Лантана

Очень сложно отпустить человека, если ты этого не хочешь. Ты не хочешь, а окружающие тебя люди — ещё как. Вот и Боря испытал это на своей страдальческой шкурке. Ваня больше не хочет его знать. Видеть его не хочет. И от этого хочется сдохнуть. Потому что игнор хуже литров яда, которыми Кислов его обливал, когда ситуация с черной весной только вскрылась. Остается лишь молча следить за его каналом в телеге и надеяться, что с ним всё хорошо. Но ведь это не так. Ничего хорошего. Что у Хенкина, что у Кислова. Первый медленно сходит с ума из-за информационного вакуума и удушающего желания увидеться ещё хоть раз, а второй всё чаще стал записывать упоротые кружочки хер пойми под чем, хер пойми с кем. И вроде город-то у них маленький. Но тем не менее, за эти два месяца они ни разу не пересекались нигде. Вообще. Хотя причина ясна как день: Ваня его видеть не хочет. Не просто же так заблокировал все Борины аккаунты, о которых знал. И именно за это время Хэнк смог понять, почему наркоманы не могут слезть со своей хуйни. Потому что блять игнор от его хуйни заставляет парня буквально на стену лезть. От души словно на живую отрезали нехилую такую часть. Самую важную. Самую лучшую. Самую родную. Без которой и жить-то дальше не хочется. Как бы по-пиздострадальчески это не звучало. Боря очень-очень любит Ваню. Самой нежной и чистой любовью, на которую способно сердце с внутренней гомофобией и трёхгодичным непринятием чувств, с холодными родителями, не понятно зачем вообще живущими вместе, со стойкой нелюбовью к себе и другими типичными подростковыми загонами типо ЕГЭ и школы. Однако непринятие чувств приходится отбросить, потому что душа бьется в агонии без Кисы в поле зрения. Только вот толка от этого никакого. Хэнк даже не может признаться теперь. Даже если захочет и наберется храбрости (читай «дурости») — Ваня его проигнорирует. Хотя чат так и висит в закрепе и служит триггером своей возможностью написать. Словно есть шанс всё исправить. Словно не всё потеряно. Словно не они убили двоих людей из-за ебучего юношеского максимализма. Словно Киса и Хэнк всё ещё навсегда. Словно Киса вот-вот привычно напишет: «пойдём на крышу», и Боря сорвется с места где бы не был. Хотя и сейчас Хэнк прибежит по первому зову, бросив все дела к черту. Потому он не его отец. Потому что Ваня. Потому что любит. Потому что так хочет его счастья и тепла в карих глазах. Потому что скучает. Потому что больно. Потому что чувствует несмотря ни на что.    И вот сейчас, сидя на крыше с бутылкой самой дешевой эссы в руках и «Номерами» ЛСП, играющими с телефона, Боря понимал, что нихуя эти чувства не проходят и, видимо, не пройдут и походу он реально по парням. Хотя девушки ему тоже нравились. Гугл бесстрастно выдал определение бисексуальности, никак не помогая морально. (Наушники сдохли ещё с месяц назад, а на новые накопить никак не получается.) В принципе, можно и оправдать опасения Роскомнадзора и сигануть с семиэтажки нахуй, в очередной раз подтверждая, что трек заблокали не просто так. Хуесосы. Теперь приходится буквой зю выворачиваться, чтобы найти нормальную версию в телеге и послушать не за миллион денег. Очередной глоток из бутылки оказывается последним. Стекло красиво переливается в свете закатного солнца. Песня сменяется таким же заблокированным треком Фараона. Ироничный смешок срывается с губ, когда блондин откидывается на спину, наплевав на то, что можно подхватить на этой крыше что угодно, начиная от дерматита, заканчивая СПИДом, ибо замок выломан столько, сколько Хенкин себя помнит и здесь любят зависать далеко не только местные, но и приезжие.    Вообще, для полноты картины, не хватает только случайно сбрендившего рандомайзера, включившего «Беги от меня» и зарыдать из-за этой квинтэссенции боли прямо здесь.    Судьбы-злодейки ли вина или накаркавшего Бори, но песня действительно сменяется именно на триггер всей жизни. Ещё чуть-чуть и парня можно будет выносить отсюда вперёд ножками и в беленьких тапочках. Истеричный смешок вырывается сам собой. Слезы привычно застилают глаза, портя и так неидеальное из-за частой работы паяльником зрение. Попытки проморгаться не улучшают ситуацию от слова совсем, делают только хуже. Хочется простого человеческого. К Ване. Чтобы он шутил шутки ниже плинтуса и выкидывал пошлую хуйню, и они как обычно влипли в какую-нибудь хуйню, угрожающую жизни. А без Кислова жить не хочется вообще. Периодами кажется: «да хуй с ним, он ведь ясно дал понять , что Боря — ментовской сыночек, с которым дел иметь нельзя», но понимание как-то не усваивается в мозгах.    Пустая бутылка резко врезается в кирпич технического сооружения и разбивается на мелкие осколки. Хэнк хватается за волосы, почти скуля от избытка хуйни, что копится с этой злоебучей весны. Лучше бы её не было никогда. Лучше бы он вообще с Иваном Кисловым никогда не был знаком. Но так бы было только хуже. Обычно блондин не занимается таким дебошем. Обычно. Нихера уже не обычно. Эта мысль вызывает ещё один истерический смешок. Затем ещё. И ещё. Долго копить негативные эмоции опасно. Как минимум потому, что потом происходят такие пьяные истерики с захлебыванием слезами и горем и непрекращающимся смехом. А до черной весны Борис Хенкин был очень спокойным человеком. Рассудительным. Потому что блять Ваню не видит уже два ебучих месяца. Ломка ломает кости и выворачивает душу наизнанку. Ужасно. Хэнк валяется на крыше, давясь слезами и молясь о пощаде Богу. Ветер шуршит пустой упаковкой от чипсов лейс со сметаной и зеленью, в конце концов, мусор исчезает за ограждением.    В голове возникает звенящая тишина, за исключением одной единственной мысли: последовать за этим пакетом. Мозг туманится. Хэнк поднимается, как в наваждении. Конечности мелко дрожат, но парню сейчас не заметить. Жизнь катится в пизду. Жизнь катится в конкретную пизду. Вонючую и мерзкую. Это доходит до Кислова в тот момент, когда член ни в какую не реагирует на пышногрудую блондинку, с которой он сосется уже второй раз за вечер.