Красноярск-2

После пары Кай всегда выходил через северное крыло. Там был длинный коридор с окнами во всю стену. К вечеру солнце заливало его так, что плитка на полу начинала светиться изнутри жёлто-оранжевыми прямоугольниками, разложенными в шахматном порядке. Кай шёл по этим прямоугольникам, не наступая на стыки. Это не было правилом. Просто так получалось. Нога сама ставилась ровно в центр светового квадрата. Если подумать, это был тот же принцип, что в задачах по матфизике: траектория с минимальной энергией. Лишнее движение не нужно. Он уже почти дошёл до выхода, когда услышал: — Смотритель. Голос сзади. Запыхавшийся. Кай остановился, но не обернулся сразу. Сначала досчитал до трёх. Привычка, оставшаяся с детства: дать лицу стать нейтральным, прежде чем показывать его людям. — Ты чего так быстро ушёл? Я думал, мы вместе в столовую. Яромил догнал его и встал рядом. Дышал часто, будто бежал через весь коридор. Свет падал на него так, что волосы стали почти белыми, а глаза прозрачно-зелёными, как вода в гранёном стакане, если смотреть сквозь него на свет. — Не хочу в столовую, — пробормотал Кай. — А я хочу. Но с тобой. Яромил говорил это так просто, будто само собой разумелось. Будто они договорились вчера. Будто вообще любые планы по умолчанию включают друг друга. Кай посмотрел на его лицо. На разницу в зрачках - один чуть больше, другой чуть меньше. На острые клыки, которыми Яромил иногда прикусывал губу, когда думал. На то, как он щурится от солнца, но не отворачивается. — Ладно, — выдохнул Кай. Яромил улыбнулся. И в этот момент свет упал на него иначе или Кай просто моргнул, или что-то сдвинулось в голове, но на секунду Яромил стал не просто человеком. Он стал цветом. Ярким. Салатовым. Таким, каким дети рисуют траву, когда им впервые дают краски. Когда ещё не знают, что трава бывает тёмной, выжженной, болотной. Когда просто смешивают жёлтый с зелёным и радуются. Кай моргнул ещё раз. Изумруд. Теперь он видел только изумруд. Но салатовый остался где-то под ним. Он знал это. Яромил, немного взлохмаченный, щурящийся от солнца, ждал, когда они пойдут. — Идём? — спросил Яромил. Кай кивнул. Они пошли по коридору. Кай снова наступал в центры световых квадратов, но теперь рядом кто-то дышал и говорил без остановки. Яромил рассказывал о первой паре по черчению. О преподавателе, который так смотрел на его ошибку в чертеже, что, кажется, у того глаза могли лопнуть от напряжения. О том, как он сам чуть не перепутал масштабы. О смешной девчонке с соседнего ряда, которая рисовала куб с пятью гранями. Кай молча слушал и иногда вставлял «ага» и «угу» между восклицаниями друга. Краем глаза Кай следил за тем, как солнечные пятна скользят по его лицу, по плечам, по рукам. Свет перетекал с одного на другое, и Кай думал о том, как странно устроено зрение: один глаз не видит, но второй замечает такие мелочи, на которые другие, наверное, даже не смотрят. Яромил вдруг остановился на полуслове и обернулся: — Ты слушаешь? — Ага. — И что я сказал? Кай перевёл взгляд с солнечного зайчика на его лице в глаза: — Что куб нельзя нарисовать с пятью гранями, если ты не Пикассо. Яромил фыркнул и толкнул его плечом. Они пошли дальше. Кай снова наступал в центры световых квадратов, а рядом кто-то дышал, говорил, смеялся, и от этого в груди было почти тепло.