С любимыми не расставайтесь

Топкапы, дворец. Хаммам. Вечер. *

***

Вечерняя молитва давно отзвучала, когда Махидевран выскользнула из своих покоев. Дворец затихал. Служанки разошлись, стража сменилась, и только редкие факелы горели в коридорах, отбрасывая дрожащие тени на стены. Махидевран двигалась бесшумно — она знала этот путь наизусть, каждый камень, каждый поворот, каждую нишу, где можно спрятаться. Сердце колотилось где-то в горле. Она не должна была идти. После той ночи в покоях Сулеймана любая встреча была смертельным риском. Но когда перед закатом к ней подошла служанка и сунула в руку маленький камешек — их условный знак, — Махидевран поняла, что не сможет отказаться. Хюррем зовёт. Значит, нужно. Женский хаммам в этот час пустовал. Только пар поднимался от тёплой воды в центральном бассейне, и редкие свечи горели по углам, создавая полумрак, полный теней и отражений. Хюррем сидела на мраморной скамье у воды. На ней была только тонкая льняная ткань, наброшенная на плечи. Рыжие волосы распущены, влажные от пара, падают на спину тяжёлыми прядями. Когда Махидевран вошла, Хюррем подняла голову, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты пришла. Махидевран замерла на пороге. — Что случилось? Хюррем не ответила. Просто сбросила ткань с плеч и встала, поворачиваясь спиной к свету. И Махидевран увидела. Синяки. На спине, на пояснице, на рёбрах — багровые, жёлто-зелёные разводы, следы грубых рук. А на лопатке — длинная ссадина, словно её тащили по камню. Махидевран подошла ближе. Её пальцы задрожали. — Кто?.. Когда?.. — Вчера. Пока ты искала меня. Люди Лалы Мустафы. Вынесли в бельевой корзине, как тряпку. — Хюррем... — Я не кричала, — Хюррем усмехнулась горько. — Не доставила им удовольствия. Но они хотели не боли. Они хотели напугать. Передать послание. — От Ибрагима? — От него лично. Махидевран шагнула вперёд и коснулась пальцами её спины — едва-едва, возле здоровой кожи. Хюррем вздрогнула, но не отшатнулась. — Позволь мне, — тихо сказала Махидевран. — Позволь мне помочь. Хюррем обернулась через плечо и посмотрела на неё. В этом взгляде было столько боли и столько доверия, что у Махидевран перехватило дыхание. — Помоги, — прошептала Хюррем.

***

Вода в бассейне была тёплой, почти горячей. Махидевран зачерпнула её медным ковшом и медленно полила на плечи Хюррем, смывая пот и пыль, которые та не могла смыть сама — прислуга бы заметила синяки, начались бы вопросы. Хюррем сидела на нижней ступени, вода доходила ей до пояса. Махидевран опустилась рядом на колени, не заботясь о том, что её собственное платье намокает. Она взяла мягкую ткань, намочила, намылила розовым мылом. — Больно? — спросила она, прикасаясь к спине. — Терпимо. Махидевран начала мыть. Медленно, осторожно, объезжая синяки, она проводила тканью по её коже — по плечам, по лопаткам, по пояснице. Вода стекала по телу Хюррем, смешиваясь с мыльной пеной, и Махидевран видела, как расслабляются мышцы под её руками. — Он разговаривал со мной, — тихо сказала Хюррем, глядя в воду. — Ибрагим. Лично. Рука Махидевран замерла. — Что он сказал? — Что я умру из-за тебя. Что ты — моя слабость. Что он сделает так, что я умру у тебя на руках, и это будет его подарок. Махидевран молчала. Её пальцы сжали ткань так сильно, что побелели костяшки. — Он не получит этого, — наконец сказала она. — Он получит всё, что захочет, если мы не будем действовать. Махидевран отложила ткань. Вместо этого она провела ладонью по мокрой спине Хюррем — уже без мыла, просто кожей к коже. Чувствуя каждый бугорок, каждый шрам, каждую царапину. — Мы убьём его. Попытаемся снова, — сказала она тихо, но твёрдо. — Вместе. Хюррем обернулась. Их лица оказались так близко, что горячее дыхание смешивалось в воздухе. — Это не так просто. — Я знаю. Но у нас есть союзники. Нигяр, Гюльфем. И теперь мы знаем, кто работает на него во дворце. — Фирузе. — Да. И через неё мы можем выйти на него. Хюррем смотрела на неё долго, изучая каждую чёрточку. Затем медленно подняла руку и коснулась мокрой щеки Махидевран. — Ты не боишься? — Боюсь. Каждую секунду. Но без тебя я всё равно умру. Так какая разница? Хюррем улыбнулась — впервые за этот вечер. Улыбка вышла грустной, но тёплой. Они замерли так: Хюррем сидит в воде, Махидевран на коленях рядом, её ладонь на мокрой щеке Хюррем, пальцы Хюррем переплетены с её пальцами. Вода плещется у ног. Пар поднимается к куполу. Тишина. Ни поцелуев. Ни страсти. Только прикосновения, полные нежности и отчаяния. — Дай я домою тебя, — прошептала Махидевран.

Она снова взяла ткань и продолжила. Теперь она мыла её руки — длинные, тонкие пальцы, запястья, локти. Подносила каждый палец к свету, разглядывала, словно запоминая. Затем перешла к груди, к животу, к ногам.

Она мыла её всю. Смывала грязь, пот, кровь, страх. Смывала прикосновения чужих рук, которые трогали её в том подвале. И с каждым движением ткани по коже Хюррем становилось легче дышать. — Махидевран, — прошептала Хюррем. — Ммм? — Я люблю тебя. Махидевран замерла. Потом наклонилась и поцеловала её в мокрое плечо — просто так, нежно, почти благоговейно. — Я знаю. Я тоже.

***

Когда они вышли из воды, кожа Хюррем покраснела от пара и трения, но синяки всё равно проступали тёмными пятнами. Махидевран закутала её в сухую ткань и прижала к себе. — Нам нужно поговорить с Нигяр, — сказала Хюррем, уткнувшись носом ей в шею. — Узнать, что она знает. И с Гюльфем. — Завтра. Сегодня просто будь здесь. Со мной. Хюррем подняла голову и посмотрела на неё. В полумраке хаммама её глаза блестели, как у дикой кошки. — Ты останешься? — На час. Не больше. — Хватит. Они сели на тёплый мрамор у края бассейна. Хюррем откинулась назад, опираясь на грудь Махидевран, и закрыла глаза. Махидевран обняла её, положив подбородок на её мокрую макушку, и тоже закрыла глаза. Вода тихо плескалась. Где-то капало с потолка. За стеной кричали чайки. Они сидели так, вдвоём, в сердце вражеского дворца, и это было больше, чем любой поцелуй. Это было обещание. Клятва. Молитва.

***

— Я не оставлю Мустафу, — вдруг тихо сказала Махидевран. Хюррем открыла глаза, но не повернулась. — Я знаю. — Если мы будем строить планы... если придётся бежать... я не смогу бросить его. — Я знаю, Махи. Махидевран глубоко вздохнула: — Ты злишься? — Нет. Я бы удивилась, если бы ты сказала иначе. Хюррем повернулась к ней. Взяла её лицо в ладони: — Ты мать. Это святое. Мы найдём способ. Все вместе. — А если не найдём? — Тогда умрём вместе. Ты, я, Мустафа и мои дети. Махидевран смотрела на неё, и в её глазах стояли слёзы. — Ты правда готова умереть с нами? — Я готова жить с вами. А умирать — если придётся. Но сначала я хочу, чтобы Ибрагим сдох. Махидевран усмехнулась сквозь слёзы: — Злая ты. — Зато твоя. — Моя, — Махидевран прижалась лбом к её лбу. — Вся моя.

***

Час пролетел незаметно. Когда Махидевран уходила, прячась в тенях коридоров, Хюррем смотрела ей вслед из дверного проёма хаммама. Рыжие волосы ещё влажные, на плечах — тонкая ткань, под которой проступают синяки. Она поднесла пальцы к губам — там, где только что были губы Махидевран. Легко, невесомо, прощаясь. — Я вернусь, — прошептала она в пустоту. — Я всегда возвращаюсь к тебе.

***

*А в покоях Нигяр-калфы горела свеча. * Женщина сидела перед маленьким сундучком и перебирала старые вещи. Выцветшая лента. Засохший цветок. Пожелтевшее письмо, сложенное треугольником. Она развернула письмо дрожащими пальцами и пробежала глазами знакомые строки: «Моя Нигяр, моя тихая гавань. Когда всё закончится, я заберу тебя отсюда. Мы уедем далеко, туда, где никто не знает наших имён. Жди меня. Твой Ибрагим». Она перечитала письмо в сотый, тысячный раз. Потом аккуратно сложила и убрала обратно в сундук. — Я ждала, Ибрагим, — прошептала она в темноту. — Двадцать лет ждала. А ты даже не обернулся. Она закрыла сундук, задула свечу и легла на жёсткую постель, глядя в потолок невидящими глазами. — Теперь я приду к тебе сама. И посмотрю, узнаешь ли ты меня.