Лантана

Ваня проснулся из-за скручивающихся костей. Мышцы сдавило судорогой. Мозг как будто почесали, сожрали какую-то часть, вживили вибратор. Пульсация и ощущение ползающих по венам насекомых явно не способствует здоровому детскому сну. Едкий запах гари пробил нос. Первый запах, который Киса почувствовал за эти чертовы два месяца. Кислов их искренне ненавидит, так же искренне, как весь этот чертов мир. Так же искренне, как тоскует по ебаному предателю. Жгучие слёзы разъедают глаза, как кислота на уроке химии руку. Ваня слишком легко ведется на слабо. Шрамик до сих пор красуется на кисти, возле него тупой портак в виде разбитого перечеркнутого сердечка. Ебучий Боря со своим сраным Фараоном. Ваню же бесит эта тупая блондинка. Зато не бесил Хенкин. Теперь бесит и он. Бесит до дрожи. Или это ломка? В любом случае, так хуёво Кислову не было даже при воспалении аппендицита. Ебаный Хенкин даже в больнице не оставил его одного. Память об этом осталась в шраме с правой стороны живота. Боря через окно пробрался в палату, молча слушал злой бред, а потом гладил по голове, когда тревога, прикрываемая агрессией и бессмысленными выебонами, наконец-то вылилась в слёзы. Ваня было десять. Ване было грустно и страшно в холодной больнице, без мамы, после операции. Злые медсестры не успокаивали ребёнка, кормили лишь холодом, пассивной агрессией и пресной кашей. То тепло, что подарил ему Боря, въелось под кожу, как и даритель. Как бы Киса не старался вытравить, стереть память, не получалось. Что угодно, но не девять лет дружбы, которая началась с пизделовки, а закончилась… ну как всегда, впрочем.  Душевная боль стала сильнее физической. Так остро Ваня никогда ещё не ощущал своего одиночества. Он даже не заметил, как слёзы покатились-таки по щекам и текли уже какое-то время, попали в уши. Из носа тоже текло, временная подписка на запахи снова кончилась. Прям как в телеге. Теперь не выставить сторис. Теперь вообще много чего не сделаешь. Руки испачкались в золе. Попытка утереть слёзы, остановить неиссякаемый источник, осталась грязными пятнами на лице. Стало только хуже. Содранные ранки на лице защипали. Мертвый груз разочарования отдавался колющей болью в грудной клетке. За ребрами и на них, там, где осталась «чёрная весна». Да, весна в этом году действительно выдалась черной.  Боль спровоцировала на выброс агрессии. Парень со всей силы засадил ногой по спинке дивана. Она отвалилась и упала с глухим стуком, поднимая пыль и золу в воздух. Киса сильно закашлялся, голос сорвался на жалкие всхлипывания и скулёж. Ножку-то больно. И никто не пожалеет. Потому что Кислов не приемлет жалость к себе. Не от всех этих тварей и предателей. Хотя один злоебучий предатель всё-таки умел это делать. Быть рядом. За всю их дружбу Хенкин не был рядом лишь раз. Самый важный. Жгучая обида проиграла желанию побыть рядом ещё раз. Привычка. Ваня падок на зависимости. А Боря таки оказался ядом, а не лекарством. Вернее даже не ядом, а чертовой отравой, встроившейся в генетический код. Только на дне они не вместе. Против воли и доводов разума, против попискивающей что-то обиды, рука потянулась к телефону в кармане спортивок. Неяркий экран бесстрастно оповестил о низком уровне заряда. Лишь бы успеть, пока не передумал. Пока гордость где-то гуляет, пока в животе скручивается до тошноты. Конечностям холодно, до дрожи. Ебучее унижение. Осталось 4%. В пизду. Гордость и так попустили на допросах после перестрелки ну дэрэшке Анжелки.  Знакомый чат. Теперь пуст. А раньше было больше миллиона сообщений. И всё это уничтожено Ваниными же руками. Противный голосок обиженки на задворках сознания шепчет, что Хенкин сам виноват. Что он сам выбрал своего папашу, который его абьюзит, а не Ванечку, который ломал себя, чтобы раскрывать Боре душу, хотя всеми фибрами души ненавидит рассказывать, где больно. «Сука»  «Неанвожу ттебал» «Тврь» «Збри мня» Четыре коротких сообщения выжали из организма все соки. Ослабленная, рука упала ничком вдоль тела.  ***** И всё-таки они оказались слишком похожи на Фараона и Бульвара Депо. Если бы Боря знал, к чему приведет то, что они ставили рэперов на авы и парные описания из фитов — никогда бы даже не заикнулся про эту хуйню. Молчит же, когда надо о чувствах говорить, хули тогда-то язык в жопу не засунул?!  Одна нога уже почти ступила в бездну. Ветер трепал светлые спутанные волосы, гулял под олимпийкой цвета хаки, развевая её полы. Хэнк с трудом очнулся от этого транса, он шокировано распахивает глаза, осознавая, что собрался сделать сейчас, но не может сделать шаг назад, словно тело резко атрофировалось. Туловище всё больше наклонялось в обрыв. Чертовски медленно для Бори, но в реальности — меньше секунды. Инстинкт самосохранения работает несмотря на желание обратного. Парень валится назад под звук разрывающихся из-за уведомлений телефона. Лопатки простреливает болью, но мозг осознает действительность быстрее: такой звук принадлежит Ване. На самом деле другой звук только у Кислова, остальные не насосали.  Руки ещё не успели обработать команду, но уже выполняли: путались в ткани кармана, но вытащили телефон на свет божий.  В этот момент Боря не верил своим глазам и мысленно собирал вещи в психушечку. Будет ему Оксанка апельсинчики таскать. Ака Соня Мармеладова ездила к Раскольнику из «Преступления и наказания». Кинн момент.  Че отвечать на три оскорбления и просьбу забрать? Адекватный человек послал бы нахуй и был бы прав, но Хэнк на адекватность даже не претендует. Потому никак не отвечает вовсе, просто поднимается, забив на боль в жопе и лопатках и, походу, содранную кожу на руке, и, путаясь в конечностях из-за выпитого, запихивает потрепанную десятку в карман уже на бегу. Как он не наебнулся по всем этим тяжелым, для бухого человека, ступеням — загадка от Жака Фреско, на разгадку дается пять секунд. Правильный ответ — крылья любви, которые безошибочно знают, куда его нести. Где ещё может прятаться Киса эти два месяца, чтобы Боря его не нашел? Элементарно, Ватсон — база. После фееричного кострища Хенкин там даже под дулом пистолета не объявился бы. Совесть и стыд начинают душить ещё сильнее. Но если Ваня просит, Боря делает и не выебывается. Дорога знакома. Хочется свернуть, бежать без оглядки, ведь нельзя же туда. Все мосты сожжены в прямом и переносном смысле. Но весь мир словно поблек. Лишь там, куда несут ноги, брезжат цвета, жизнь, а не существование. Там надежда. Бессмысленная и глупая. Там любовь. Которую так сложно было признать, но благодаря которой Хенкин жив. Кислород заполнил лёгкие. Так быстро Боря не бегал даже на Олимпиаде. Все дома, подъезды, деревья, лавки, детская площадка, ямы — вообще весь мир — всё померкло. Нахуй мир, если Ваня снова позволил быть рядом? Вот и Хэнк считает, что мир ему нахуй не сдался. Просто на секунду увидеть лицо любимого человека, убедиться, что он хотя бы жив (судя по тому, сколько ошибок в четырех сообщениях, Кислов бухой в хлам, если не хуже) — это уже счастье. Щеки горят от ветра. Кроссы вязнут в мерзкой грязи, смешавшейся с сине-голубой глиной, которая в изобилии возле базы. Чавкающий звук явно оповестил всех в радиусе километра о приближении Хенкина. Чуть не оставив обувь там же, сматерившись уже раз 100500, Боря пробирается к качающейся на соплях двери, носом еле-еле не врезается а неё. Он не думает ни секунды, распахивает дверь. Как только не выдрал?  Когда же дверь открыта, весь запал сдулся, как воздушный шарик. Смелость попрощалась, приказала долго жить и испарилась, как не бывало. Сглотнув, так и стоя в проходе, Хэнк думает, что следовало хоть речь приготовить. Сука, готовился же литературу сдавать, хули всё так плохо с построением предложений в присутствии одного конкретного человека? Хотя раньше такой проблемы не было. Можно было болтать с Ваней хоть десять часов подряд, но при этом так бы и осталось, что обсудить. Находящийся всё это время в прострации и также лежащий на диване с отломанной спинкой, Ваня резко развернулся посмотреть, что за тварь нарушила его покой. Покой нарушила ожидаемая тварь. Однако из-за быстрой смены положения вестибулярный аппарат явно был не в восторге, потому что резко захотелось блевануть опять. Остановил только пустой желудок, хотя желудочный сок был не против покинуть пределы организма. Парень инстинктивно нагнулся вперёд, чтобы не испачкаться. Боря ошалело смотрит на картину перед глазами. Лицо Вани позеленело, он перевалился через ручку дивана и выплюнул жалкие миллилитры, видимо, желудочного сока. Тело само дернулось, одна рука легла на чужое дрожащее плечо, вторая убрала влажные спутавшиеся волосы от лица, чтобы хоть создать иллюзию чистоты. Вряд ли они оба когда-нибудь отмоются от всего дерьма. Хенкин осторожно, неосознанно, самыми кончиками пальцев погладил ткань свитера. Когда же осознал, чуть опять не грохнулся — ожидал удара. Однако его не последовало, тело друга растеклось изможденной лужей, вздрогнуло. — Хули ты здесь забыл, Ментеныш?.. — Кислов, надо отдать должное, быстро пришел в себя, утер губы рукавом свитера и попытался оттолкнуть Хэнка, но в игре, кто трезвее, победил сегодня точно не Ваня, потому что руки просто сползли по груди блондина, едва не обмакнувшись в лужу на полу. — Ты меня сам позвал, Обдолбыш. — Грубость это даже хорошо, в какой-то мере. Боря ведь не гордый, потерпит. Ванечка же жив, а это — самое главное и значимое. Пусть и выглядит, мягко говоря, хуёво: глаза красные, с огромными зрачками, лицо в золе. Здесь вообще всё в золе. И спортивки Хенкина на коленках теперь тоже, ибо стоял он именно на них. Заебатая парочка.  Рука, придерживающая волосы, медленно перемещается к грязной щеке Кисы, как под гипнозом; большой палец ещё чуть-чуть — и прикоснулся бы, чтобы вытереть. Но хуй там плавал. Ваня дергается, со всей силы отталкивает Борину ладонь, ощетинившись. Гордость, очевидно, вернулась. Только вот он ей не рад, хотя никогда не признает этого даже себе. По крайней мере, пока трезв.  — Иди… нахуй. Импостер ебучий… — Наскребать силы всё сложнее. Кислов с титаническим трудом сел ровнее и хотел было откинуться на спину дивана, да только вот нет её больше на нужном месте, его же стараниями. Потому Ваня просто грохнулся, больно ударившись затылком об пол. Чуть искры из глаз не полетели. Вот тут и так шаткое самолюбие больше не выдержало. Умерло. Первый всхлип раздался оглушительно, даже с учетом ветра, скрипа и шумов с улицы. Опять ревет. Как сучка. Киса треснул кулаком, попал опять по злополучной отломанной части дивана, снова закашлялся из-за пыли. Стыдно. Как же стыдно. Стыдно, ведь при всей ненависти Ваня всё ещё плачет только при Боре. Стыд заставляет прикрыть заплаканные глаза и слезы грязными руками. Словарный запас Хенкина вновь сдулся до нуля. Всё замерло и зазвенело. Имеет ли он право подходить, что уж там прикасаться?  Руки дрогнули, а ноги уже шагали, прямо по лужице блевоты. Кроссовки и так уже все в грязи. Немного желудочного сока дела явно не испортит. Боря сел на то, что осталось от дивана, и тоже откинулся назад, копируя действия Вани. Тоже ударился. Боль заставила зашипеть и растереть затылок левой рукой. Правая замерла над Ваниным животом. Секунда. И она осторожно легла, в попытке обнять.  Ваня попытался вывернуться, убрать руку. Сначала одну, потом вторую, присоединившуюся. Всхлипы стали чаще. — Я- т-тебя ненавижу… — К всхлипам прибавилось заикание. Теперь Кислов официально готов застрелиться, лишь бы прекратить эту экзекуцию. Только вот сил больше нет. Тело обмякло. Приняло позор. Боря не обиделся. Если бы он умел обижаться на Ваню, то не влюбился бы в него никогда. Но любовь есть. Есть, поэтому руки осторожно притягивают Кису, а нос утыкается в кудри. Воняет хер пойми чем. Против ли Хенкин? Черта с два. Он не реагирует на злой шепот и маты, просто молчит. Кисе не нужен тупой пиздежь. Кисе нужно выговориться. Уж Боря знает. Девять лет научили. Парни лежат на спинке дивана, постепенно переплетаясь конечностями. В воздухе витает пыль. У блондина невольно в голове включается что-то из репертуара макулатуры, постепенно приплелись Вспак и Фараон, затем добавился и Вышел покурить. Пиздец в пределах горелой комнатки, в кругу двух травмированных подростков, знающих друг друга наизусть и больше, чем сами себя. Жалкое зрелище для других, для них же — единственное спасение.