Сноски мелким шрифтом

день спустя...

Кухонный остров из белого каррарского мрамора, обычно служивший эпицентром мирных утренних завтраков, сейчас неуловимо напоминал командный пункт в бункере перед началом масштабного наступления. Роджерс нависал над ним, опираясь тяжелыми ладонями о холодный камень. Его плечи были напряжены, спина выпрямлена с той несгибаемой, монументальной военной выправкой, которая всегда появлялась у Капитана Америки, когда он был абсолютно, кристально уверен в своей моральной правоте. Вокруг него, в напряженном, выжидательном молчании сгрудились Сэм, Ванда и Скотт. Воздух в огромной, залитой безжалостным светом гостиной казался наэлектризованным, разреженным от коллективного предвкушения. В центре мраморной столешницы лежал тактический, зашифрованный планшет Старк Индастриз. Экран устройства был единственным окном в преисподнюю — прямой трансляцией с минус четвертого уровня, из логова человека, который возомнил себя их тюремщиком. Операция «Правосудие» вошла в свою активную фазу. Бартон не смог дистанционно закрепить микрокамеру в вентиляционной шахте над архивом — старые крепления ЩИТа оказались слишком ржавыми, а риск падения оборудования на стол диктатора был недопустимо велик. Поэтому Соколиный Глаз принял решение, достойное первоклассного полевого агента: он остался лежать в узкой, раскаленной от близости серверных труб металлической кишке на высоте восьми метров над полом, лично удерживая направленный микрофон и объектив камеры над вентиляционной решеткой. Стив смотрел на экран, и его грудь тяжело вздымалась от чувства надвигающегося возмездия. Он не любил шпионить. Вся его натура противилась методам ударов в спину. Но Николай не оставил им выбора. Этот холодный, бездушный немец с его параграфами, шантажом и ледяным высокомерием угрожал самой сути их команды. Стив оправдывал это вторжение в частную жизнь высокими идеалами: они должны были найти компромат, найти доказательства коррупции, теневых сделок или психопатии директора, чтобы передать их Совету Безопасности и освободить своих людей из этой бюрократической клетки. Это была самооборона. Ракурс камеры был ограниченным, но кристально четким. Объектив смотрел строго сверху вниз, захватывая массивную, черную полированную столешницу бетонного стола и торс сидящего за ним Шварцхайда. Конструкция стола была монолитной — сплошная передняя панель уходила в пол, надежно скрывая ноги архивариуса и всё пространство под столом. Впрочем, Стиву не было дела до ног диктатора. Ему нужно было видеть его лицо и слышать его разговоры. Фоновый, тяжелый гул охлаждающих серверов накладывал на аудиодорожку низкочастотные помехи, глуша мелкие звуки, но направленный микрофон Клинта безупречно выхватывал голос цели. Николай сидел в своем эргономичном кресле. На нем не было его привычного пиджака — только белоснежная сорочка, рукава которой были закатаны до локтей. Он выглядел как машина по переработке данных, быстро и методично печатая что-то на клавиатуре. Внезапно на столе завибрировал коммуникатор. Шварцхайд нажал кнопку громкой связи. — Слушаю, Пеппер, — голос Николая, прозвучал в гостиной Мстителей сухим, лишенным эмоций корпоративным металлом. Стив Роджерс подался вперед. Пеппер Поттс. Генеральный директор Старк Индастриз. Вот оно. Сейчас они услышат, как этот ублюдок урезает бюджеты, планирует их изоляцию или договаривается о продаже их технологий. Капитан Америка внутренне подобрался, готовый фиксировать каждое слово предательства. — Николай, я просматриваю смету по западному крылу, — раздался из динамиков деловой, слегка уставший голос Пеппер. — Совет директоров требует урезать расходы на модернизацию летного оборудования. Они считают, что в условиях домашнего ареста EXO-7 Сокола не требует замены титановых сервоприводов. И по поводу Бартона... ООН блокирует запрос на логистику. Стив победно, мрачно переглянулся с Сэмом. Всё шло именно так, как они и предполагали. Система душила их. Шварцхайд откинулся на спинку кресла. Камера зафиксировала, как он медленно, ледяным жестом потер переносицу. — Передайте совету директоров, Пеппер, что их аналитические способности вызывают у меня искренние сомнения в их эволюционном развитии, — голос Николая упал на полтона, став опасно, угрожающе тихим. — Крылья мистера Уилсона — это не реквизит для цирка шапито. Износ титановых элементов при его массе и маневренности составляет тридцать процентов в месяц. Если в воздухе произойдет отказ сервопривода, судебные иски от семей жертв падения обойдутся компании в сотни раз дороже, чем этот модернизационный пакет. Проведите это по статье «Экспериментальные разработки скрытого назначения». Я лично подпишу авторизацию. Никаких урезаний. Стив замер. Его брови медленно поползли вверх. Сэм рядом с ним недоуменно моргнул, уставившись в экран так, словно планшет вдруг заговорил на суахили. — Поняла. Провожу по закрытой статье, — вздохнула Пеппер, явно привыкшая к подобным маневрам. — А что делать с семьей Бартона? Комитет категорически отказывается предоставлять им безопасный коридор для встречи на День Благодарения. Они ссылаются на риски. На экране Николай резко подался вперед, его пальцы жестко сцепились в замок над столешницей. — Вызовите главного юрисконсульта профильного комитета ООН. Скажите этому канцелярскому паразиту, что если до завтрашнего утра мистер Бартон не получит зашифрованный, полностью оплаченный компанией маршрут до секретного убежища, я инициирую полное, публичное расследование по факту нецелевого расходования их собственных гуманитарных фондов в Восточной Европе за прошлый квартал. Документы у меня в столе. Клинт Бартон увидит свою жену и детей, даже если мне придется шантажировать самого Генерального секретаря. В светлой, стерильной гостиной Комплекса повисла мертвая, оглушительная тишина. Стив почувствовал, как невидимый, ледяной кулак ударил его под дых. Воздух внезапно закончился. Капитан Америка смотрел на экран, и вся его монументальная, железобетонная праведность начала покрываться гигантскими, уродливыми трещинами. Этот человек... этот «диктатор», которого они ненавидели, за которым они прямо сейчас шпионили как последние трусы, не просто не продавал их. Он выкручивал руки совету директоров Старк Индастриз и шантажировал Организацию Объединенных Наций ради того, чтобы у Сэма были безопасные крылья, а Клинт мог обнять своих детей. — Хорошо, Ник. Я составлю протокол, — голос Пеппер стал мягче. — И еще одно. Психологический климат. Роджерс. Он изводит Тони своими подозрениями. Тони на грани срыва. На экране Николай тяжело, прерывисто выдохнул. Его левая рука внезапно сжалась в кулак, костяшки побелели. — Капитану необходимо погреть свои патриотичные ягодицы где-нибудь на Ямайке, Пеппер, — произнес Николай абсолютно ровным, сухим тоном, в котором не было ни капли смеха. — Забронируйте ему виллу. Проведите через подставную корпорацию в офшоре, чтобы ООН не видела транзакций. Пусть думает, что это инициатива Тони. Если Роджерс останется в Комплексе и продолжит свое параноидальное брожение по коридорам, его героическое уныние окончательно разрушит структурную целостность моих нервов. Ему нужен покой, пока мы улаживаем юридический ад с его амнистией. Жгучий, невыносимый, токсичный стыд залил лицо Стива Роджерса кипятком. Его уши загорелись. Он почувствовал себя не просто школьником, он почувствовал себя подлецом. Шварцхайд организовывал ему секретный отпуск, прятал транзакции от правительств, защищал их всех от системы, принимая на себя весь удар бюрократии и ненависти самих Мстителей. Стив открыл рот, чтобы приказать Клинту немедленно, сию же секунду отключить камеру, прекратить это позорное вторжение, но слова застряли в горле. Потому что на экране с Николаем Шварцхайдом начало происходить нечто страшное. Во время разговора с Пеппер, прямо на глазах у потрясенных Мстителей, архивариус начал физически сдавать. Его аристократически-бледное лицо стремительно, пугающе покраснело. На высоком лбу выступила крупная, блестящая испарина. Николай судорожно, дрожащими пальцами вцепился в воротник своей безупречной сорочки и одним резким, почти отчаянным движением расстегнул все пуговицы, раскрыв рубашку, словно ему внезапно перекрыли кислород. Объектив камеры безжалостно зафиксировал обнажившуюся подтянутую грудь директора. И там, на бледной коже, Стив с ужасом увидел широкие, плотные полосы белого медицинского тейпа. Тот самый перелом ребер. Травма, которую они высмеивали и в которую не верили. Дыхание Шварцхайда стало тяжелым, прерывистым. Камера показывала, как мышцы его пресса резко, болезненно втягиваются, словно от невыносимого спазма. Его правая рука, лежащая на столе, сжалась в кулак с такой силой, что побелели не только костяшки, но и запястье. Вены на его руках вздулись. Он выглядел как человек, которого прямо сейчас поразил тяжелейший инфаркт миокарда. Но при всем этом физиологическом коллапсе, голос Николая, отвечающий Пеппер, оставался нечеловечески, неестественно ровным и холодным. — Ник, ты меня слышишь? — спросила Пеппер из динамика. — Да, Пеппер, — голос Николая не дрогнул ни на йоту, хотя его голова откинулась назад, а глаза намертво зажмурились. — Приношу свои извинения, мне только что принесли пакет срочных документов из Женевы, требующих моей немедленной подписи. Мы завершим обсуждение сметы завтра утром. Доброй ночи. Он нащупал кнопку отбоя вслепую и ударил по ней. Как только связь прервалась, железобетонная маска Николая рухнула. Он запрокинул голову на спинку кресла. Его рот приоткрылся, жадно, судорожно хватая воздух. Лицо исказила гримаса абсолютной, слепящей муки. Грудь, стянутая тейпами, ходила ходуном. Капля пота сорвалась с его подбородка и упала на темный бетон столешницы. В гостиной Комплекса началась паника. Ванда вскрикнула, прижав обе ладони ко рту. Ее глаза расширились от первобытного ужаса. — У него приступ! — сдавленно, в панике прошептала она, вцепившись в плечо Стива. — Стив, это сердце! Я же говорила, что он болен! Он умирает прямо там! Чувство вины ударило Капитана Америку с силой падающего небоскреба. Они довели его. Они своим упрямством, своей неблагодарностью, своим детским эгоизмом довели этого человека, который в тайне защищал их, до обширного инфаркта на рабочем месте. — Пятница, медицинскую бригаду на минус четвертый! Код красный! — заорал Стив, рывком отталкиваясь от мраморного стола, готовый прямо сейчас броситься к лифтам, выломать гермодвери архива голыми руками, делать непрямой массаж сердца, спасать жизнь человека, которого он еще десять минут назад называл фашистом. — Мы должны вытащить его! Но он не успел сделать и шага. Стальная, непреодолимая хватка сомкнулась на предплечье Капитана Америки. Сэм Уилсон, парашютист-спасатель, ветеран боевых действий и человек, обладающий гораздо большим опытом мирской, грязной жизни, чем выходец из сороковых годов, остановил его жестким рывком. — Кэп. Сядь. На. Место. Голос Сокола был странным. В нем не было ни паники Ванды, ни вины Стива. Голос Сэма Уилсона был абсолютно, смертельно серьезным, но сквозь эту серьезность пробивалась нота такого хтонического, ошарашенного недоумения, что Стив замер. Стив обернулся. Сэм был бледен. Сокол не смотрел на Капитана. Он смотрел в экран планшета прищуренным, почти брезгливым взглядом человека, который только что осознал фундаментальную ошибку мироздания. Сэм Уилсон смотрел на Капитана Америку взглядом человека, осознавшего, что их командир — абсолютный, клинический девственник в вопросах физиологии и теневой корпоративной этики. — Сэм, он умирает! — попытался вырваться Стив. — Ему не нужна скорая, Стив, — процедил Уилсон сквозь зубы, не отпуская руку друга. Свободной рукой Сокол указал на экран. — Посмотри внимательно. На его бедра. Стив, тяжело дыша, перевел взгляд обратно на трансляцию. Гул серверов на аудиодорожке продолжал перекрывать мелкие звуки. Николай Шварцхайд откинулся в кресле, его глаза были закрыты, зубы до крови прикусили нижнюю губу. И тут Стив увидел это. Ритм. Бедра Николая, скрытые до пояса монолитной передней панелью стола, не были неподвижны. Они двигались. Едва заметно, микроскопически, но с абсолютно четкой, повторяющейся, гипнотической амплитудой. Это не были судороги боли. Это было ритмичное, податливое движение навстречу чему-то невидимому. Мышцы пресса Николая то напрягались до предела, то расслаблялись. — Ему... вообще никто сейчас не нужен, Стив, — сдавленно, с мрачным, истеричным сарказмом добавил Сэм. — И уж тем более не мы с дефибриллятором. У него там под столом не документы из Женевы. Смысл слов Сэма начал медленно, мучительно медленно проникать сквозь толстую, армейскую броню праведности Капитана Америки. Мозг Стива Роджерса, воспитанный в католической строгости Бруклина тридцатых годов, отказывался складывать пазл из покрасневшего лица, стонов и ритмичного движения бедер под офисным столом. В этот момент из динамика планшета раздался звук, не имеющий отношения к Николаю. Глухой, гулкий, металлический удар «БЛЯМ!», эхом разнесшийся по вентиляционной шахте. Следом за ним в микрофон ворвалось сдавленное, задушенное, полное абсолютного хтонического ужаса ругательство Бартона. Снайпер, висящий в раскаленной трубе на высоте восьми метров, очевидно, тоже только что осознал природу происходящего на экране и от шока со всей силы приложился затылком о верхнюю стенку короба. Стив застыл. Ванда рядом тихо ахнула, закрывая лицо руками и заливаясь густым румянцем. Скотт издал звук закипающего чайника и отвернулся к окну. Нет. Этого не могло быть. Николай Шварцхайд, ледяной диктатор, человек-машина, принимал... оральные ласки? Прямо в своем архиве? Во время разговора с генеральным директором Старк Индастриз?! Стив Роджерс отказывался верить своим глазам. Он продолжал смотреть на экран, парализованный смесью жгучего, невыносимого стыда вуайериста и абсолютного когнитивного диссонанса. Ему нужно было просто отвести взгляд. Ему нужно было приказать Клинту отключить камеру. Но он не мог пошевелиться. А затем на экране произошла кульминация, которая уничтожила вселенную Капитана Америки навсегда. Николай на экране выгнулся дугой. Белоснежная рубашка распахнулась еще шире. Крупная, тяжелая капля пота сорвалась с его подбородка, прокатилась по бледной коже шеи и исчезла за краями медицинского тейпа на груди. Архивариус приоткрыл рот, отчаянно, судорожно ловя горячий воздух подземелья, словно выброшенная на берег рыба. И тут из слепой зоны, из темноты под столешницей, плавно, властно и неторопливо появилась рука. Это не была изящная женская ручка. Это не была рука какой-нибудь секретарши из администрации. Стив перестал дышать. Время перешло в режим замедленной съемки. В кадр вплыла мужская ладонь. Она была сделана из матово-черного металла. Свет монитора, стоящего на столе, выхватил из полумрака тонкие, филигранные, мерцающие прожилки чистого золота, сплетенные в сложный вакандийский узор искусственных сухожилий. Вибраниум. Металлическая рука Зимнего Солдата, единственная в своем роде на всей планете, легла на обнаженный, покрытый испариной торс директора особого отдела. Черные металлические пальцы с пугающей, темной, невыносимо интимной собственнической властью провели по напряженным мышцам пресса Николая. В этом прикосновении читалось абсолютное, безоговорочное доминирование существа, которое знало каждый миллиметр этого тела. Рука сжала кожу, словно клеймя ее, задержалась на секунду, демонстрируя свою власть невидимому миру, а затем плавно, бесшумно скользнула обратно во тьму под столешницей. Николай Шварцхайд откинул голову так далеко назад, что его затылок ударился о спинку кресла. Его пальцы, вцепившиеся в подлокотники, разжались. И прямо в направленный, сверхчувствительный военный микрофон Клинта Бартона, перекрывая гул серверов, прорвался звук. Это был не сухой канцелярит. Это был хриплый, мокрый, глубокий, разрушительно чувственный стон человека, окончательно потерявшего связь с реальностью. Стон, в котором смешались боль, экстаз и абсолютная капитуляция. — Джеймс... Звук этого имени, произнесенного с такой пошлой, грязной, откровенной мольбой, ударил Стива Роджерса по лицу кувалдой. Планшет с глухим, жалким стуком выскользнул из онемевших пальцев Капитана Америки и упал на мраморную столешницу кухонного острова. Стив не пытался его поймать. Стив перестал функционировать. Его мозг, натренированный анализировать тактику боя и предвидеть атаки ГИДРЫ, потерпел фатальное крушение. Системная ошибка. Синий экран смерти. Его лучший друг. Его Баки. Человек, которого Стив считал сломанной жертвой, нуждающейся в тишине и защите в своей комнате. Баки Барнс не спал. Баки Барнс прямо сейчас находился под столом на минус четвертом уровне. И Баки Барнс прямо сейчас... ублажал «ледяного диктатора» так, что тот терял рассудок и называл его по имени. Картинка на упавшем планшете внезапно дернулась, пошла цифровыми помехами и погасла, сменившись черным экраном с надписью «Сигнал потерян». Клинт в вентиляционной шахте в панике, в абсолютном ужасе от увиденного, вырвал кабель питания из камеры. В залитой солнечным светом гостиной Комплекса Мстителей повисла гробовая, невыносимая, звенящая тишина. Никто не двигался. Никто не дышал. Стив Роджерс стоял, опершись обеими руками о мраморный стол, глядя на черный экран планшета, и понимал, что его праведная война за справедливость только что закончилась самым позорным, самым абсурдным и самым травмирующим поражением в истории человечества.