Владыка Дальних Островов

Малешов, 1403 — Похоже, сегодня лягу спать голодным, — говорит Ян, наблюдая, как кости с треском катятся по столу и замирают с жалобным стуком. — Удача не на моей стороне. Это ещё мягко сказано. Как будто Фортуне недостаточно было выплюнуть его на обочину и перемолоть под своим колесом. Напротив его собеседник — единственный за последнее время — собирает собственные кости в кожаный стакан и крутит его длинными, паучьими пальцами с пафосом, который совершенно неуместен. Ваклен Брабант, шевалье д’Ареццо, опрокидывает стакан на стол, но не убирает руки, наклоняясь вперёд с заговорщической улыбкой, которую прячет в усах. — Est-ce que je t’ai déjà raconté, messire, — начинает он, его глаза так и горят, — как я лишиль епископа Лангрского его достоинства, его ножей и польбочки Сент-Эмильона? Non? Ах, это была игра, достойная chansons de geste, уверяю вас. Ян вздыхает, делая вид, что ему интересно: — Не рассказывал, но я уверен, ты просветишь меня, когда настанет время. С каждым глотком кислого красного, которым Отто Бергов не гнушался потчевать своих гостей, байки Брабанта становятся всё невероятнее. Ян уже не пытается отличить правду от вымысла. Истории ему помогают. Каждая из них — тонкая грань между ним и образами, что грызут сознание: Индро в цепях, в сыром подземелье Тросков. Индро в руках Тота и его цепного пса… Он снова прикладывается к кубку. Вино обжигает горло, оседая на дне желудка горечью раскаяния. Брабант, по счастью, ничего не замечает и продолжает: — Епископ вообразиль себя maître des dés. Он вошёль в залу, сверкая кольцами, и бросиль вызов всем, кто достаточно дерзок, чтобы испытать судьбу. Я, разумеется, вызов приняль. Из вежливости, bien sûr. — Разумеется. — Мы играли в hasard — у вас в Чехии тоже есть прелестные игры, я знаю, — но то была à la mode française, игра до трёх побед, — восклицает Брабант, вскидывая палец. — Он взяль первый раунд. Я — следующие два. Он сравняль в четвёртом. Перед последним броском я поцеловаль кости и помолилься святой Женевьеве — и Фортуна обратила на меня свой взор! Наконец, он поднимает стаканчик, вскрывая кости. Удача на его стороне. Очередная колбаса проиграна. Брабант охотно забирает свой приз, но какая разница. Яну всё равно не хочется есть. — Епископ, très noble в поражении, предложиль мне благословение. Я предложиль ему вернуть достоинство. Но он настояль, чтобы я приняль венецианские ножи с рукоятью из слоновой кости и то самое Сент-Эмильон. Вино мы, кстати, потом распили. С тех пор он подписывает письма «Quod fatum dat, fatum aufert». Что судьба даёт, то судьба и забирает. Благородный человек. Судьба забрала вино. Забрала колбасу. И Индро тоже забрала. Мысль вонзается стрелой в сердце. Ян натужно смеётся и закрывает глаза. В груди — пустота: там он каждый раз глушит приступы боли, когда мысли обращаются к другу. Они вернутся к нему позже, когда в башне стемнеет, Брабант захрапит как дохлая коза, и никто не увидит, как Ян прячет слёзы в одеяло. — Вы сегодня совсем не веселы, монсеньор Пташек. Вам не по нраву вино? — Бывало и лучше, — бормочет Ян. — О, наш любезный хозяин, полагаю, не задержится надольго. Осмелюсь предположить, что камергер просто выбирает un peu plus distingué к нашей следующей трапезе. Было бы совершенно неприлично — scandaleusement so — оставлять знатных гостей без внимания на столь долгий срок. Даже en circonstances exceptionnelles, le bon ton превыше всего, non? — Полагаю, что так, — говорит Ян. Голос его звучит глухо. Послушать Брабанта, так можно подумать, что они гости на пиру, а не ценные пленники. Но в одном шевалье прав: пана Бергова нет довольно давно. В их последний разговор камергер любезно позволил Яну написать письмо дяде Ганушу. Должно быть, счёл его простофилей, раз надеялся, что тот попадется на очевидную уловку и в своём письме выдаст что-то полезное. Впрочем, сообщать ему всё равно было нечего. Поэтому Ян дал волю остроумию и сочинил письмо, специально для того, кто будет его читать: он попросил Гануша прислать книги — среди них числились такие труды как «Альманах похотливого паломника» и «Исповедь доярки, или Трактат о репе и искушении». Для пущего эффекта под конец приписал: «Прошу проследить, чтобы страницы не слиплись, ибо другой компании у меня под рукой нет». Выходка забавляла его с неделю — тогда-то он и видел своего тюремщика в последний раз. Судя по всему, пан Бергов покинул Малешов. По крайней мере временно. Стража с каждым днём становится всё более неразговорчивой. Напряжение витало в воздухе. Где он? Что задумал? Яну никто не рассказывал о том, что творится за стенами Малешова. Ни слова с того дня, как рухнула башня Небакова. С тех пор как Индро, Жижку и Богуту увезли в Троски на допрос. Неведение пожирало Яна изнутри. Что хуже — узнать правду? Или, сидя в своём «чистилище», представлять сотни способов того, как можно сломить человека? Тот — мстительная тварь. Хорёк с кинжалами вместо зубов. Ян отметает и эту мысль. Часть его хочет вырваться из неведения — хочет узнать правду, какой бы жестокой она ни была. Другая же хватается за незнание, как ребёнок за спасительное одеяло, лишь бы сохранить надежду ещё на один день. Может, когда ночь будет длинна, а сон не придёт быстро, он сможет закрыть глаза и поверить в чудо. В побег. В Индро… Ян подбирает кости. — До трёх побед, шевалье?

***

На следующее утро во двор въезжает отряд латников и рыцарей. Из узкого окна Ян смотрит, как замок оживает. Стража вытягивается на стенах, конюхи снуют вокруг лошадей, слуги несут тюки в сторону кухни. Он замечает знакомый герб на стяге — белая крылатая рыба на красном поле — и, хоть самого хозяина не видно, сомнений нет. Королевский камергер вернулся в Малешов. Под вечер подозрения перерастают в уверенность: Яна и Брабанта приглашают отужинать с «их радушным хозяином», как выражается шевалье. Двое стражей сопровождают их на первый этаж, где уже готова главная зала. Стол ломится от яств: жареный поросёнок, густая похлебка, свежепойманная дичь, всевозможные сыры. От ароматов розмарина и топлёного масла желудок Яна сводит голодной судорогой. Однако при виде этого изобилия его аппетит отравляет горькая мысль: Ужинал ли Индро сегодня? Или он голодает в камере, пока они тут объедаются? Ян давит эту мысль на корню. Пан Бергов ждёт во главе стола, расположившись в кресле, как и положено человеку, которому принадлежит всё вокруг. Жестом он приглашает их присоединиться. Брабант отвешивает поклон и театрально скользит на своё место. Ян следует за ним с осторожностью, садясь напротив хозяина. Слуга тут же разливает вино. — Ах, пан камергер, как же приятно вновь видеть ваc! — Брабант поднимает кубок. — Вы отсутствовали так дольго, что я уж было подумаль, не дали ли вы обет молчания — или же вовсе забыли о своих именитых гостях! Улыбка Бергова тонка, как нить. — Уверяю вас, шевалье, ни на минуту меня не оставляли мысли о вас, — он кивает Яну. — А вы, юный пан, прошу, ешьте вволю. Мне бы не хотелось, чтобы ваш дядя думал, будто я дурно обхожусь с его роднёй. Ян тянется к оленине, не пытаясь скрыть презрения. — Ваше гостеприимство вне всяких сомнений, пан, — чеканит он каждое слово. Если пан Бергов рассчитывал взять его измором, сегодня он своего не добьётся. — Культурный ужин в кругу благородных людей, — размышляет камергер. — Всё лучше нашей прошлой встречи, не так ли? Удобства — дело выбора, пан Птачек. Вы можете получить их сполна, если будете сговорчивее. По весне здешние леса расцветают. Я мог бы устроить для вас охоту. Всё, что я прошу взамен, — это честность. Ответьте мне на пару вопросов. Ян поднимает кубок и смотрит старику прямо в глаза. — Вы готовы вручить мне оружие, пан? Как щедро с вашей стороны, — он лениво изображает, как натягивает лук. — Как прикажете стрелять? Забавы ради или на поражение? Брабант, как всегда, выше подобных колкостей: — Mon seigneur пан Бергов, эта трапеза avec émotion напоминает мне один пир в Клерво. Ах, что это была за ночь! Серебряный столь утопает в свечах в замке графа д’Эврё, по краям — принцы, три кардинала и герцогиня столь прекрасная, что мужчины ссорились за право напольнить её кубок. Hélas, её имени я не назову — l’honneur me l’interdit. Скажите, есть ли сегодня повод для торжества, связанный с вашим… discret отсутствием? — Вы весьма проницательны, — отвечает пан Бергов, не сводя глаз с Яна. — И впрямь, у меня добрые вести. Порой исход войны решает одна-единственная оплошность. Просчёт здесь, неосторожное слово там — и всё, чего ты достиг, развеивается в прах. Он подаёт знак слуге долить вина Яну. — Вы скоро вернётесь в Ратае, пан Птачек. Ваш дядя согласился на мои условия выкупа. Ян фыркает. — Я видел Троски, пан. Не нужны вам мои деньги. Моё присутствие здесь дороже любого выкупа. — Так было, — мягко поправляет пан Бергов. — Неделю назад, возможно. Но всё меняется. Даже самое безграничное доверие порой оказывается хрупким. Особенно когда человек знает слишком много, — он улыбается. — Даже такой умелый шпион, как Лихтенштейн. Сердце Яна замирает. Нога под столом начинает отбивать дробь. Значит, вот какую игру он задумал... Карты на столе — кто первый раскроет свои? Мог ли Лихтенштейн попасться? Возможно. Изменило бы это расклад? Почти наверняка. Но стал бы пан Бергов рассказывать ему об этом? Время тянется. Ян выдыхает, откидывается на спинку стула, хлопает по бедру и смеётся. — Превосходно! Когда выезжаем? Сказать по правде, я соскучился по Ратае. Мне, конечно, хотелось сменить обстановку, но здешняя глушь лишена изящества. Бергов неискренне улыбается. — Придётся немного подождать. Ян пьёт. Один раунд за ним. Может, Фортуна ещё не совсем от него отвернулась. Брабант рядом продолжает свой разговор, словно ничего не случилось. Он промокает губы салфеткой. — Пленные шпионы, мессир? Quelle horreur! Это напоминает мне историю под Дижоном — пять, а то и шесть лет назад. Я тогда состояль при дворе графа Неверского. Мы изобличили одного юнца — хитрого, как лис, и вдвое проворнее нас — он передаваль письма Карлу Орлеанскому. Он переводит взгляд с пана Бергова на Яна, смакуя момент. — Бедняга Этьен. По дольжности — оруженосец, mais noble de naissance — хотя грамотой этого не подтвердить. Плод неосмотрительности бургундского рыцаря и дамы из Шампани, зачат… как бы поделикатнее выразиться? Par la fenêtre, non par la chapelle. Ян ставит кубок. В этой истории он слышит то, что заставляет все внутренности напрячься. — Письма нашли зашитыми в его перемётные сумы, — продолжает Брабант. — Я умоляль маршала. Этьен тренировалься с нами, делиль с нами хлеб. Он был нам как брат, presque un frère. Но нет герба — нет и суда. Его повесили до первых петухов. Mon Dieu, как же рыдали придворные дамы! Он вздыхает, глаза заволакивает пеленой воспоминаний. — Его последние слова? «Скажите графу, я был верен». И он осталься верен. Храбрее многих господ, что я повидаль на своём веку, je vous en donne ma parole. Ян смотрит не моргая. Зал, мгновение назад такой нарядный, вдруг становится похожим на склеп. — Пан Пташек? — Брабант хмурится. — На вас лица нет, mon ami. — Я… я в порядке, — хрипит Ян, нащупывая пустой кубок. Хватает вместо него хлеб, но тот не лезет в горло. Слуга доливает вино. Ян пьёт залпом. На этот раз история Брабанта не забавляет. Она вызывает отвращение. — Как можно говорить о таком… — цедит Ян сквозь зубы. — Его выбросили, как ненужную вещь. Ведь он был знатного рода — кровь у него была такой же голубой, как у нас. Пан Бергов подаётся вперёд, с удовольствием отрывая мясо от поросёнка. — Почти, — жуя, говорит он. — Но не совсем. Нет герба, нет имени, нет защиты. Таких удобно приносить в жертву — даже храбрецов. Думаю, вы понимаете. А затем добавляет: — Любопытно… Ваш оруженосец когда-нибудь проявлял подобную верность? Всё плывёт перед глазами. Ян вцепляется в подлокотники, кровь грохочет в ушах. Брабант что-то говорит, но слова расплываются и теряют смысл. Не теряй сознание. Только не здесь. Чёрная пропасть в груди грозится разверзнуться. Она переполнена — страхом, который он пытался подавить. Чувством вины. Бесконечным неведением. Индро, возможно, уже нет в живых. Неужели он прожил дни — недели — в мире, где больше нет Индро, и ничего не почувствовал? Ян не может пошевелиться. Он застывает, словно кролик сжатый в пасти огромного зверя. Камергер глядит на него, и его губы расползаются в тонкой улыбке.