Сноски мелким шрифтом

Кабина высокоскоростного лифта Комплекса Мстителей поднималась абсолютно бесшумно, но для Стива Роджерса эта идеальная, спроектированная Старком тишина была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, сжимала виски невидимыми тисками и оставляла на языке отчетливый, горький привкус свинца и унижения. В руках Стив сжимал толстую, тяжелую папку из матового серого пластика. Восемьсот страниц переработанных Заковианских соглашений. Для человека, способного голыми руками удерживать на месте взлетающий вертолет, вес стопки бумаги должен был казаться ничтожным, но сейчас эта папка оттягивала руки Роджерса так, словно была выкована из урана. Это был не просто документ. Это был приговор, завернутый в витиеватые юридические формулировки, и ультиматум, брошенный им в лицо с презрением, которого Стив не испытывал к себе со времен щуплой юности в Бруклине. Сорок восемь часов. Стив обвел тяжелым взглядом своих людей. Капитан Америка всегда чувствовал ответственность за тех, кто шел за ним в бой. Сэм стоял, прислонившись к зеркальной стене кабины, скрестив руки на груди; его челюсть была упрямо сжата, а взгляд устремлен в пол. Ванда куталась в свой объемный кардиган, словно пытаясь защититься от холода, который пронизывал не тело, а саму душу. Скотт нервно переминался с ноги на ногу, а Клинт хмуро гипнотизировал бегущие цифры этажей на цифровом табло. Они были величайшими героями Земли. Они останавливали инопланетные вторжения, крушили армии роботов и свергали диктатуры. И прямо сейчас все они выглядели как стайка провинившихся школьников, которых только что с позором выставили из кабинета директора. «Пошли вон из моего архива». Эти слова всё еще звенели в голове Стива. Тон, которым они были произнесены — рычащий, подавляющий, полный абсолютно нескрываемого превосходства, — вызывал у Капитана Америки глухую, пульсирующую ярость. Стив презирал Николая Шварцхайда каждой клеткой своего существа. Для Роджерса этот надменный, всегда безупречно одетый немец был живым воплощением бюрократического фашизма. Системой, которая обрела лицо. Человеком, который никогда не проливал кровь на поле боя, никогда не терял товарищей, но который упивался своей безграничной, бумажной властью над теми, кто реально жертвовал собой ради этого мира. Шварцхайд был трусом, прячущимся за параграфами и соглашениями о неразглашении, диктатором, который наслаждался тем, как затягивается удавка на их шеях. Металлические створки лифта мягко разъехались в стороны. Они вышли в общую гостиную жилого крыла. Контраст ударил по нервам. После удушливого, полутемного, пропитанного запахом озона и старой бумаги подвала на минус четвертом уровне, гостиная казалась стерильной операционной. Холодный, безжалостный утренний свет лился сквозь панорамные окна, отражаясь от белого мрамора кухонного острова и хромированных деталей мебели. Здесь было светло, просторно и совершенно бездушно. Уилсон, не говоря ни слова, подошел к кухонному острову и с размаху швырнул свою папку на мрамор. Глухой, тяжелый стук пластика о камень прозвучал как выстрел стартового пистолета, сорвавший пломбу с их общего напряжения. — Это переходит все гребаные границы, — процедил Сэм, опираясь обеими руками о столешницу и опуская голову. — Сорок восемь часов. Он даже не собирается обсуждать поправки. Это не договор, это акт о безоговорочной капитуляции. Если мы подпишем это дерьмо, мы станем цепными псами профильных подкомитетов. Мы не сможем даже чихнуть без разрешения из Женевы. Скотт нервно потер шею, оглядываясь на Стива. — Слушайте, я, конечно, сидел в тюрьме, и там порядки не сахар, но этот парень... — Скотт попытался выдавить из себя подобие улыбки, но она вышла жалкой и натянутой. — Он вообще человек? Мне показалось, что он сейчас начнет стрелять лазерами из глаз. У него что, встроенный электрошокер в кресле, который бьет его током каждый раз, когда кто-то не согласен с его параграфами? Шутка повисла в воздухе мертвым грузом. Никто даже не улыбнулся. Ванда, до этого хранившая молчание, медленно обошла кухонный остров. Она не смотрела на папки. Она смотрела в пустоту перед собой, ее лоб был нахмурен, а тонкие пальцы нервно теребили край длинного рукава. — Он сегодня был не в себе, — мрачно, с ноткой искренней тревоги в голосе произнесла Ванда. Она подняла глаза на Стива. — Вы видели его лицо? Когда мы только вошли. Он был красный, испарина на лбу. У него пульс бился венкой на шее так, словно он стометровку пробежал, хотя просто сидел в кресле. И его голос... он срывался. Он чем-то болен. Я чувствовала, как от него исходят волны колоссального физического напряжения и... какого-то лихорадочного жара. Роджерс сжал челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки. Он бросил свою папку поверх папки Сэма. Слова Ванды не вызвали у него ни капли сочувствия. Напротив, они лишь подлили масла в огонь его праведного гнева. — Болезнь не оправдывает тиранию, Ванда, — жестко, отсекая любые попытки пожалеть архивариуса, ответил Капитан Америка. Он обошел стол, его военная выправка вернулась, спина выпрямилась. — Если он болен, если у него нервный срыв или проблемы с давлением, он должен сложить с себя полномочия, а не вымещать свою физическую несостоятельность на нас. Он теряет контроль над собой и пытается компенсировать это, закручивая гайки нашей команде. Стив оперся руками о спинку барного стула. В его голубых глазах горел холодный, непреклонный огонь человека, уверенного в своей абсолютной правоте. — Поймите одну вещь, — Стив обвел взглядом своих людей, переходя в режим командира на линии фронта. — Этот человек — машина. У него нет семьи. Нет женщины. Нет друзей. Нет никаких человеческих привязанностей, которые могли бы сделать его милосерднее или хотя бы заставить понять ценность человеческой жизни. Он живет в подвале со своими серверами, запертый в собственном искусственном мире цифр и законов. Он не знает, что такое защищать кого-то, кого ты любишь. И такому человеку ООН и Тони Старк доверяют наши судьбы? Ему нельзя доверять жизни людей. Он опасен. Сэм Уилсон согласно кивнул, его лицо потемнело. — Кэп прав. Если у него действительно едет крыша от переутомления или какой-то болезни, которую он скрывает, мы станем первыми жертвами его паранойи. Но что мы можем сделать? Мы не можем просто не подписать. Старк ясно дал понять: либо подписи Шварцхайда на наших бумагах, либо спецназ в дверях. В гостиной повисла тяжелая, тягучая пауза. Гудение вентиляционных решеток под потолком казалось единственным звуком в огромной комнате. — Нам нужен не отказ от Соглашений, — задумчиво произнес Бартон, впервые за всё утро подав голос. Снайпер прислонился к стене, скрестив руки на груди. — Нам нужен другой куратор. Тот, с кем можно разговаривать. Тот, кто понимает разницу между живым человеком и строчкой в контракте. — Мерфи, — мгновенно отреагировал Сэм, щелкнув пальцами. — Шон Мерфи. Заместитель этого упыря. Глаза Лэнга загорелись надеждой. — Да! Этот парень нормальный. Он улыбается. Он пьет с нами кофе. Когда этот диктатор пропал на две недели, Мерфи решал все наши вопросы без всяких криков и угроз судами. С ним можно договориться. Он понимает нюансы. Если бы Заковианские соглашения курировал он, мы бы уже давно всё подписали и вернулись к нормальной работе. Роджерс медленно выпрямился. Его тактический мозг, натренированный на поиск слабых мест в обороне противника, начал выстраивать стратегию. — Мерфи — идеальный кандидат, — согласился Стив, его голос стал тверже, увереннее. Он чувствовал, что они нащупали правильный путь. Путь, который позволит им сохранить свою команду и свои идеалы. — Но ООН и Тони не уберут Шварцхайда просто потому, что мы попросили. Для них он — эффективный менеджер. Они закроют глаза на его истерики и его... физическое состояние, пока он приносит им подписанные бумаги. Капитан Америка обвел свою команду тяжелым, решительным взглядом. Стив верил, что борется с коррумпированной системой, совершенно не понимая, что его праведный гнев давно превратился в слепую, мстительную паранойю. — Нам нужен рычаг давления, — отчеканил Стив. В его голосе зазвучал металл. — Нам нужен компромат. Мы должны доказать Совету Безопасности и Старку, что директор Шварцхайд неадекватен. Что он превышает свои полномочия, теряет контроль или скрывает что-то незаконное в своем бункере на минус четвертом уровне. Если мы предоставим неопровержимые доказательства его профессиональной непригодности, они будут вынуждены заменить его на Мерфи. Это тактическое отступление от протокола ради стратегической победы. Ванда неуверенно передернула плечами. — Но как мы это сделаем, Стив? Его архив — это крепость. Пятница блокирует любой несанкционированный доступ. А сам Шварцхайд никогда не выходит из образа, кроме... кроме таких вот странных срывов, как сегодня утром. Стив повернул голову и посмотрел прямо на Клинта. Соколиный Глаз не был идеалистом в том смысле, в каком им был Роджерс. Клинт был оперативником. Он знал, что иногда для того, чтобы спасти невинных, нужно вываляться в грязи. — Клинт, — Стив сделал паузу, словно взвешивая моральную тяжесть того, что собирался сказать. Но вес папок на столе перевесил все сомнения. — Ты специалист по скрытому проникновению. Как нам заглянуть за закрытые двери минус четвертого уровня? Бартон не стал читать морали. Он молча оттолкнулся от стены, подошел к кухонному острову и достал из кармана свой портативный голографический проектор. Щелчок — и над мраморной столешницей, прямо над проклятыми Соглашениями, зависла светящаяся голубым светом трехмерная схема Комплекса Мстителей. Клинт сделал несколько быстрых свайпов, масштабируя изображение и погружаясь на нижние ярусы здания. — Старк параноик, но даже у параноиков есть слепые зоны, — спокойно, по-деловому начал объяснять Бартон, вращая голограмму. — Пятница контролирует все двери, лифты и коридоры. Тепловизоры, сканеры сетчатки, датчики давления в полу. В лоб туда не пройти даже муравью Скотта. — Эй, мои ребята способны на многое, — обиженно вставил Лэнг, но Клинт проигнорировал его. — Но Комплекс строился на базе старых складских помещений, — Клинт указал пальцем на узкую, едва заметную серую линию, идущую в обход главных артерий здания. — Это резервная вентиляционная шахта. Она используется для экстренного сброса давления из серверных комнат. В ней нет датчиков движения Пятницы, потому что там регулярно меняется плотность воздуха. Стив наклонился над голограммой, внимательно изучая маршрут. — Ты сможешь туда пролезть? — Я пролезал и в более узкие дыры, Кэп, — усмехнулся Бартон, хотя в его глазах не было веселья. — Проблема в тепловизорах, которые стоят на входе и выходе из шахты. Мое тело засветится на экранах службы безопасности как рождественская елка. Но... у нас в арсенале завалялся старый костюм ЩИТа с активным термоэкранированием. Технология устаревшая, тяжелая, но температуру гасит до уровня окружающей среды. Сэм Уилсон присвистнул. — Ты собираешься лезть по вентиляции в термокостюме? Ты же там сваришься заживо, мужик. — Ради того, чтобы снять ошейник с наших шей? Я готов немного попотеть, — сухо ответил Клинт. Он снова увеличил масштаб, показывая конечную точку маршрута. Голограмма остановилась прямо над прямоугольным блоком, обозначающим кабинет директора Шварцхайда. — Шахта проходит ровно над его архивом. Прямо над его рабочим столом есть вентиляционная решетка. Мне не нужно спускаться вниз. Мне нужно только проползти до этой точки, аккуратно снять фильтр и сбросить туда микрокамеру с направленным микрофоном. Я закреплю ее в слепой зоне его личных датчиков. Клинт поднял глаза на Стива. — Мы запустим прямую, непрерывную трансляцию на мой зашифрованный планшет, изолированный от серверов Старка. И мы посмотрим, чем этот высокомерный ублюдок занимается, когда думает, что он абсолютно один. Посмотрим, от чего он там так краснеет и потеет. Если он принимает какие-то нелегальные препараты, если у него случаются приступы агрессии или он ведет теневые переговоры — мы всё это запишем. И тогда посмотрим, как запоет Совет Безопасности. В гостиной снова повисла тишина. Но теперь это была тишина предвкушения. Тишина заговорщиков, которые нашли слабое место в броне своего врага. Стив Роджерс, человек, который всегда выступал за честность, за открытое противостояние, смотрел на голубую линию вентиляционной шахты, и внутри него не дрогнула ни одна моральная струна. Он оправдывал этот шаг. Оправдывал его тем, что они находятся на войне. Что Николай Шварцхайд первым нарушил правила человечности, обращаясь с ними как с ресурсом, как с вещами. Установка жучков была грязным, незаконным делом, методами, которые Стив обычно презирал. Но диктатор не оставил им выбора. Это была необходимая мера для защиты его семьи. Для защиты Ванды, которая всё еще боялась собственной силы. Для защиты Сэма. И для защиты Баки, который, к счастью, прямо сейчас находился в своей комнате, восстанавливаясь после тяжелого срыва, вдали от этого бюрократического кошмара. Стив мысленно пообещал себе, что Баки больше никогда не придется столкнуться с ледяным террором архивариуса. — Сделай это, Клинт, — твердо, с абсолютной командирской уверенностью произнес Стив Роджерс. Он положил свою тяжелую, широкую ладонь на плечо снайпера. — Подготовь оборудование. Нам нужна эта запись до истечения сорока восьми часов. Мы не подпишем эти документы, пока не выведем его на чистую воду. Клинт кивнул, сворачивая голограмму. — Дай мне день на калибровку камеры и костюма. И у нас будет прямой эфир из логова дьявола. Стив выпрямился. Впервые за это долгое, унизительное утро он почувствовал, что возвращает себе контроль над ситуацией. Они больше не были беспомощными жертвами системы. Они переходили в наступление. Идеалист внутри Роджерса ликовал, уверенный в том, что свет правды скоро разрушит темную империю Николая Шварцхайда. Стив Роджерс смотрел на своих товарищей, готовых к операции, и даже не подозревал о той чудовищной, катастрофической, до колик абсурдной иронии, которая прямо сейчас закручивалась в тугую спираль. Он не знал, что ловушка, которую он только что санкционировал, захлопнется не на шее диктатора. Она захлопнется на его собственном рассудке.