Владыка Дальних Островов

Ратборж, 1403 Судьба, похоже, всерьёз вознамерилась разлучить их. Одно прощание сменяло другое с тех пор, как они покинули Ратае. Одни были навязаны мечом, другие — долгом, а некоторые, Ян признаёт это с горькой усмешкой, — его собственной дуростью и гордыней. По крайней мере, на этот раз, говорит он себе, вгрызаясь в куриную ножку, стащенную с ломящегося от яств стола, расставание будет недолгим. Дай-то Бог. Да, сейчас Индро в Кутна-Горе, но пан Рацек наказал ему возвращаться без промедления — с вестями от сигизмундова совета. День — самое большее. Два, если дороги развезёт. Ян до сих пор не решил, что это было — милость Божья или начало его епитимьи: встреча на дороге с Ганушем, Рацеком и отцом Богутой. Солнце едва взошло над холмами, призрак Малешова не спешил отпускать его из своей хватки, как вдруг последовало новое задание: ехать в Ратборж, ждать совета маркграфа Йоста. Индро же отправили на восток. Ян бросает взгляд через двор: Богута о чём-то говорит с Рацеком. Пусть виной всему малодушие, он не смеет встретиться взглядом с гетманом. Он едва смотрел в глаза Индро при расставании. Боялся выдать себя. От Рацека ничто не скроется. Один лишний взгляд, одно слишком тёплое слово — и он всё поймёт. Гануш, может, и не заметит. Но Рацек слишком проницателен. Ян доедает куриную ножку, облизывает перепачканные жиром пальцы и хватает кубок вина с подноса пробегающего мимо слуги. Он пробирается сквозь толпу, заполнившую двор. Странная компания собралась в Ратборже. Кутногорские бюргеры, старая шляхта, вдовы в золотых перстнях, рыцари-разбойники — здесь даже был раввин! Все набились в эту крепость с выцветшими красными стенами и тёмными деревянными залами, обставленными на манер прошлого века. Всюду, за натянутыми любезностями и пьяным бахвальством, — интриги. Всюду заговор. Впрочем, всё это, похоже, не идёт маркграфу на пользу… Ранее тем же днём Йост стоял перед залом, полным сторонников Вацлава, и убеждал их проявить терпение. Сигизмунд может грозиться сколько угодно, говорил он, — к зиме он сам уползёт обратно в Венгрию. Его речь была встречена, мягко говоря, прохладно. Те, чьи земли остались нетронутыми, согласно кивали. А те, кто видел свои деревни в огне, едва не хватались за оружие. Поднялся шум, стулья заскрежетали — Ян уже ждал, что кому-нибудь зарядят кубком в голову. В конце концов маркграфу пришлось прервать совет и объявить перерыв, пока страсти не накалились до предела. Паны разбрелись по своим углам и теперь шепчутся над кубками, пытаясь отстоять собственные интересы. С Яна довольно интриг в последнее время. Он намерен сидеть в тени, пить в своё удовольствие и ждать, пока Индро вернётся. Ратае, Кутна-Гора, да хоть Константинополь — куда бы Гануш их ни отправил, он поедет, лишь бы они были вместе. Он почти выбирается из толпы, как чья-то медвежья ручища хлопает его по плечу. — Ну и ну! Кого я вижу! Прекрасная Дева из Малешова! Жижка обнимает его за плечо и разворачивает на месте. Разбойничий атаман выглядит среди вельмож как волк на псарне — поношенная кольчуга, мятая кираса и шрам, который Индро оставил на его щеке. Глаз под ним всё ещё цел. Везучий сукин сын. — История твоего спасения уже у всех на устах, — говорит Жижка. — Твой размалёванный петушок-француз — как бишь его? — кукарекает на каждом углу. Если бы французы так воевали, как чешут языком, они бы выигрывали битвы ещё до рассвета. Ян издаёт мученический стон. — Да ты не кисни, — усмехается Жижка. — Может, эта история и правда стоит того. Уже видел Сухого Чёрта? Эй, Гинек! — зовёт он, и к ним подходит рыжий рыцарь с рябым лицом и наполовину пустой кружкой. — Пан Птачек, позволь представить — пан Гинек из Кунштата. — Так ты и есть тот парниша? — хрипит Гинек, разглядывая Яна, как лис курицу. — Хорош, как картинка, ничего не скажешь. Неудивительно, что твой оруженосец бросился тебя спасать. — Прошу прощения? — возмущённо выдыхает Ян. — О-хо-хо, Жижка, я задел его за живое! Я меньше румянца видал на смотринах. Вы задолжали своему отважному рыцарю поцелуй и приданое, мой пан. Жижка заходится смехом. — Не слушай ты его. Пьёт — не просыхает, а языком мелет — ещё хуже. Я как-то видел, как он на спор со свиньёй боролся. По правде сказать, он на Индржиха зуб точит. Хотел, чтоб тот по старым разбойничьим тропам шастал, а не лазутчиков вынюхивал и в благородных рыцарей играл. — Долго же он раскачивался, — ворчит Гинек. — Ну, — пожимает плечами Жижка. — Он человек Птачека. Были дела. Теперь цепи сброшены, а? Можно работать. Индро — хорош: быстрый, тихий, мечом владеет. Без дурацких вопросов, сразу к делу. Будь у меня пяток таких под началом, Сигизмунд бы уже драпал в Венгрию. Под его началом? Ян уже открывает рот, чтобы напомнить Жижке, чей человек Индро, — но голос перекрывает шум. — Пан Жижка. Рацек входит в круг — спина прямая, руки сцеплены сзади. Он коротко кивает Яну и поворачивается к Жижке. — Слышал, вы не теряли времени в Тросках. Люди пана Бергова не скоро оправятся. — Благодарю, пан Кобыла, — отвечает Жижка. — Если бы не Индржих — и Птачек, — нам пришлось бы хуже. Это они выявили предателя среди нас. Индржих с ним разобрался — чисто и быстро. Славный парень. — Вот как, — голос Рацека звенит сталью, — без сомнения, не чета вашей нынешней «компании». — Он коротко стреляет взглядом в Гинека. — В следующий раз, когда соберётесь впутывать моего сына в свои дела, говорите со мной. Как его сюзерен, я сам выбираю ему поручения. Ян с трудом сглатывает. Слишком легко забыть, с чего всё началось. Рацек отдал Индро ему в услужение. И Рацек может забрать его назад. Мысль отравляет вино Яна. Жижка кривится в тонкой усмешке. — Справедливо. Но по опыту говорю, уж если Индро что решил, его не остановить, — он косится на Яна. — И где же теперь этот малый? — Добывает сведения. Скоро вернётся, — отрывисто чеканит Рацек и поворачивается к Яну. — Богута искал тебя. Я видел его на лестнице в большую залу. — Благодарю, пан, — торопливо отвечает Ян, горя желанием уйти. — Лучше найти его, пока святой отец не добрался до бургундского красного и не забыл, зачем пришёл. Гинек подмигивает Яну, когда тот проходит мимо: — Не забудьте сочинить сонет для вашего рыцаря, пан мой. Раны Христовы! Он почти жалеет, что Брабанта нет рядом.

***

Отец Богута и впрямь разыскал то самое бургундское красное, но к моменту, когда Ян видит его, тот ещё не успел в нём утонуть. Он находит священника — что неудивительно — в дальнем конце зала, у самой линии судков. Рядом с ним, в тёмно-синем пурпуэне и аккуратно уложенном шапероне, стоит не кто иной, как Ян Лихтенштейн. Выходит, шпион Йоста жив-здоров и строит козни, с мрачным удовлетворением отмечает Ян. Выходит, все байки Брегова — пустая болтовня. Подходя ближе, он слышит обрывок беседы: что-то о союзе с Бочеком из Кунштата — Господи, сколько же здесь этих Кунштатов? Лихтенштейн поднимает взгляд. — Юный пан Птачек, — улыбается тот — тепло и наигранно. — На вас ни царапинки! Готов спорить, даже святой Георгий после битвы с драконом выглядел более помятым. — То же могу сказать и о вас, — отвечает Ян. — Мой любезный хозяин, похоже, заблуждался на ваш счёт. Он внушил мне, что вы недавно встречались при весьма… трагических обстоятельствах. — Пан Отто, видно, очень хочет со мной познакомиться. Индржих может подтвердить. Но, как видите, нашему камергеру пока не везёт. Ян вскидывает бровь. — Вы виделись с Индро? Лихтенштейн прячет усмешку в кубке. — А кто, по-вашему, помог ему найти путь в Малешов? — он поворачивается к Богуте, явно наслаждаясь моментом. — Вы бы его видели. Дерзок, как крестоносец. Явился прямо к моим людям в Кутна-Горе и потребовал меня по имени. Когда они стушевались, он побил двух моих лучших бойцов — а потом, как ни в чём не бывало, отдал им меч и позволил завязать себе глаза, чтобы те отвели его в моё укрытие. Богута крестится. — Пресвятая Дева, верно, очень любит Индро. Иначе он давно был бы мёртв. Ян с трудом сглатывает. Его долг перед Индро растёт с каждым часом. Он откашливается: — Пан Рацек обмолвился, что вы желали меня видеть, отче? — Ах, да, — Богута кивает. — Хотя это не так срочно, как… Что скажете, пан Лихтенштейн? Они переглядываются. Лихтенштейн кивает и легонько хлопает Богуту по плечу. — Отыщи меня, как сделаешь то, о чём мы толковали. А я попытаю удачи с Йостом. Он исчезает в толпе. — Что это было? — спрашивает Ян. — Да так… Один… дипломатический совет. Лихтенштейн не слишком доволен Йостом. Как и я, думает Ян. Пусть маркграф подавится своими перемириями. Он велел Индро оставить его гнить в Малешове — ради какого-то мнимого мира! Впрочем, хватит об этом. — Как оно, снова дышать вольным воздухом? — спрашивает Богута. — Кто в темнице не сидел, тот не знает, чего стоит настоящая свобода. — Или кого не постригали в священники, — смеётся Богута — Ну, тут мне бояться нечего. Я планирую насладиться жизнью! Вино, женщины и песни! — Ян салютует кубком. — Так о чём ты хотел поговорить, отче? Священник наклоняется ближе. — Хотел предупредить. На случай, если Индро не подоспеет до того, как совет закончится. Видишь того человека рядом с раввином Йехудой? — он украдкой оглядывается. — Да не пялься ты, ради Бога! Ян делает вид, что разглядывает поднос с колачами, а потом украдкой смотрит через плечо. Рядом с раввином стоит молодой человек в зелёном гамбезоне, с короткой бородкой. Вид у него крайне недовольный. — Тот, что с кислой миной? — Это Муль. Внук раввина. Они прибыли из Кутна-Горы как посланцы. Еврейский квартал поддерживает Вацлава. Богута делает паузу. — Если они уедут до того, как Индржих вернётся, скажи ему, чтобы разыскал Шмуэля. Он знает, где искать. — Зачем это ему? — хмурится Ян. Странное выражение пробегает по лицу Богуты. Помолчав, он отвечает: — Потому что Шмуэль — его брат. — Что?! Чересчур громко. Богута хватает его за локоть и отводит в сторону. — Не по крови. Но Мартин был ему отцом. Не знаю, как это случилось, но… если увидишь Индро раньше меня, передай ему, — Богута помолчал, а затем добавил: — Порой Господь куёт такие узы, что и повитуха не разглядит. Вспомни Давида и Ионафана. Разные семьи — одно сердце на двоих. Скажи Индржиху, пусть познакомится с ним. И Богута уходит. Ян смотрит ему вслед. Брат. Святые подштанники! Индро будет на седьмом небе. Подумать только, сын Мартина — человека, который его воспитал! Это как найти кусочек Скалицы, вернуть себе то, что он потерял. Ян уже мысленно видит лицо Индро: его синие глаза, широко распахнутые от изумления, эту медленно разгорающуюся радость, эти ямочки на щёках. Он захочет узнать об этом Шмуэле всё. Совершенно искренне. Зная Индро, к концу недели они будут не разлей вода Брат. Ян залпом опрокидывает кубок и вытирает рот. В зале нечем дышать — слишком много народу, слишком много шума… Вот этот мрачный тип? Серьёзно? Он расталкивает толпу. Пусть о своих урожаях говорят в другом месте. Оказавшись на свежем воздухе, он взлетает по лестнице на деревянную галерею над двором, — перемахивая через две ступеньки разом. Ян всего несколько недель просидел взаперти, — и каждому вдруг понадобился его оруженосец! Рацек, значит, хочет, чтобы с ним советовались? Пф. А кто тогда постоянно посылает своего единственного сына из одного львиного логова в другое? Взваливает на него одну невозможную задачу за другой, словно он из железа, а не из плоти и крови. — Индро, проберись-ка на этот чёртов совет Сигизмунда, а? — Мой мальчик, пойди-ка убей для меня послушника в монастыре! — А ещё лучше — слазай-ка в разбойничий стан, кишащий убийцами! А Жижка — Господи Иисусе. Теперь, когда Ян избавился от оков, Жижка готов надеть свои на Индро, да? Ян видел этот взгляд. Второй Рацек, только грубее, весь в шрамах и с усами, в которых можно спрятать кинжал. Какие хитроумные планы он уже вынашивает? Те, что заставят Индро снова валяться в луже из грязи и крови? Теперь этот Шмуэль. Хоть Ян его и не знает, но выглядит он как та ещё заноза в заднице. А уж Йост — худший из всех. «О, пан Ян в безопасности в Малешове», да? Что вы, нет никакой нужды его спасать! Нельзя же расстраивать драгоценное перемирие маркграфа с Сигизмундом. Ведь так не хочется обижать человека, который жжёт наши земли и вешает наших людей! Пусть себе наследник Пиркштайна гниёт — чисто из политических соображений, понимаете ли! Но теперь, когда Индро совершил невозможное, вытащил Яна из пасти камергера, не развязав войны, теперь, когда драгоценный пленник пана Бергова ускользнул у него из рук? Ах! Теперь Йост доволен, как свинья, извалявшаяся в навозе. Ян кипит от ярости. Старики с их старыми играми. Они используют Индро как пешку, которую можно сделать ферзём. Его взгляд ловит движение в дальнем углу двора: слуга в ливрее Йоста бьётся с тяжёлым сундуком и несколькими перемётными сумами. Готовится к отъезду. Дверь в гостевые покои настежь открыта. В поле зрения попадает походный алтарь — а к нему прислонён искусно сделанный охотничий лук. Ян барабанит пальцами по перилам. Может, пришла пора вернуть долг. Может, пора совершить безумие.

***

Иной подумает, что для кражи у маркграфа нужны хитрость, шантаж и и быстрый конь наготове у ворот. Авантюра, достойная баллады — такой, что неизменно заканчивается кровью и раскаянием при неудаче. Но когда Ян проскальзывает в покои Йоста в Ратборже, это оказывается до смешного просто. Ни тебе теней, крадущихся в полуночи, ни плащей с кинжалами. Просто двор, полный полупьяных вельмож и снующих туда-сюда слуг — слишком занятых, чтобы обращать на него внимание. Ограбление при свете дня — штука дерзкая, но дерзость оказывается вознаграждена. Йост не путешествует налегке. В его покоях царит хаос: сундуки, обитые вощёной тканью, меховые перемётные сумы, скатанные тюки постельного белья, складной походный алтарь. Рукописи не до конца упакованы, серебро кроется в кошелях, бархатный ларец открыт. Настоящая сокровищница на колёсах — в таком беспорядке кто заметит пропажу одной вещи? Ян ухмыляется. Быстрый взгляд через плечо — только святые наблюдают за ним. Его взгляд падает на лук. Изысканный, с искусной резьбой. Полированный рог на рукояти выложен серебром. Зачем Йосту такая вещь? Он не охотится — разве что на вельмож и союзы. Нет, она должна принадлежать тому, кто использует её по чести. Тому, кто верен. Тому, кто проливал кровь. Индро. Ян колеблется. Одобрил бы Индро его поступок? Вряд ли. Скорее, отчитал бы, как ревностный монах. Но Индро здесь нет, чтобы его отчитывать, верно? Ян кутает лук в обрывок холстины, зажимает под мышкой и выходит вон с уверенностью человека, спешащего по неотложному делу. Без промедления. Не оглядываясь. Просто очередной вельможа со свёртком и поручением. Быстрым шагом по галерее. Поступь легка, спина прямая. Внизу, во дворе, кипит жизнь — вот и прекрасно. Пусть себе пялятся в кубки с вином и судачат о своём. Ещё несколько шагов, и… Он юркает в свои покои и закрывает дверь. Победа. Да. Возможно, он совершил грех. Но зато как красиво… Он прячет арбалет под кровать и расправляет поверх одеяло. Уже через миг он снова выходит наружу. Идеальное преступление. Ян позволяет себе довольно улыбнуться. Спускаясь по лестнице, он хватает кубок с подноса слуги и исчезает в толпе. Настроение в зале переменилось. В воздухе гудит нетерпеливое предвкушение. Он замечает Богуту и поднимает кубок, но тот избегает его взгляда. Как странно… Что-то назревает. Гануш сияет, его рука покоится на плече Рацека. Лица у обоих раскраснелись — то ли от вина, то ли от радости. К ним присоединяется ещё один вельможа — кажется, Бочек из Кунштата? Ян щурится. Точно. Физиономия как у хорька, весь в шелках. По толпе пробегает шелест — словно ветер по сухой листве. Объявление? Слух разносится быстро: маркграф собирается говорить. Наконец-то. Похоже, они пришли к соглашению. Чем скорее всё закончится, тем лучше. Ян готов ехать. Как только Индро вернётся — сразу уедут. В Ратае или на край света, неважно. Лишь бы вместе. Он вливается в толпу и позволяет унести себя в большую залу. В центре освободили место. Йост стоит в своём синем бархате, ухмыляясь, как лис, забравшийся в курятник. На шее — золотая цепь, длинный меч у бедра. Он пьёт тишину, словно менестрель, готовящийся к выступлению. Ян замечает Богуту и Лихтенштейна, о чём-то перешёптывающихся за чашей вина. Шпион похлопывает священника по плечу — он доволен. Слишком доволен. — Похоже, что время на размышления пошло нам всем на пользу, — начинает Йост. — Новые союзы зародились. Он смакует этот миг, как дорогое вино. Вельможи — кто с опаской, кто с надеждой — подаются вперёд. — Я и сам планы поменял. Мы дальше станем ждать, когда Сигизмунд отступит по собственному почину… По залу пробегает волна недовольства, но Йост гасит её одним движением руки. — …но ждать, имея за спиной своё войско! Толпа взрывается. Кубки взметаются вверх, крики «ура!» эхом отражаются от каменных стен. Даже Ян чувствует, как кровь закипает в жилах. Умеет же этот лис воодушевить! Сама мысль о том, чтобы быть наготове — о сопротивлении, о действии, — зажигает в нём давно остывший огонь. Пан Одерин, хозяин Ратборжа, выступает вперёд, хмуря брови: как они соберут такую армию? Йост буквально источает свет. — По одиночке каждый из нас слаб. Но теперь… Раввин Йехуда выступает вперёд: еврейский квартал поддержит сопротивление, развязав свои кошельки. Очередной одобрительный рёв. Ян присоединяется к аплодисментам. А когда кутногорские бюргеры вторят им, напряжение лопается. Облегчение и восторг захлёстывают зал. Затем кубок поднимает Гануш. — А ежели вам и того мало, паны из Липы и Кунштата также выступят вместе! Ян моргает. Вот так сюрприз! Он расплывается в улыбке, уже поднимая кубок — как вдруг Бочек с гордым видом добавляет: — Моя племянница Житка возьмёт юного пана Птачека в мужья! Повисает молчание. Затем со всех сторон становится слишком шумно. Отовсюду раздаются крики, смех, аплодисменты. Его похлопывают по спине. Поздравляют. Ян замирает на месте, глупо моргая. Что? Кто-то к нему обращается, но слова стекают как с гуся вода. Дыхание спирает. В зале вдруг становится нечем дышать. Он пытается поймать взгляд Гануша, но тщетно. Его дядя погружён в разговор с Бочеком и Рацеком. Они уже продумывают следующий шаг. Он — невидимка в толпе. Его никто не спрашивал. Ни слова, ни даже намёка. Ни шёпота, ни предупреждения. Его использовали как разменную монету. Зал всё сильнее сжимается. Кожа неимоверно зудит. Сердце колотится. Ему нужно выйти. Нужно вино. Свежий воздух. Всё сразу. Лишь бы подальше отсюда.

***

Оказывается, не так-то просто блевать сквозь бойницу. Да это и не должно быть просто. Бойницы нужны, чтобы лить через них кипяток или горячее масло, осыпать атакующих стрелами. Теперь Ян и сам понимает, что в одиночку тут никак не справиться. Он балансирует на цыпочках, но в конце концов плюхается животом на камень. Так куда проще. Его снова выворачивает. Остатки содержимого желудка — в основном вино и желчь — присоединяются к месиву внизу. Лужа расползается по камню надвратной башни. Красноватая. Мерзкая. Ян хихикает. Внизу, к сожалению, нет врагов, чтобы окатить их этим. Гануш и Рацек ускакали с Йостом меньше часа назад — собирать войско, которое им, видите ли, обеспечила женитьба Яна. Господи, это ещё не всё… Он перевешивается над проёмом, и продолжает своё грязное дело. Встревоженный стражник поднимает голову — и Ян едва успевает скрыться, давясь беззвучным смехом. — Склонен к драматизму, а, пан Ян? Ян вздрагивает. Он не слышал шагов. Ну конечно… Кто же это ещё мог быть. — Святые подштанники, Богута, иди проповедуй в другом месте, — бормочет он. Священник будто не слышит. Вместо этого он со стоном плюхается рядом, прислоняется к стене и устало вздыхает. В сумерках черты его лица трудно разобрать, но Ян живо представляет себе этот взгляд — мягкий, виноватый, как у побитой собаки. Вот и пусть кается. Заслужил. — Я сюда за одиночеством пришёл, если ты не заметил, — выдыхает Ян. Богута отхлёбывает из бурдюка на поясе. — Я хотел тебе сказать. Но Гануш велел мне молчать, — говорит он. — Как благородно с твоей стороны. — Слушай, — язык у Богуты слегка заплетается, — я знаю, ты не этого хотел, парень. Но нам нужны войска Кунштатов. А Бочек… Без гарантий он бы и пальцем не пошевелил. — Вот и жените этого старого хрыча на моём дядюшке, таком же козле. Я подниму кубок за них, когда будем в часовне. Богута устало смеётся. — Это ради блага всего королевства, Ян, — он трёт виски. — Чёрт. Прости. Он выглядит меньше ростом. В другой раз Ян, может, и пожалел бы его, но сейчас он цеплялся за остатки собственного достоинства. — Я прямо как мой папаша, — бормочет Богута. — Но ты послушай: знать не женится по любви. Это всё сказки, выдуманные менестрелями. Брак — это политика, власть, долг. А после венчания — узы перед Богом. Таинство. — Избавь меня от своих священных уз. Я не племенной жеребец, чтобы меня обменивать да случать, — фыркает Ян. Богута ёрзает, пытаясь подобрать слова. — Даже так… всё может перемениться со временем. Господь и из кривого бревна дом строит. Святая Ядвига поначалу тоже не желала своего супруга. А в итоге стала светом его дома. Душой всего двора. Ян мрачнеет. — А ты думаешь, я привяжусь к незнакомке, да? Буду улыбаться, проживая жизнь, которую не выбирал — и всё из чувства долга? Хранить верность клятвам, которых не давал? — голос его срывается на крик. — Пока моя лю… Он осекается. Слишком поздно себя осаждает. Вот чёрт! Богута хранит молчание. Сердце Яна колотится у самого горла. Один-единственный вздох — и весь мир может обрушиться. — Так вот что тебя гложет… — голос Богуты смягчается. — Она из простолюдинок, да? Бедняга ты, парень. Любовь — та ещё зараза. Он дружески хлопает Яна по плечу и протягивает ему бурдюк. Ян садится ровно и трясущимися руками принимает мехи. Огонь внутри погас — выгорел дотла в этом почти-признании. Ян внезапно полностью протрезвел. Может, Богута поймёт. А что, если нет? А что, если да?.. Нет. Лучше оставить всё как есть. Рука священника теплом греет его плечо. — Может, сейчас ты мне и не веришь, — говорит он. — Но сердечные раны имеют свойство затягиваться. Медленно, но верно. Я видел, как шляхтичи спивались из-за трактирных девок, потом женились на графинях — и через неделю забывали бедняжек. Он пожимает плечами. — Время жестоко. Но оно лечит. Со стоном и хрустом в коленях Богута поднимается на ноги. — Оставлю тебе вино. От него пользы больше, чем от проповеди, — он уходит, но на полпути замирает. — Не задерживайся здесь, парень. Не хочу потом отскребать твою тушу от пола. Ян не отвечает. Он сидит не шевелясь, пока за холмами догорает последний луч солнца и на небе загораются первые звёзды. Когда вино кончается, он пробует молиться. Сделай так, чтобы это прошло. Это чувство. Эта пустота в груди, которая вспыхивает радостью, когда Индро рядом, и становится бездонной, когда он уходит. Стыд. Ревность. Эта безумная, жгучая надежда. Но едва молитва срывается с губ, он тут же шепчет: Нет. Беру слова обратно. Что же ему теперь делать? Ответа нет. Только ветер. Наконец его пробирает дрожь. Внизу знать до сих пор пирует, раскрасневшаяся и полная решимости. Но и мёрзнуть тоже не хочется. Ему хочется спать. Просто спать. Может быть, когда он проснётся, всё это окажется дурным сном. Шатаясь, он спускается вниз по лестнице. Слишком мало съедено и слишком много выпито. Слишком много народу. Слишком много шума. Как вдруг… Звон стали. Крик. Он замирает на полпути. Во двор врываются люди — пластинчатые доспехи, обнажённые мечи, сверкающие булавы. Луки. На их ваффенроках — герб Отто фон Бергова.