чужой кровью воздух казался слишком густым. Её сознание окончательно уплывало в топкую пелену, а слух ловил лишь ровный, пугающе безжизнечно тон мага, похожий на шелест старого ведомственного пергамента: — У меня другой случай, но не обольщайся на мой счет, — маг внезапно замолчал, пытаясь удержать ровный голос. В этот миг Корона безмолвно зашевелилась на периферии его сознания, подбрасывая блеклые, как выцветшие дагеротипы, картинки из детства, предлагая забрать еще одну эмоцию в обмен на холодный покой. Вивиан стиснул зубы. Его правая рука медленно, абсолютно неосознанно скользнула к левому запястью. Пальцы в черной коже с глухим, трущимся звуком начали до хруста растирать скрытые тканью отметины, будто пытаясь содрать это проклятие вместе с плотью. — Сначала — только слухи, — хладнокровно продолжил Вивиан, словно и не замечая собственной минутной слабости. Ногти сквозь перчатку въедались в запястье, удерживая баланс на грани очередного торга с магией. Хёрст непроизвольно подался вперед. Эта немая судорога мага подействовала на великана сильнее удара. Родерик качнулся, его массивная имперская фигура — огромная на фоне поджарого Вивиана — глухо звякнула элементами доспеха. Его гигантская ладонь приподнялась, готовая накрыть, защитить, удержать. Но рука замерла в дюйме от чужого плеча. Пальцы Хёрста явственно ощутили исходящий от Вивиана ледяной, почти осязаемый контур ярости. Великан слишком хорошо понимал: Капитан Каракалов скорее отгрызет ладонь, пытающуюся его утешить, чем примет жалость от виновника своего краха. От бывшего врага, ставшего единственным побратимом в этой временной могиле. Из груди Родерика вырвался тяжелый, бесшумный выдох. Бессильно, словно под грузом собственной вины, он опустил пальцы обратно на колени, сокрушительно сминая плотную ткань походных штанов. — Что-то слышал от мальчишек в приюте Дома милости, что-то видел сам, когда вскрывал древние архивы в Бореалисе. Но всю глубину этого дерьма я познал только тогда, когда это коснулось меня лично. Родерик качнул головой. Горло свело судорогой. Он хотел было извиниться за то, что так топорно всколыхнул это прошлое, но сухой, властный голос Архитектора мгновенно, словно лезвием гильотины, срезал эту попытку: — Всех нас начинают беспокоить вопросы морали и государства только тогда, когда это бьет по нам лично. На бледном, хищном лице мага промелькнула обманчиво мягкая, но пугающе острая ухмылка. Карие глаза в долю секунды остекленели, превратившись в жидкую ртутную сталь. Этот взгляд буквально топил Хёрста в зеркальной, мертвой пустоте. В нём не было злости — злость нерациональна, а Архитектор катастроф давно перерос пустые обиды. Хёрст физически ощутил эту ледяную автономию побратима. Даже фантомный отголосок их общей связи, когда-то урезанной Курамой, сейчас молчал. — Я такой же продукт этой эпохи, как и все остальные, — Вивиан едва заметно наклонил голову, и в полумраке пещеры этот жест показался змеиным. — Мы все здесь детоубийцы, которые послушно служили на этом имперском конвейере смерти. Просто некоторые из нас узнали об этом чуть раньше. Силы окончательно покинули изможденное тело девушки, и последние слова мага донеслись до неё словно сквозь плотный слой ваты. Сигрид провалилась в вязкий, глубокий сон. В её гаснущем сознании фразы Архитектора про «имперский конвейер смерти» неразрывно переплелись с монотонным шумом дождя и серыми, давящими контурами Столенской Башни. Ей казалось, что вся эта душная, пахнущая кровью и старыми казематами лирика побратимов ей просто снится, бессильно растворяясь в грохоте июльской бури. Она спала, надежно укрытая тишиной каменной расщелины, и больше не слышала ничего. Вивиан замолчал. Его взгляд намертво прикипел к развернутой карте, запечатывая тему извечным, непроницаемым безразличием. На его бледном лице не отразилось ни единой эмоции — Архитектор просто перелистнул страницу, мысленно возвращаясь к расчетам их пути. Хёрст тихо, утробно вздохнул. Его широкие плечи грузно осели под весом стального кирасирского нагрудника, заставив натянуться толстые кожаные ремни портупеи. Кирасир искренне жалел, что вообще разворошил этот разговор, потревожив погребенный пепел столичного прошлого. Заметив, что северянка давно спит, он медленно поднялся. Вопреки своим габаритам, ветеран двигался беззвучно, бережно сохраняя покой её изнуренного трехсуточным бегством тела. Родерик осторожно снял свой плотный походный плащ и укрыл им Сигрид. Грубое, тяжелое сукно, сохранившее живое тепло, надежно защитило девушку от ледяной сырости, пробивающейся под навес пещеры. Затем Хёрст опустился обратно к затухающему кострищу. Его огромный, покрытый старыми мозолями и шрамами палец уперся в развернутый пергамент топографической сетки, мгновенно вычерчивая оптимальные варианты дальнейшего марш-броска. Призраки прошлого отступали перед сухим, въевшимся в подкорку профессионализмом. Как Второй Бастион Империи, Родерик часто получал ведомственные приказы на зачистку приграничных секторов. Северо-Восточное направление было полито его потом и чужой кровью. Годами он воевал на этих суровых рубежах, до микрона зная капризы местного рельефа, mертвые зоны скрытых блокпостов и реальную, неприкрашенную ситуацию на имперском рубеже. Вглядываясь в путаницу геодезических линий, великан недовольно проворчал под нос, поминая недобрым словом «пьяного писаря» Канцелярии и безумную, рваную нумерацию округов: — Твои заговоренные пентакли начерчены кратно понятней, чем эта имперская структура секторов... — Хёрст нахмурился, и белесый свет его глаз мазнул по пергаменту. — Кто вообще так чертит границы? Маг внимательнее присмотрелся к привычным контурам. В следующую секунду он резко, едва не порвав пергамент, выдернул карту из пальцев кирасира и замер. В его карих глазах, поймавших багровый отсвет затухающего костра, внезапно разгорелся чистый, лихорадочный азарт исследователя-инженера. Хёрст с изумлением отметил, как привычная ядовитая, заносчивая маска полностью сползла с бледного лица побратима, обнажая истинного мастера геометрии, лучшего ученика Курамы. Выверенным, отточенным движением Вивиан извлек из подпространственного браслета свой личный рабочий инструмент — увесистый блокнот в глухом переплете из темной, почти черной кожи. Стоило матовой обложке перенять скупое тепло его рук, как по краям переплета с голодным металлическим лязгом выставились хищные, зазубренные иглы-зубы. Из-за изломанного, нестабильного эфира мага артефакт предупреждающе оскалился на собственного владельца, но секундой позже все же признал хозяина, с сухим щелчком пряча стальные клыки обратно в потайные швы. Это был тот самый проклятый дневник, который Родерик уже видел на болотах. Полностью игнорируя присутствие Хёрста, Вивиан занес руку. Острое кованое перо с яростным скрежетом въехало в плотную бумагу. Маг начал исступленно выписывать многоэтажные формулы и набрасывать искаженные геометрические линии, непрерывно сверяясь с имперской топографией. В его голове бешено, на предельной скорости крутились обрывки математических озарений: «Поверить не могу... Это не просто границы. Это макроконтур. Великий защитный узор... Но структура избыточна, линии закручены внутрь. Какова, черт возьми, его истинная задача?» Маг сильнее хмурился, злобно и тихо ворчал под нос, чертил новые векторы — и внезапно зашел в тупик. Логика колоссального узора ускользала, масштаб был слишком велик, чтобы просчитать его стандартными методами. Сейчас, погруженный в свои вычисления, Вивиан ни капли не напоминал того безумного, пахнущего гарью ублюдка из поместья графа, где целые боевые отряды полегли в тщетной попытке взять штурмом Архитектора катастроф. Хёрст смотрел на него — и тяжелый, вынашиваемый слишком долго вопрос сорвался с губ великана сам собой, заполнив пространство между ними осязаемой тревогой: — Что ты будешь делать, когда добьешься того, зачем прыгнул? — глухо спросил Родерик. Вивиан едва заметно вздрогнул. Если бы рыцарь не наблюдал за ним так педантично, этот мимолетный, крошечный сбой контроля так и остался бы скрыт в зыбком полумраке пещеры. Маг ответил глухо, с едва уловимым ворчливым раздражением и даже скрытым осуждением — он явно считал время для таких расспросов неверным, да и опасался лишних, пусть даже спящих ушей Сигрид в углу каменной ниши. — Просто жить, — тихо, без былой ядовитой издевки прошелестел маг. Его взгляд неподвижно замер на багровых, подернутых пеплом углях. — Прослежу, чтобы ему дали спокойно жить. Больше ничего. Хёрст сокрушительно, горько усмехнулся. Этот короткий звук, похожий на скрежет металла, выдал всю тяжесть его собственных мыслей. — Ты — и просто жить? Не смеши меня, — великан покачал головой, отчего ремни его портупеи натянулись с тихим скрипом. Он прибавил с тяжелой, непреклонной солдатской убежденностью: — Не сможешь. В этот миг Вивиан медленно отложил кованое перо и походную чернильницу. С сухим, резким хлопком закрыв зубастый блокнот — стальные иглы по краям переплета глухо звякнули на прощание, — он плавным движением убрал его обратно в подпространство браслета. Когда маг поднял голову, в его карих глазах проступила та самая неизбывная, беспросветная усталость старого ветерана, которую рыцарь уже несколько раз замечал за наглым фасадом его извечных трикстерских масок. — Я никогда не любил воевать, — ровно, пугающе сухо прошелестел Архитектор, и этот звук поглотила тишина расщелины. — Убивать умею. Просчитывать катастрофы, ломать чужую волю, переписывать историю целых государств — пожалуйста, это моя работа, меня так учили. Но я никогда это не любил. Что толку от того, что я своими руками сравнял с землей два города? Что толку от того, что я без конца пользовался этой дрянью? Вивиан выразительно, с леденящей, почти осязаемой брезгливостью посмотрел на свое левое запястье. Там, под плотной темной кожей перчатки, скрывались проклятые родинки. — Ты сократил количество набегов на шестой округ, — хмуро напомнил Бастион, пытаясь придать хоть какой-то понятный смысл их общему кровавому прошлому. Вивиан разочарованно качнул головой: — На сколько? На год? На полгода? — маг скривил губы в горькой усмешке. Плотный, сплошной шум проливного дождя за навесом безжалостно съедал слова, но Хёрст отчетливо слышал и понимал каждую интонацию побратима. — Пока всё в этой проклятой Империи остается прежним, набеги продолжатся. Пока там, на Юго-Востоке, бесперебойно проходят эти ритуалы по переработке рабов, всё так и останется. Сколько продлился их страх после того, как весть о сорвавшемся с поводка капитане «Каракалов» разлетелась по степи и дошла до ушей кочевников? И как быстро эти твари сообразили, что теперь, когда пугало ушло, можно безнаказанно продолжить то, что длилось столетиями? Хёрст замолчал, погрузившись в тяжелое, мрачное оцепенение. Его суровый армейский разум лихорадочно листал в памяти старые, пахнущие мышами штабные отчеты шестого округа, сопоставляя сухие цифры потерь с тем, о чем только что говорил Архитектор. Великан настолько глубоко увяз в этих мрачных подсчетах, что не сразу расслышал тихий встречный вопрос. — Что? — Бастион встряхнул головой, с трудом выплывая из задумчивости. Маг перевел на побратима недовольный, колючий взгляд — его откровенно раздражало, что пришлось повторяться: — А ты? Чем планируешь заниматься, когда мы вернемся? Хёрст долго, монолитно молчал, глядя на то, как первые капли ледяного ливня с шипением гасят последние багровые искры их костра. А после уронил фразу, которая намертво, стальными обручами зацементировала их побратимство: — Я прослежу за вами двумя. С тем, как виртуозно ты находишь смертельные неприятности на свою шею, в одиночку с этой задачей по присмотру ты точно не справишься. Вивиан на долю секунды замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Затем он медленно поднес руку к лицу и коротко, со звуком плотно трущейся о кожу черной перчатки, почесал шрам на изломе брови. На его бледных губах снова прорезалась привычная, ядовитая ухмылка, за которой он так ловко прятал любые настоящие чувства: — Хёрст, кажется, кое-кто совсем недавно утверждал — причем со всей заносчивой страстью своего стального нагрудника, — будто он абсолютно нормальный, здоровый человек. В каком же месте нормальный имперский офицер добровольно пойдет на такое чистое, беспросветное безумство? Великан даже не шелохнулся. Его массивная фигура осталась неподвижной, как монолитная скала. Он лишь слегка прищурил свои светлые глаза, поймавшие мертвенный отблеск угасающего кострища, и глухо, с гранитной убежденностью отрезал: — Сам говорил — твое безумство заразно. А если ты помнишь, мы обменялись кровью. Так что всё исключительно твоя вина. *** Ледяная сырость раннего рассвета робко пробивалась под скальный навес расщелины. Пропитанный утренней свежестью воздух приносил с собой густой, лекарственный аромат мокрой хвои и дикого тополя. Шторм ушел на восток, оставляя после себя лишь монотонную, редкую капель по серым камням. Прямо за границами этого сухого, уединенного пятачка земли простиралась непролазная, раскисшая от ливня грязь, но в густых ветвях елей уже заливисто, наперебой чирикали лесные птицы. Всё вокруг до безобразия выглядело мирно и спокойно, словно ночной бойни в шахтах и беспощадного, резкого разговора у костра никогда не существовало. Разведчица судорожно вздохнула и открыла глаза. Веки казались пудовыми, а заспанное сознание поначалу оставалось ватным, лихорадочно прокручивая обрывки ночных голосов. Её истощенный разум принял их за изнаночный кошмар. Но стоило девушке шевельнуться, как она ощутила на себе непривычное, плотное и спасительное тепло. На ней лежал огромный, влажный снаружи, но абсолютно сухой и согревающий изнутри походный плащ. Тот самый, из которого Архитектор ночью, со всей присущей ему аристократической выучкой, высушил всю влагу единым прикосновением. Северянка мгновенно залилась густым, пунцовым румянцем. Эта немая, гранитная забота имперского Столпа уязвила её эго. Девушка панически, воровато огляделась по сторонам, отчаянно боясь, что кирасир застанет её за этой минутной девичью слабостью. Повезло. Рыцарь еще спал, застыв у противоположной стены пещеры. Завернувшись в жесткое запасное одеяло, Бастион отдыхал после изнурительной ночной вахты. Его мерное, глубокое дыхание легко перекрывало монотонный стук капели в ельнике. На часах был маг. Чистый утренний аромат хвои и дикого тополя бесцеремонно нарушила резкая химическая волна, поплывшая из глубины ниши. Воздух под навесом сделался тяжелым, наполнившись густым, маслянисто-дегтярным запахом и едкой, вяжущей горечью ореховой настойки. Архитектор сидел у поваленного бревна вполоборота к Сигрид. В сером предрассветном полумраке его карие глаза казались абсолютно холодными, лишенными какого-либо тепла. Девушка притихла под плащом, затаив дыхание, и сквозь узкую щель в плотной суконной материи приковала пристальный взгляд к действиям имперца. Тенебрис педантично, пядь за пядью втирал в бледную кожу лица, шеи и кистей рук какой-то темный алхимический состав, извлеченный из подпространственного браслета. Прямо на глазах лазутчицы его истинная, благородная фарфоровая бледность исчезала, заменяясь чужой личиной. Кожа приобретала плотный, грубый загар человека, который годами не вылезает из жесткого кавалерийского седла, гниет в окопах на передовой и месяцами выжигает лицо под палящим солнцем пограничных трактов. Закончив с лицом, маг откупорил второй флакон. Из горлышка пахнуло концентрированной, удушливой кислинкой. Вивиан безжалостно, прядь за прядью, принялся втирать едкую вытяжку из коры дикого ореха в свои отросшие черные волосы, окрашивая их в блеклый, каштановый цвет обычного провинциального наемника. Похоже, Архитектор катастроф наконец-то нашел практическое применение своей вечно мешающей обзору челке, сознательно превращая её в элемент маскировки. Вивиан резко обернулся, и его карие глаза безошибочно мазнули по краю её укрытия. Тонкие губы расползлись в ехидной, премерзкой улыбке: — Проснулась? — его голос был тих, но в звенящей утренней тишине пещеры каждый звук разносился отчетливо. — Прекрасно. У нас много работы. Как ты смотришь на то, чтобы сменить этот наряд на более подходящий для новой легенды? — И что это за легенда? — с глубоким подозрением поинтересовалась девушка, плотнее кутаясь в меховой воротник и отказываясь выпускать из рук теплое сукно плаща Хёрста. — О, тебе понравится! — воодушевленно отозвался маг, и серебряная нить седины, спрятанная в глубине его новой каштановой челки, тускло блеснула в полумраке. Сигрид поежилась и нервно оглянулась на монолитную, мерно дышащую фигуру спящего Родерика. Каменная надежность кирасира сейчас казалась ей единственным островком безопасности. — О, для него у меня тоже готова отличная маскировка, — тихо, заговорщицки прошелестел Тенебрис. На его измазанном ореховой мазью лице, вопреки всей утренней усталости, заиграло пугающее, чисто мальчишеское озорство.