Владыка Дальних Островов

Малешов, 1403 Это неправда. Очередная жестокая шутка, выдуманная, чтобы сокрушить и без того истрепавшиеся нервы Яна. Всё это — ложь. Он шатается, взбираясь по лестнице, хватаясь за перила окоченевшими пальцами. Стражник гонит его наверх. Пустой живот болезненно скручивает, колени подкашиваются. Та иссохшая мерзость — безжизненная, уродливая культя — въедается в сознание, словно гниль в перезревший плод. Мысли рвут друг друга на части. Как удобно… Пан Бергов по чистой случайности преподносит это всего через несколько дней после того, как узнаёт уязвимое место Яна? Нет. И цвет, и следы разложения… всё указывает на то, что плоть слишком стара. Возможно, она была припасена им давно. Тогда… Как он узнал? Неужели он подготовил эту жестокость заранее? Догадался ещё в Тросках? Это не рука Индро, вновь говорит себе Ян. Я бы узнал. А узнал бы?.. Может ли он в точности припомнить, как выглядят руки Индро? Каждый их шрам, каждую впадинку? Он видел их тысячу раз: как легко они застёгивали его доспех, кончиками пальцев касаясь ворота. Как они поправляли рубаху у очага. Как сжимают кузнечный молот с торжественностью причастия. Поднимают Яна с земли и уносят в безопасное место. Эти руки в отчаянии цеплялись за него, когда они вдвоём бежали со Скального пруда. Руки, которые чинят, оберегают, наносят удары и утешают. Он знает их как свои. Но то, что лежало в шкатулке… Это не рука Индро. Цепляешься за надежду, как утопающий за соломинку. В груди всё сжимается. Сердце пропускает удар. Отто Бергову удалось сломать его. И Яну больше нечем крыть. — Уже вернулись, пан Пташек? — растягивает слова Брабант, когда Ян входит в комнату. В тоне шевалье сквозит учтивое презрение: — Неужели пан камергер выпроводиль вас до того, как подали десерт? Или это ваше остроумие лишило его аппетита? Как бы то ни было, надеюсь, ваш вечер был познавательным. А у меня, между прочим, здесь было собственное представление. Ян не отвечает. Пошатываясь, он доходит до кровати и опускается на край, закрыв лицо руками. Плечи поникают, каждый вздох даётся с невыносимым трудом. Брабанта это нисколько не смущает. — Ах, вероятно, вы и сами слышали этот шум даже из залы, — шевалье растягивает слова, развалившись в кресле, словно скучающий придворный. — Истинное scénique зрелище, достойное фарса, разыгранного перед самим королём в Сен-Дени: двор польнилься криками, звенела сталь, лилась кровь — правда, не человеческая. Какая-то глупая bête... Chien, если не ошибаюсь. Мерзкая, тявкающая тварь. Он пренебрежительно щёлкает пальцами. — А затем — voilà! — наш гневный chevalier blanc галопом унёсся прочь, взъерошенный, как отвергнутый возлюбленный из chanson de geste, — Брабант театрально вздыхает. — Жаль, я тольком не разобраль слов — malheur! Что-то о вырванных сердцах, о chien bâtard, о мести… Весьма многообещающе. Увы, акустика в этой tour misérable безжалостна к человеку словесности. Ян поднимает голову. Что-то внутри щёлкает. Под рёбрами он чувствует дрожь, и сам не понимает, почему эта история кажется ему правдоподобной. Белый рыцарь, умчавшийся прочь?.. Ручной пёс Тота носит белое... А эта фраза — chien bâtard? Что-то произошло за стенами Малешова. Но у Яна недостаточно кусочков мозаики, чтобы сложить воедино. Всё, что ему остаётся, — молиться и надеяться: что бы это ни было, оно попало в цель и глубоко застряло в ней. Пусть Рацек будет тем, кто это сделал. Или Гануш. Пусть они действуют, несмотря ни на что. Ради Бога, только бы не было слишком поздно.

***

Когда солнце скрывается за холмами, Малешов погружается в странную, неестественную тишину. Ян чувствует её нутром, не до конца понимая, в чём дело. Слишком тихо. Обычно стража перекрикивается через двор, а из нижней столовой доносится шорох игральных костей и звон кубков — комнатушка у самой кухни никогда не спит из-за постоянной смены караула. Но сейчас… всё стихло. Тьма накрыла двор. Ян смотрит в окно, хмурясь. Ничего особенного, ведь ночь всегда темна, если только луна не полная. Но сегодняшняя ночь… Она иная. Беспросветная. Ян вглядывается во двор. Вдоль крепостной стены мерцает куда меньше факелов, чем обычно: некоторые из них не горят. Неужели караул сократили? Пражских стягов не видно. Выходит… фон Аулитц покинул Малешов? Пан Бергов увёз его выслеживать призраков Яна? Дай-то Бог. Возможно, Яну просто мерещится. Он слишком долго сидел взаперти — теперь даже в пламени свечи ему чудятся призраки. Но он не один такой: Брабант тоже встревожен. — В этой ночи есть нечто зловещее, mon ami, — шевалье говорит тихо, куда мрачнее обычного. — Напоминает мне вечер при дворе одного Conte di Ferrara. Воздух быль так же тих — словно сами святые замерли. Наутро фаворита графини нашли с перерезанным горлом — он всё ещё сжималь в руке её ленту. Виновного так и не нашли. Он выдерживает театральную паузу. — Зато я помню одного оруженосца. На его кинжале было пятно — не ржавчина… Графиня, к слову, рыдала красиво: жемчуг, а не слёзы. Ян резко вскидывает руку. — Ты слышал? Шорох. Тихий, но достаточный, чтобы разорвать безмолвие ночи. Шаг. Всего один. Там, снаружи — в коридоре. Или на лестнице. Слишком лёгкий для воина. И — вот, опять! — еле слышный скрип. Половицы гнутся под крадущейся поступью. Ян встречается взглядом с Брабантом. Впервые между ними нет места насмешкам. Лишь общая тревога. И тут дверь содрогается. Засов ходит ходуном: кто-то взламывает замок. Они действуют молча. Ян ныряет в густую тень за занавеской, Брабант, как лис, скользит за тяжёлый комод. Безоружные. Даже хлебных тупых ножей нет — их отобрали несколько недель назад. Ян не дышит. Каждая жилка напряжена, пульс бешено колотится в горле. Убийцы, вопит его сознание. Чёрная фигура скользит в дверь — бесшумно, как тень. Грациозная и смертоносная. Лицо скрыто под капюшоном. Кровь тускло мерцает на лезвии кинжала. Ян замирает, боясь выдохнуть. Не может быть. Он застывает, скованный видением. Это сон? Или жестокая шутка тьмы? Но вот фигура шагает в свет. Живой. Невредимый. Его поступь верна, взгляд твёрд. Индржих. Он движется как рыцарь из легенды — Ланселот, идущий сквозь огонь, слишком смелый, слишком живой, чтобы быть плодом воспалённого воображения. Он подходит к столу и смотрит на рассыпанные кости. Хмурится. Ян смотрит, не смея моргнуть. Боится, что Индро исчезнет — как Эвридика в царстве мёртвых. Но он не исчезает. Живой, несносный Индро во плоти. Облегчение накрывает Яна с головой. Не робкий ручеёк надежды, а бурный, всепоглощающий поток. Он излечивает что-то в его душе. Это почти невыносимо. На миг Ян желает остановить время. Поймать это биение сердца и жить внутри него вечно. Индро резко вскидывает взгляд. Брабант переступает с ноги на ногу, нарушая безмолвие. — Что за шум? Ты ещё кто? — спрашивает француз. Индро срывается к нему. — Молчать! — приказывает он шёпотом, приставляя клинок к горлу шевалье. — Только пикни, и нам всем крышка! Голос Индро наконец выводит Яна из оцепенения. Этот хрипловатый тембр и его простые, грубоватые слова — вот что возвращает Яна к реальности. Слова превращают Ланселота обратно в человека из плоти и крови. — Индро? — Ян выходит из тени, протягивая к нему руки. На его лице расцветает улыбка — он не помнит, когда улыбался в последний раз. Было ли это дни назад? Недели? Он сам удивлён, что до сих пор помнит, как это делается. И тут Индро улыбается в ответ. В этой вспышке тепла Ян чувствует радость — такую, какой он не знал никогда. Он бросается вперёд, не раздумая. Индржих делает то же самое. Они сталкиваются в грубых объятиях — Ян обнимает его, прижимаясь, а свободная рука Индро ложится ему на спину, обхватывая крепко и надёжно. Мир сжимается до одной мысли: этот человек в его объятьях. Индро. Живой. Они вместе сражались и вместе истекали кровью. Делили костры и смех, даже банную кадку — однажды. Вытаскивали друг друга из канав и рек, бранились, сталкивались лбами — и всё равно шли дальше, бок о бок. И всё же — впервые Ян просто держит его в объятиях. Не по нужде. Не в шутку. Не в приступе паники или отчаяния. Он просто… счастлив. Ян льнёт к нему, уткнувшись лбом в плечо, и улыбается как дурак. Сердце Индро бьётся сильно — Ян чувствует его у своей груди. От Индржиха пахнет железом и потом, дымом и лесной землёй. Капюшон его промок от крови. Яну всё равно. Если бы он мог, то не отпускал бы Индро до рассвета. Но миг не может длиться вечно. Ян заставляет себя отстраниться — нехотя — и пытается запомнить каждую деталь: его тяжесть, его тепло, ритм его дыхания. Это воспоминание останется с ним. Что бы ни случилось. Он глубоко вдыхает, успокаиваясь. — Боже правый, Индро! — говорит он. — Но как ты… Что здесь делаешь? Индро смотрит на него с кривой усмешкой. То самое знакомое выражение — досада, в которой сквозит привязанность; Ян всегда с наслаждением провоцировал его именно на это. — А то ты не видишь? На кабана охочусь! Пришёл спасать твою благородную задницу! Изумлённый смешок срывается с губ, прежде чем Ян успевает его сдержать. Он отвешивает низкий поклон — с подчёркнутой, шутовской церемонностью: — Моя благородная задница тебе спасибо говорит. Смех Индро — быстрый, тихий, невольный — вторит его собственному. Ян и его бережно прячет в своей памяти. — Как ты сюда попал? — спрашивает Ян. Индржих, всё ещё улыбаясь, небрежно отмахивается, словно его чудесное появление — его подвиг, достойный Ланселота, — ничего не значит, и рассказывать тут не о чем: — Потом расскажу. Кто это? Он поворачивается к шевалье, о котором Ян напрочь забыл. Брабант откашливается, поправляя взъерошенную шляпу с перьями: — Ваклен Брабант, шевалье д’Ареццо! К твоим услугам… — Брабант возглавлял оборону Кутна-Горы, — поясняет Ян. — А теперь он пленник Сигизмунда, как и я. Француз, радуясь новой аудитории, набирает воздух в грудь: — И быль весьма близок к тому, чтобы удержать город! А ещё… — Не до болтовни сейчас, — перебивает Ян. За сим следует тишина. Шевалье чуть сдувается. Но Ян в хорошем настроении, поэтому добавляет: — Он наш союзник, нельзя его бросать. Индржих кивает. Этого взгляда — решительного, непоколебимого — Яну достаточно. Индро здесь. Колода перетасована. Фортуна вновь благосклонна к ним. Всего несколько часов назад дерзкий побег в ночи казался пустой мечтой. Но теперь? Теперь долгие недели отчаяния и унижения отступили в прошлое — словно баллада, сложенная менестрелем. Конечно, он пришёл за ним. Как Ян смел в этом сомневаться? — У тебя, без сомнения, на уме хитроумный план, как нам выбраться? Что ж, послушаем. Они собираются вокруг стола, склоняясь над свечой, словно заговорщики. — Конечно, у меня есть план! — говорит Индро. — Слушайте… Ян слушает. И сердце его падает. Тайный ход, вырубленный в скале под Малешовом. Старше, чем владения пана Бергова. Неизвестный ему самому. Вода по пояс, каменные стены. Путь к свободе. Пока Индро говорит, а Брабант пыхтит от восторга при мысли о приключениях, Ян чувствует, как на него давит камень. Башня в Небакове. Руины, погребающие заживо. Темнота. Слишком тесно. Нечем дышать. По спине струится холодный пот. Пыль забивает горло. Камень душит его. Воздуха не осталось. В ловушке — под камнем, под петлёй, под взглядом пана Бергова. Он вцепляется в край стола. Он не сможет. — Лаз, говоришь? Тёмный такой, узкий лаз? — Да простой лаз. Обычный. Придётся немного ноги промочить, а так ничего страшного, — отвечает Индржих. Ян закусывает щёку изнутри. Господи Боже. Этот человек пробился через стены Малешова, с мечом, в крови — к нему. Что он подумает, если узнает правду? Что его господин, потомок знатного рода, дрожит как осиновый лист при мысли о слове «лаз»? — Нет. И даже не говори ничего. Я ни в какой лаз не полезу, — он так сильно вдавливает пальцы в дерево, что заноза вонзается в кожу. По руке бежит тёплая кровь. Собственный капризный тон вызывает в нём стыд. Но иначе — он просто сломается. — Что? — хмурится Индржих. — Повторю ещё раз. Я. В лаз. Не полезу. — Ян, так быстрее и проще — путь уже расчищен. — Это… это не… это не по-рыцарски! Господи, какое жалкое оправдание! Едва слова слетают с губ, он хочет взять их назад. Даже Брабант хмыкает: — Это не по-рыцарски, c’est vrai. Но в нашей ситуации более чем оправданно. Они правы. Конечно же, они правы. Яну кажется, что Индро сейчас развернётся и уйдёт, поняв, какой он трус. Осознает, что его не стоило спасать. Вместо этого, голос Индро смягчается: — Не волнуйся, просто доверься мне. Ян поднимает на него взгляд. Ни тени осуждения. Только забота. И что-то ещё — более мягкое, непривычное. Выражение, какого Ян никогда не видел на лице Индро. — Помнишь, что я в Тросках сказал? — спрашивает Индржих. Как Ян мог забыть? Призрак той петли всё ещё душил его. Колени подкашивались. Но Индро был там — его оруженосец, его щит. «Ты — мой самый близкий друг», — сказал Ян тогда. Он ведь чуть было не признался ему. Что Индро — не просто самый близкий его друг, а единственный. Его поддержка и опора. — Пока я рядом, волос с твоей головы не упадёт, — произносит Индро — всё так же спокойно и непоколебимо. Он не позволит. И Ян верит ему. Искренне. Всем сердцем. Но он не может стать для Индро обузой. Не может быть ему больным местом. — Помню, — говорит Ян с тревогой в голосе. — Но если я сознания лишусь или того хуже, рассудка, в том тайном ходе, то и тебе худо придётся, а я этого не хочу. — Да брось, вместе выберемся, — отвечает Индро. Ну почему?.. Как же он не понимает? Почему до сих пор слепо верит в него? — Индро, я не шучу. Тут уж ты мне поверь. Повисает тишина. А затем — взгляд. Вопрос. — Пожалуйста, — шепчет Ян. Что бы Индро ни искал в его лице — он это находит. — Ладно. Верю, — обнадёживающе кивает Индржих. Сердце Яна колотится. Стыд, благодарность… Яростная, невысказанная нежность. Всё смешивается в единое чувство, от которого голова идёт кругом. План складывается быстро: убрать охрану, добраться до лошадей. Бежать в ночь, из Малешова. Этой ночью меч Индржиха снова попробует крови. Ради Яна. Не успевает он сказать спасибо, как Индро уже нет рядом. Ян стоит у окна, вцепившись в подоконник. Верность Индро давит на него тяжестью доспеха. Ощутимо. Драгоценно. Свет факела мерцает у конюшен. Чем же я заслужил его?..