Лантана

Жизнь катится в пизду. Именно эта мысль набатом стучит в туманном мареве, который теперь в черепной коробке вместо мозга. Чужой язык во рту ощущается мерзко и неправильно. Возникает желание выблевать жалкое содержимое желудка. Почему жалкое? Потому что Ваня весь блять жалкий сейчас. Он даже имени этой начинающей путаны не знает, но пальцы уже заползли под юбку и кружево белья. Он не хочет её. Вернее, не хочет его член. Потому что после двух месяцев почти беспросветного наркотического угара хуй перестал нормально работать. Нет, Кислов не импотент. Просто стоит у него теперь только после долгих уговоров.    Пальцы грубо ощупывают половые губы, не заботясь хоть о вежливой нежности. Они здесь не за этим. Рыжая, которую Киса уже мысленно обозвал сисястой, сдвигается, видимо, хочет сделать себе хоть немного приятно. Просекла, походу, про Ванину проблему. Вот сука. Пьяный мозг и врожденные тревожность и комплекс неполноценности — плохое комбо. Плохое, потому что парень резко отпихивает от себя… Как же её звали? Что-то на «Б»? Да, вроде. Почему-то же проклятая буква «б» в голове подсвечивается неоновым синим. Может, Божена? Или Бэлла? Не, если второй вариант, то Киса бы не забыл, ибо ржать бы начал, мол: «родаки сумерки смотрели, пока ебались, что ли?». Или Борислава? Есть вообще такое имя? Предательское подсознание вновь выкинуло на первый план сраное «Бор», и это хватает, чтобы не слушать визгливое возмущение рыжей, подняться на ноги, шатаясь. Девчонка отсидела ему всё своей костлявой жопой. Сука. Все на «б» — суки. И эта Божена. И батя. И батя Хэнка тоже. И сам Боря, собственно. Ноги несут в другую часть чьей-то хаты. Как он здесь оказался? Ваня в душе не ебёт. Ебут только его. Точнее, его уши. Ебаные Фарадепо ебучим «5 минут назад». Какая тварь включила эту хуйню — не понятно. Как в двухкомнатной квартире поместилось столько народу — тоже. Киса просто помнит, что где-то там есть стол с бухлом, возле которого трется знакомый барыга. Панк сменил свой зелёный цвет волос на желтый, похожий на мочу, чем ещё больше цеплял глаз. Вот и сейчас Кислов ориентируется лишь так. Нужно ещё больше. Не берет. Мысли не отпускают. Лишь хуже цепляются. Или это уже бэд трип? Сколько он принял? Сколько ещё сможет принять? Денег в кармане — шаром покати.  Он похлопывает Никиту по плечу, стараясь выдавить из себя дружелюбную улыбку. Получается как-то хуёво, но такого же бухого парня это мало ебёт, он здоровается в ответ. Пара минут обмена вежливостями. Культурное же мероприятие, епт. — Есть че? — Приходится наклоняться близко, чтобы создать вид хоть какой-то конфиденциальности. Раньше в нос бы ударил сильный запах аммиака. Никитка давно пускает метамфетамин по вене. Теперь же Кислов не чувствует запахов вообще. А сколько ещё Ване нужно времени, чтобы тоже подсесть на иглу? Последняя мысль бьет в голову, почти отрезвляя до конца. Он отдергивает руку от чужого плеча, словно вместо шипов на куртке эти самые шприцы. Нервная улыбка еле выдавливается.  — Обижаешь. — Старший парень гнусаво смеётся, похлопывая по груди бережно. Стафф, очевидно, во внутреннем кармане куртки.  Уже в следующую секунду барыга вытягивает зип двумя пальцами, немного размахивая им перед носом Кисы. Рот автоматически заполнила слюна. Сейчас. Вот сейчас всё станет проще. И ебучий Боря пойдёт нахуй из его головы. Словно загипнотизированный, Ваня пытается выхватить заветное облегчение, но хуй там плавал. Никита отдергивает руку, довольно гогоча. — Эээ, не. Бабки вперёд. Знаешь правила, Кис. Глаз начинает натурально дергаться. Сукин сын, блять. Вот такая у них дружба значит? Ясно. Брюнет пытается взять себя в руки и завершить сделку.  — У меня нет сейчас. Я потом верну, чесслово. — Нету бабки — нет таблетки. — Гогот становится всё более издевательским и скребет очень важную и любимую извилину мозга чайной ложечкой. Сука. Почему Ванечку окружают одни суки? Какой-то гений сказал: «скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты.», но парень с этой хуйнёй не согласен. Зато согласен с ВК-шной цитаткой с заделом на философию про то, что всё самое худшее происходит с самыми лучшими. Вот в неё Киса свято верит.  Хочется въебать барыге по кривому ебалу кулаком, ну или хотя бы как Янг Трэппа, кинуть. Желательно в прогиб. Ну а что? Улица научила решать вопросы жестко и радикально. Только вот ослабший организм — явно не помощник в пизделовке. Блять.  Впервые в жизни Иван Кислов решил отступить. Он сжимает кулаки до боли от впившихся в кожу ногтей и белых костяшек. Прикусывает язык до крови. Внутри всё обрывается. Хочется свернуться в калачик и плакать в подушечку в своей комнате, как в детстве, тихо-тихо, ведь не хочется беспокоить маму. Теперь он её просто разочаровывает.   Ваня срывается с места. Позорно сбегает, потому что оставаться — ещё больший позор. Кости словно вынули и раздробили в мелкую крошку (интересно, а её можно скурить?), а затем вернули обратно. Тело мелко дрожит, не попадая в биты Грибов и их трека «Тает лёд». Отвратно. Приходится грубо проталкиваться локтями к выходу, лишь бы вдохнуть хоть немного воздуха. Горло давит жажда и сухость.    В коридоре никого нет. Только с миллиард пар паленой обуви. Найти свою и сказать с уверенностью, что она точно своя — не представляется возможным. Закрадывается шальная мысль просто надеть первую попавшуюся, но что-то не дает этого сделать. Наконец-то найдя свои конверсы, порванные в нескольких местах и с заклеенной подошвой, парень буквально садится на жопу, чтобы впихнуть непослушные конечности и дрожащими руками завязать шнурки хоть как-то. Уже похуй, даже если наебнётся на первой же ступеньке и покатится кубарем с седьмого этажа.    Киса вываливается из душной квартиры. Маты шепотом срываются с губ скороговоркой. Дверь с грохотом закрывает за его спиной, заглушая трек Яникса «Первый раз». Приходится сесть на корточки, чтобы продышаться. Голову словно сдавливают в тисках. Желчный комок подступает к горлу, и Ваня не может его сдержать. Только наклониться сильно, перед тем, как желудок выворачивает наизнанку. Желудочная кислота вперемешку с редкими кусками пищи льется на пол. От этого ещё больше тошнит. Внутренности скручивают спазмы. Мерзкая жижа всё-таки доползает до подошвы конверсов. Жгучие слезы жалости к себе подступают, и Киса почти валится в эту лужу от бессилия. Осознание того, что это всё-таки бэд трип, наступает поздно. Нужно сбежать куда-нибудь. Лишь бы подальше от людей в квартире за спиной.  Сколько конкретно времени ушло на то, чтобы собраться в что-то отдаленно умеющее ходить? Кислов не сможет ответить при всём желании. Он вытирает рот рукой, с усилием поднимается. Дверь за спиной открывает, кто-то окрикивает, и тело само срывается с места. Дрожащие ноги путаются между собой, пару раз не попадают по ступеням. «Ванечку Боженька в лобик при рождении поцеловал» — так мама говорила, ласково гладя кудрявую макушку сына. От всплывшего в голове факта, этот самый Ванечка горько усмехается, но благодарит мысленно Бога, потому что за семь этажей он так и не наебнулся с лестницы. Чудо.  Есть лишь одно место, где точно безопасно. Куда никто больше не суётся. Потому что это самое место сгорело два месяца назад. Ноги легко принесут своего хозяина сюда в любом состоянии. А если ног не будет — гусеничкой доползет.  Дверь сгорела. База выглядит ужасно, стараниями Хэнка. Пидор ебучий. Но нельзя не сказать ему спасибо. Потому что теперь он сюда не сунется даже под дулом пистолета, а значит здесь безопасно: не появится Боря — не появится его батя. И слава Богу.  Заложенный нос позволяет не чувствовать запаха гари, так и не выветрившегося из этого места. Почти всё почернело. Глаза ещё больше щиплет.  Все воспоминания, все счастливые моменты, вообще всё — коту под хвост. И всё из-за того, что Борис Хенкин ебучий эгоист. Нахуя Ваня вообще с ним связался?  Думать об этом не хочется. Хочется лечь и проваливаться в беспокойный сон хотя бы на пару минут. Большее не светит. Не в таком состоянии.  Киса садится на остатки дивана, не обращая внимания на больно давящие пружины. Телу и так херово. Этот мелкий раздражитель сейчас явно не самый бесящий. Медленно парень ложится, прикрывая глаза.  Последняя мысль: «лишь бы не сдохнуть, захлебнувшись собственной рвотой». Слишком уж мерзкая смерть. Но хотя бы не суицид.