везде в аду я буду, ведь ад – я сам

У Люцифера бывают плохие дни. А бывают и очень плохие дни. Бывают и плохие ночи. И снова, бывают и очень плохие ночи. Сны больше не приходят к нему как милость. Они приходят как проверки, скрупулезно подсчитывая каждое движение, каждый шаг, каждый взгляд, что когда-то осмелился выйти за рамки предписанного. Все начинается с неправильности под кожей. Будто его тело снова переделывают без его согласия. Силу вытягивают из него длинными, осторожными нитями – не вырывают, а собирают, выкачивают, пока от него не остается лишь тонкая и ноющая пустота. От оружия не требуется соглашение. Внезапно вторгается свет. Слишком чистый и неподвижный. Стерильное небесное сияние сменяет неоновый блеск. Внутри него проступают размытые и далекие силуэты без лиц. Голос, сопровождающий свет, не несет в себе гнева – он спокойно зачитывает древний указ так, словно сверяется с неизменной бухгалтерской книгой: Если же рука твоя соблазняет тебя… Прилетает копье. Оно насквозь пронзает ладонь его правой руки. Той самой руки, что когда-то убаюкивала звезды, что придавала форму идеям, слишком ярким для Рая, что подняла яблоко дрожащими, полными надежды пальцами. Каждый нерв внезапно осознает свое существование, и яркая боль расцветает наружу Сталь поворачивается один раз, словно ключ в замке, который больше никогда не откроется. Кровь – золото, ярче смертельно-красной – медленно стекает светящимися каплями, пачкая мраморный пол Небес, которые больше не признают его своим. Он не кричит во сне. Лишь смотрит на лезвие, торчащее из плоти, на то, как его пальцы судорожно дергаются один раз, а затем замирают, словно само желание дотянуться отсекают у самого его основания. Копье остается в ране. Как метка. Как напоминание. Сохранен, — шепчет оно, — но исправлен. Люцифер просыпается с резким вдохом. Воздух разрывает легкие так, будто и вовсе забыл, что ему там самое место. Рука дергается вверх, пальцы сводит судорогой, и на один дезориентирующий миг он уверен, что там должна быть сталь. Но нет ни копья, ни крови, лишь тупая боль наполовину заживших колотых ран от механизмов плоскоголового грешника, все еще чувствительных под бинтами, которые он так и не удосужился сменить. В комнате слабо пахнет старыми перьями и жженым сахаром. Бледный свет косо пробивается сквозь занавески, цепляясь за разбросанных по полу резиновых утят – крошечных и безмолвных свидетелей его кошмаров. Знакомая неправильность Ада, притворяющаяся утешением. Люцифер еще долго остается неподвижным после пробуждения, словно любое движение может привлечь внимание чего-то, что еще не осознало его присутствия. Ноющая тяжесть в руке не исчезает. Это не совсем боль, а скорее воспоминание, от которого тело отказывается избавиться. Он сгибает пальцы один раз, потом второй. Они подчиняются, и это почему-то кажется слегка разочаровывающим. Он выдыхает, издавая тонкий, лишенный веселья звук, и заставляет себя сесть прямо. Матрас под ним скрипит, протестуя против внезапного перемещения веса. Подняться на ноги выходит... не слишком элегантно. Наступает пауза, когда он просто сидит на краю кровати, ссутулив плечи от фантомной тяжести крыльев за спиной. В таком положении он чувствует томительный вес прожитых годов. Лишенный сцены, света прожекторов и шума. Просто человекоподобное существо, наполненное глухим эхом. Когда он наконец поднимается, то делает это осторожно, будто идет по комнате, усыпанной осколками битого стекла. Ночная рубашка влажно прилипает к спине, пока он переступает через разбросанных уток, даже не глядя вниз, но их нарисованные глаза все равно следят за ним – маленькие и обвиняющие в своей жизнерадостности. Туалетный столик ждет в углу, как старый исповедник, с высоким овальным зеркалом в потускневшей позолоте. Люцифер опускается на бархатный табурет и поднимает взгляд на собственное отражение и тут же его отводит. Отражения опасны, когда ты устал. Они задают вопросы и запоминают вещи. И все же глаза его предают и сами собой возвращаются обратно к зеркалу. Лицо, что смотрит в ответ, знакомо и неправильно в тихих, почти незаметных мелочах. Слишком резкое здесь, слишком впалое там. Его глаза – яркие, выразительные, предательские – выглядят так, будто видели слишком много, но решили притвориться, что это не так. Руки лежат на краю туалетного столика, а рукава сползают ровно настолько, чтобы обнажить змеиную чешую. Она слабо ловит свет – тонкая, но безошибочная, ползущая от кончиков пальцев к локтям, словно тайна, которую Ад даже не попытался скрыть. Люцифер помнит времена, когда кожа была просто кожей. Гладкой и непорочной. Небеса отняли у него многое и перекроили его по образу праха, в котором он был обречен ползать до конца своих дней. Взгляд опускается ниже. Мысль о ней приходит без приглашения. Мягко, точно лезвие меж ребер. Не такой, какой она была в конце – далекой и ушедшей, – а такой, какой она была когда-то. Огонь, смех и амбиции, достаточно острые, чтобы ранить. Партнер и обещание. Она ушла, — говорит голос внутри, который до сих пор не верит в собственные слова. Она оставила его наедине с тишиной дворца, на долгие года раздумий о том, стоила ли вообще свобода воли своей цены, если даже та, что разделяла его мечту, предпочла осуществить её где-то в другом, далеком от него месте. Пугающе странно то, как семилетнее одиночество способно перечеркнуть тысячелетия, проведенные вместе. Пальцы замирают над кольцом. На секунду он задумывается о том, чтобы снять его. Спрятать в ящик. Наконец позволить кругу разорваться. В этой мысли есть виноватое облегчение, словно ослабить то, что было затянуто слишком долго. И все же… Чарли. Если она увидит обнаженный палец, заметит отсутствие кольца, то точно спросит. Спросит этими широко распахнутыми, искренними глазами, которые все еще верят в лучшее даже в сломанных вещах. Она будет волноваться. Станет гадать, не её ли это вина, не её ли отель и не её ли мечта каким-то образом расширила трещину, которую Лилит создала еще задолго до этого. Люцифер тихо вздыхает и поправляет кольцо на пальце. Металл привычно ложится на кожу, как старая рана. Он говорит себе, что делает это ради нее. Говорит себе, что так проще. Он вообще много чего себе говорит. Он задерживается перед зеркалом еще на мгновение, будто ожидая, что отражение предложит ему отпущение, которого оно никогда прежде не давало. Затем он поднимает левую руку и позволяет магии пройти сквозь него, как усталый вздох. Она откликается, как и всегда – охотно, послушно и благодарно за то, что ей наконец то указали направление. Мягкое золотистое мерцание расходится от кончиков пальцев и обтекает его медленными, почти ласкающими волнами. Разглаживает растрепанные локона, пока те не ложатся в идеальный порядок, стирает легкие тени под глазами, пока кожа не начинает светиться неестественной бледностью того, кто никогда по-настоящему не спит. Расправляет смятый шелк ночной рубашки, превращая его в безупречно белый костюм, которому он всегда отдает предпочтение. Бинты исчезают под рукавами, медленно заживающие раны скрываются, а чешуя уходит под ткань перчаток, которые можно принять за изящное украшение, а не за свидетельство метаморфозы. Когда свет угасает, зеркало показывает Короля Ада таким, каким его ожидает видеть мир – безупречным, театральным, недосягаемым. Фарфоровая кукла с нарисованной улыбкой и глазами, которые научились убедительно лгать. Люцифер склоняет голову, изучая иллюзию. Удовлетворенный или, по крайней мере, смирившийся, тянется к трости с яблоком на рукояти, прислоненной к туалетному столику. Он чувствует, как успокаивающий вес ложиться в ладонь, и лениво прокручивает её в пальцах, движением настолько привычным, что оно почти граничит с рефлексом. Дверь открывается, и отель встречает его шумом. Голоса разливаются по коридорам накладывающимися волнами. Слишком громкий смех, слишком мелочные споры, шаги, несущие беспокойную энергию грешников, которые еще не до конца понимают, где находятся. Новые постояльцы захламляют залы, их присутствие касается его, словно статическое электричество. Желания, сожаления, голод, чрезмерные амбиции. Смертность прилипает к ним, такая вязкая и настойчивая. Люцифер движется сквозь все это, как лезвие сквозь воду. Головы поворачиваются. За спиной тянется шепот. Кто-то смотрит с неприязнью, кто-то в страхе, а кто-то с безрассудным любопытством того, кому уже нечего терять. Он не обращает на это внимания. Трость отбивает размеренный ритм по полу, пока он спускается по лестнице, оглядывая отель сверху – эту яркую, полную надежды абсурдность, которую Чарли упорно продолжает взращивать. Вестибюль превратился в сборище грешников, которые толпятся внизу целыми группами. Одни, недавно "искупленные", полные робкого оптимизма, другие же по-прежнему носят свой старый цинизм, как броню. Люстра над головой ловит каждое движение в осколках призм, превращая происходящее во что-то почти праздничное, почти живое. Чужое плечо задевает его, когда долговязый грешник проносится мимо, слишком рассеянный, чтобы заметить кого-то на своем пути. Контакт мимолетен, случаен, чуть больше, чем скольжение ткани по рукаву. Люцифер отшатывается, как от обжигающего удара. Рука взмывает к перилам позади, а пальцы вонзаются в них с такой силой, что оставляют царапины на отполированном дереве. Мир накреняется, дергается, и на долю секунды лестница исчезает. Остается лишь ощущение силы, тянущей вниз. Ощущение, будто его прибивают к месту. Копье скользит сквозь плоть с холодной неизбежностью – сначала в бедро, затем в икру, пригвождая его ноги к неподатливому камню. За блуждания. За выбор. За дерзость ступить за пределы предначертанного пути. Воспоминание врывается резко и внезапно, распускаясь ослепляющей пеленой перед глазами. Бесполезные крылья, подводящие ноги и беззвучно произнесенный приказ: Или нога твоя соблазняет тебя… Дыхание Люцифера становится поверхностным. Он заставляет пальцы ослабить хватку на перилах прежде, чем отполированное дерево успевает треснуть. Желание призвать адское пламя и обратить неуклюжего глупца в пепел вспыхивает стремительно и яростно, достаточно горячо, чтобы обжечь. Это могло бы быть так просто. Мысль, жест, напоминания о том, кто он и что бывает, когда простые смертные забывают свое место. Он проглатывает это чувство. Принуждает его опуститься вниз, пока оно не оседает тяжелым и горьким комом в груди. — Пап? Мягкий голос Чарли прорезает статический шум в его голове. Люцифер выпрямляется, отпуская перила, словно никогда к ним и не прикасался. Выражение лица смягчается до чего-то теплого и отеческого, когда он поворачивается к ней. Чарли смотрит на него с знакомым беспокойством, этими искренними и яркими глазами, слишком проницательными для его комфорта. — Ты в порядке? — спрашивает она, останавливаясь достаточно близко, чтобы успеть подхватить его, если он пошатнется. Улыбка возвращается, яркая и отрепетированная, та самая, что когда-то очаровывала серафимов, а теперь служит для отвлечения дочери. Люцифер небрежно машет рукой: — В полном порядке, моя дорогая. Просто… восхищаюсь архитектурой, — он снова прокручивает трость, добавляя жесту немного показной театральности. — Лестницы могут быть такими коварными, знаешь ли. Чарли широко улыбается, не замечая – или предпочитая не замечать – напряжения, скрывающегося под слоем представления. — О! Я что хотела тебе сказать. Сегодня вечером будет небольшая вечеринка. Просто что-то вроде приветствия для новых гостей, — она смеется, и звук её смеха звенит, как колокольчики на ветру. — Я подумала, это поможет всем почувствовать себя комфортнее. Что ты думаешь? Люцифер склоняет голову, разглядывая её так, словно действительно обдумывает этот вопрос. Презрение внутри сжимается все туже – полные ими коридоры, шум, теснота порочных тел, напоминание о каждом выборе, что привел его сюда. Он не хочет быть здесь. Не хочет чувствовать их рядом, не хочет вспоминать, каково это – быть окруженным телами, которые могут прикоснуться к нему и выжить. Недостойные, — шепчет мысль, просачиваясь сквозь трещины в его самообладании. Смертные, расточившие дар, за который я заплатил всем, что у меня было. Улыбка Люцифера становится острее, сверкая, как отполированное стекло. — Великолепная идея, — его голос звучит тепло, театрально и убедительно. — Очень вдохновляюще. Нет ничего лучше небольшого праздника, чтобы почувствовать себя как дома, верно? Чарли обнимает его, крепко и с доверием, а потом уносится прочь, уже окликая кого-то по поводу украшений. День распускается, как катушка изношенной золотой нити. Стремительно, бесшумно, ускользая сквозь пальцы прежде, чем он успевает по-настоящему его ухватить. Люцифер измеряет время исполнениями мелких просьб. Поправляет знамена, которые и без того висят ровно, бросает советы насчет освещения и музыки, щелкает пальцами, возвращая детали на нужное место, и улыбается улыбкой, которая никогда не доходит до глаз. Он делает это ради Чарли. Всегда только ради неё. Её надежда – вещь хрупкая, и он болезненно хорошо усвоил, как легко такие вещи могут разбиться. Каждый раз, когда грешники подходят слишком близко, он смещается в сторону, находит повод оказаться где-нибудь в другом месте, сопровождая это приглушенным “Осторожнее” или наигранным поклоном, который увеличивает дистанцию между ними вместо того, чтобы её сокращать. Их голоса скребутся о него – смертные, неприемлемые, полные нужд, которые они бесстыдно выставляют напоказ. Жизнерадостный разрез в воздухе, представляющий улыбку, как и всегда возникает из ниоткуда. Радио-Демон повсюду и одновременно нигде. Их короткие и острые обмены состоят из колкостей, завернутых в любезность, и клыков, спрятанных за этикетом. Голос Аластора потрескивает от удовольствия всякий раз, когда их пути пересекаются, потому что он точно знает, как именно можно поддеть чужие нервы и находит это бесконечно забавным. Люцифер парирует остроумием и эффектными жестами, вращая трость в руке и сохраняя безупречную осанку. Отказывается позволить другому демону увидеть, насколько пристально за ним наблюдают, насколько каждое слово ощущается как кончик пальца, осторожно надавливающий на старый шрам. Вечер приходит без объявления, подобно тому, как сумерки медленно захватывают комнату, не требуя чужого разрешения. По всему отелю распускаются теплые и умиротворяющие огни. Музыка заполняет залы, смех поднимается и опадает неровными волнами. Вечеринка начинается, и какое-то время – чудесным образом – все идет как надо. Ни взрывов. Ни криков. Ни капель крови на ковре. Люцифер перемещается среди гостей с отработанной легкостью и стеклянной улыбкой, что прочно закрепилась на лице. Кивает, жестикулирует, разыгрывает доброжелательность, как хорошо отрепетированное заклинание. А внутри что-то все туже сжимается с каждой прошедшей минутой. Толпа подбирается все ближе. Тела движутся непредсказуемо. Шум нарастает, и его разум, это непослушное предательское существо, начинает блуждать где-то за пределами отеля. Он снова видит Небеса. Не такими, какими они были раньше, а такими, какими они закрылись для него. Сверкающие копья. Невыносимая тишина перед падением. А потом воспоминание смещается, перескакивая к холодному металлу и гудящим фиксаторам. Устройства грешника вгрызаются в него, истощая его до чего-то беспомощного и послушного. Грешники вокруг сливаются в одно неразличимое скопище недостойности. Их близость – оскорбление, которому он не может подобрать точного названия. Смертные, которые когда-то жили, потерпели неудачи и пали, теперь слишком громко смеются в этих коридорах, прикасаясь к нему без последствий и почтения. Ненависть поднимается медленно и густо, знакомая, как желчь. Не к этим конкретным грешникам, не совсем, а ко всему виду, чью свободу воли он купил ценой собственных крыльев. Смертные. Жадные, сломанные, прекрасные и неисправимые. Дар прогнил в их руках, и теперь он вынужден наблюдать, как эта гниль расползается по каждому этажу этого нелепого отеля. Грудь сжимается сильнее. Темная вода поднимается за ребрами, грозя утянуть его вниз. Ему нужен воздух. Нужна дистанция. Нужно что-то, что выжжет скребущиеся острые края. Люцифер пробирается сквозь толпу, не позволяя заметить образовавшиеся трещины. В баре тусклее, тише. Убежище из стекла и теней. Он скользит на табурет и подает знак, заказывая выпивку прежде, чем успевает передумать. Бармен дергает ушами и без лишних слов придвигает стакан по исцарапанному дереву стойки. Люцифер поднимает его, делает вдох и пьет, надеясь на временное облегчение от резкого дубового ожога. Регенерация вскоре притупит остроту – бессмертие имеет свои мелкие жестокости. Но если пить быстро, если пить глубоко, то мир может размыться ровно настолько, чтобы затупить острия копий, все еще поджидающих его под кожей. Он осушает стакан одним долгим глотком. Второй следует за первым еще до того, как тот успевает догореть в горле. Выдохнув, Люцифер прислоняется к стойке, пока рассеянный взгляд бегает по блестящим бутылкам, словно пойманный в заточение свет. Он знает, что это не решение, что это лишь недолгая пауза. Узкий выступ, на котором можно простоять лишь мгновение, прежде чем падение продолжиться вновь. Стаканы скапливаются вдоль края стойки, словно маленькие янтарные надгробия. Каждый опустошается быстрее предыдущего. Жжение давно притупилось, превратившись в мягкое, разливающееся тепло, которое размывает углы комнаты, но так и не стирает их полностью. Регенерация Люцифера неустанно работает где-то на заднем плане. Нейтрализует, перерабатывает, не позволяя ему окончательно провалиться в забвение. Но он все же ощущает легкое и желанное торможение – мысли движутся, как мед в воде, а острые края воспоминаний притупляются на несколько ударов сердца. Он медленно прокручивает очередной стакан между пальцами, наблюдая, как последний глоток ловит свет ламп и дробит их на крошечные, умирающие лучи солнца. Шум вечеринки отступает, превращаясь в далекий прилив, в котором смех разбивается о берег его слуха, тут же откатываясь назад. Внезапно кто-то бесшумно опускается на соседний стул. Люцифер не смотрит. Ему это и не нужно. Он удерживает взгляд на стойке, на бледном отражении собственной руки в отполированной поверхности и на едва заметно подрагивающих пальцах. В последний раз вращает пустой стакан, а затем осторожно ставит его на стол. — Ну и ну, — раздается бархатная протяжная реплика, гладкая и улыбающаяся, с потрескивающими помехами по краям. — Вот это сюрприз. Ускользаете с собственной маленькой суаре, Ваше Величество? Следом раздается тихий смешок – теплый на поверхности и холодный в глубине, как замерзшее озеро, которое выглядит весьма заманчиво ровно до того момента, пока не ступишь на хрупкий лед. Люцифер хочет удариться об стол. Алкоголь сточил его привычную остроту, и колкость, которую он мог бы высказать, теперь кажется слишком тяжелой, чтобы её поднять. — Не сегодня, — говорит он, сдвигая стакан ещё на сантиметр подальше от Аластора, даже не глядя на него. — Свали и… Помучай кого-нибудь другого. Наступает удивленная тишина. Затем скрип стула, когда Аластор наклоняется ближе, настолько близко, что Люцифер чувствует неестественный холод, исходящий от него. — Ох, это совершенно невозможно, — с явным удовольствием пропевает Аластор. — В таком виде вы выглядите слишком уж занимательно. Рука Люцифера сжимает вокруг стакана. Усталость наваливается разом до самих костей. — Отвали. — слова выходят медленно и тяжело, вырванные из затопленной до самих краев глубины. Аластор лишь тихо усмехается. — Ну же. Где же ваше ослепительное остроумие? Я почти готов поверить, что вы не получаете от этой вечеринки никакого удовольствия. Что-то медленно и уродливо скручивается в груди. Жестоко, — вдруг думает он, не вслух, но с поразительной ясностью. Ты жесток. Не потому, что Аластор лжет, строит интриги или убивает, а потому, что он все видит и все равно давит. Потому что он обводит чужие раны, как редкости в витрине. Когда Аластор говорит снова, игривый напев в его голосе истончается, хотя улыбка остается таится в интонации, словно спрятанный в ножнах нож. — Разве вы не хотите... Слова вырываются прежде, чем Люцифер успевает придать им безупречную форму, сплющиваясь во что-то тупое и лишенное наигранности: — Я не хочу быть здесь, — говорит он. А потом тише, словно признается самому бару, добавляет: — Кажется, я задержался в этом мире дольше, чем должен был. Тишина наступает мгновенно. Она опускается между ними, как занавес – плотная и неестественная. Приглушается даже музыка, а шум вечеринки сменяется далеким и незначительным гулом. Люцифер ждет, что Аластор рассмеется. Но тот не говорит ни слова. Треск радио исчезает, оставляя после себя нечто сырое и нефильтрованное. И в этой тишине разум Люцифера снова предает его. Он снова падает. Металл скользит сквозь хрящ и сухожилия, когда копье находит его горло один совершенным ударом. Этого недостаточно, чтобы убить бессмертного. Но достаточно, чтобы заставить умолкнуть песни, протесты и стремления, что когда-то разносились по небесным чертогам. Да умолкнет голос, заблуждавшийся... Золото льется горячо и ярко по груди, заставляя почувствовать вкус меди и предательства. Голос, подаривший миру свободу воли, сводится к влажному хрипу, а затем и вовсе к полному молчанию на долгие, долгие годы. Воспоминание захлопывается, как капкан. Люцифер моргает. Бар снова предстает перед ним во всей красе, возвращая глазам стеклянные бокалы, лампы и слабый запах разливающегося алкоголя. Мгновение после его слов тянется слишком долго. Слишком обнаженно и слишком честно. Люцифер ощущает, как они остывает в воздухе между ним и барной стойкой, как пролитое темное вино, которое невозможно вернуть обратно в бокал. Алкоголь – коварный союзник, ослабивший засов чего-то, что он обычно держит на цепи за театральными улыбками и золотыми эффектами ангельской магии. Ты жалок, — думает он. Эта мысль ранит глубже любого копья. Он рефлекторно выпрямляется, позвоночник каменеет, словно одна только осанка может отмотать время назад, чтобы все исправить. Он ненавидит, как это, должно быть, прозвучало. Как это лишило его остроумия, дистанции и контроля. Исповедь без поэзии. Слабость, не прикрытая за маской. Гордость отшатывается, острая и уязвленная, и вместе с ней приходит более глубокое, ледяное сожаление: Аластор услышал. Из всех возможных свидетелей – именно он. Вот что по-настоящему непростительно. Потому что Аластор запомнит. Он спрячет эти слова за своей улыбкой, даст им настоятся, забродить и заостриться ровно до того дня, когда они ему понадобятся. А потом с хирургическим наслаждением вонзит их Люциферу под ребра – снова и снова, – пока рана не откроется по первому его приказу. На одно мимолетное, глупое мгновение Люцифер задается вопросом, есть ли вообще у Радио-Демона сердце. Мысль тут же растворяется, отбрасываясь как нелепая сентиментальность. Он встает со стула без единого слова. Вечеринка наваливается на него, пока он минует море грешников, которое расступается ровно настолько, чтобы можно было пройти, но никогда достаточно, чтобы вдохнуть. Праздник крутится вокруг него, как лихорадочный сон, и он больше не может притворятся, что наслаждается им. Лица размываются в пятна красного, золотого и тени. Голоса скребут по ушам, как битое стекло под ногами. Каждое случайное прикосновение, каждый мимолетный взгляд ощущаются как публичное обвинение. Их смех кажется направленным. Их шепот следует вдоль линии его позвоночника. Он представляет слова, которыми они обмениваются за прикрытыми ртами: падший, беспомощный, ничтожный. Слова не произносятся вслух, но это почти не имеет значения. Ад всегда был превосходен в заимствовании его собственных мыслей только для того, чтобы швырнут их обратно ему в лицо. Ненависть поднимается вновь. Теперь гуще, темнее, подпитанная медленным истощением всего дня. Это уже не просто презрение. Это отвращение, граничащее с тошнотой. Эти грешники, эти архитекторы каждого мерзкого деяния процветают за счет дара, за который он пролил собственную кровь. Они носят его как корону, тогда как он носит уродливые шрамы. К тому моменту, как он добирается до своей комнаты, в голове стоит звон. Люцифер захлопывает дверь сильнее, чем нужно. Трость вылетает из его руки и, с глухим лязгом прокатившись по половицам, останавливается среди разбросанных уток. Следом слетает шляпа, а потом и пиджак срывается одним яростным рывком, словно это именно он сдавливает ему грудь и не дает спокойно дышать. Белый шелк оседает у его ног, как сброшенная кожа. Воздух ощущается неправильным. Слишком плотным, слишком теплым и липнущим к коже. Люцифер делает глубокий вдох, но не находит в нем облегчения. Удушение надвигается со всех сторон. Не от самой комнаты, а от тяжести всего, что она в себе несет: грешники несколькими этажами ниже, воспоминания, царапающие горло изнутри, бесконечная петля изгнания и унижения. Образы накрывают его без спроса. Грехи, нагроможденные на грехи, совершенные и высмеиваемые зверства, мерзость, выставляемая напоказ как развлечение. Ад – это бесконечный склад неудач. И свозь все это в его воображении простираются Небеса, безупречные и осуждающие. Яркий свет. Суд. Последнее копье. Оно вонзается ему в глаз с беспощадной ясностью, и боль взрывается наружу, стирая зрение и заменяя его приговором. И если глаз твой соблазняет тебя… Зрение, осужденное не за то, что оно видело, а за то, о чем осмелилось мечтать. Его не ослепляет – не навсегда, – но удар выжигает видение из глазницы на долгую, кричащую вечность. В тот последний миг он видит, как Рай отворачивается от него. Скрытые лица и сложенные крылья, скрывающие стыд за содеянное со своим самым ярким сыном. Затем наступает тьма. А затем и долгое падение в кровавую бездну. Все это сливается воедино в один оглушающий водоворот. Грешники, копья, предательство, выпивка и понимающие молчание Аластора. Кажется, комната сжимается вокруг него и стены прогибаются внутрь, как грудная клетка, смыкающаяся над все еще бьющимся сердцем. Из горла Люцифера вырывается сырой, хриплый звук: — Черт! Его облик раскалывается в одно мгновение. Глаза вспыхивают багрово-золотым, рога вытягиваются, закручиваясь длиннее и острее, а хвост разрезает воздух, словно кнут. Демонический силуэт возвышается на одно биение сердца, отбрасывая длинные тени, расползающиеся по полу. Комната содрогается, а за окном раздается один-единственный, пробирающий до костей раскат грома, прокатившийся по алому небу и сотрясший стекло в раме. Ослепительно белая молния рассекает горизонт, на миг высвечивая зазубренные шпили Пентаграмм Сити. Люцифер неподвижно стоит в остаточном отблески вспышки и тяжело дышит, пока когти впиваются в ладони, вычерчивая полумесяцы на коже. Он сосредотачивается на мелочах. На медленном возвращении комнаты к прежнему виду, на послушной неподвижности, снова поселившейся в стенах и на едва слышимой музыке с нижних этажей. Он делает размеренные вдохи – так, как когда-то научил себя дышать после падения, когда даже дыхание казалось ему провокацией. Давление неохотно отступает. Та необъятность, что только что теснила его изнутри и снаружи, вновь укладывается в свою привычную, удушающую форму, и комната выдыхает вместе с ним. Теперь она кажется меньше. Разбросанные утки смотрят на него с пола, а их нарисованная радость снова обвиняющие впивается ему под кожу. Люцифер медленно наклоняется и начинает собирать их одну за другой, прижимая каждое маленькое тельце к груди, прежде чем осторожно поставить на туалетный столик. Своеобразный ритуал восстановления. Детская игра, в которую играет древний и ничего не стоящий король. Люцифер замирает, все еще сжимая в ладони одну утку, когда мягкий шорох шевелит воздух за его спиной. Тьма сгущается в дальнем углу. В ушах едва слышно гудит – низкая, знакомая частота, от которой покалывает у основания черепа Люцифера. — Тяжелая ночь, Ваше Величество? — голос звучит как шелк поверх колючей проволоки. — Вы довольно внезапно покинули праздник. Можно даже подумать, что вы избегаете сея торжества. Люцифер ставит утку на место с преувеличенной осторожностью. Когда он поворачивается, улыбка возвращается на свое законное место – острая, театральная, но хрупкая, как иней на стекле. — Убирайся. — слова звучат намеренно обыденно. В ответ раздается тихий и довольный смешок. Из тьмы отделяется высокая фигура, с уже готовой улыбкой на лице, словно она только и ждала этого момента, репетируя свое появление. — О, ну что вы, это ведь совсем не гостеприимно, — произносит Аластор, с откровенным любопытством оглядывая комнату. — Особенно после такого трогательного представления внизу. Хвост Люцифера непроизвольно дергается. Он заставляет его замереть. — Я в порядке, — выражение его лица затачивается до чего-то острого, но слова выходят слишком легкими. Слишком неправдоподобными. — Просто нужно было на минуту отойти от всего этого... энтузиазма. Половицы не скрипят, когда Аластор делает один ленивый шаг вперед. — Энтузиазма, — повторяет он, словно пробуя слово на вкус. — Как великодушно. Я бы назвал это нашествием. Паразиты, снующие вокруг маленькой мечты вашей дочери и носящие свои грехи как праздничные побрякушки, — его улыбка едва заметно расширяется. — А вы опустились до того, что напиваетесь до бесчувствия в углу, пока они смеются и проливают напитки на ваши ковры. Это так... по-королевски. Лезвие достигает цели. Люцифер чувствует, как оно застревает где-то под ребрами. — Я не нуждаюсь в твоей жалости, Радио-Демон. И в твоих нравоучениях тоже. — гордость вспыхивает, как спичка в темноте, заставляя выпрямится. — Жалость? Ничего столь тривиального, — Аластор тихо и с треском радиопомех смеется. Еще один шаг, и теперь он достаточно близко, чтобы Люцифер уловил слабый запах крови и меха, всегда следующий за ним. — Вы ведь беспомощны здесь, не так ли? Заперты во дворце воспоминаний, наблюдая как ваша дочь вкладывает всю душу в спасение тех самых существ, ради которых стало необходимо ваше падение. Смотрите, как они оскверняют дар, за который вы пролили кровь. И что делаете вы? Прячетесь. Пьете. Притворяетесь, что корона по-прежнему на вашей голове. Когти Люцифера сжимаются в кулаки. — Я защищаю её... — Разве? — голос Аластора становится тише и опускается до обманчивой мягкости. — Когда вы в последний раз по-настоящему защищали хоть что-нибудь? Себя? Её? Кого угодно? — он наклоняется ближе, а улыбка не сходит с его лица. — Вы позволили второсортному телевизору использовать вас в качестве батарейки. Позволили Небесам вырезать из вас куски и назвать это правосудием. Позволили ей уйти... — алый взгляд скользит к кольцу, все еще сияющему на пальце Люцифера. — А сами до сих пор носите эту цепь как знак чести. Как благородно. И как совершенно бесполезно. Слова бьют глубже, чем когда-либо било любое копье. Люцифер открывает рот, чтобы ответить. Что-нибудь едкое и острое, но слова застревают в горле. Потому что под всем ядом, под всей этой игрой, постепенно разворачивается ледяная правда. Тысячелетия в Аду. Столетия изоляции. Дворец, отдающийся эхом тишины. Горы уток. Медленное расползание чешуи по рукам. Копья, поджидающие в каждом кошмаре. Надежда Чарли, которая ощущается как солнечный свет на коже, слишком долго пробывшей в тени, и как он боится, что погасит её, стоит только подойти слишком близко. Тишина между ними натягивается, тугая, как проволока. Люцифер снова чувствует это – едва уловимую неправильность, то, как все в комнате слишком внимательно прислушивается к ним, а тени склоняются все ближе, как заговорщики предстоящей сделки. Он ненавидит, как легко Аластор вписывается сюда. Ненавидит, что Ад не отторгает его. Демон сцепляет руки за спиной и неторопливо делает несколько шагов, обходя Люцифера по кругу. — Я не мог не заметить, насколько утомительно это все выглядит, — легкомысленно говорит он. — Эти улыбки. Это терпение. Вы так много терпите, Ваше Величество. И ради чего? Укол попадает точно в цель. Люцифер чувствует древнюю и знакомую тяжесть. За этими словами громоздятся тысячелетия: бесконечный Ад, бесконечное гниение, бесконечное наблюдение без возможности коснуться, правление без возможности спасения. — Ты слишком многое себе позволяешь. — огрызается он, хотя в голосе уже нет прежней остроты. Аластор наклоняется к нему ровно настолько, чтобы это выглядело как проявление дерзости. — Правда? Язвительный ответ Люцифера умирает, не успев сорваться с языка. Но гордость срабатывает рефлекторно, как второе дыхание, заставляя его демонстративно вскинуть подбородок. — И что же ты предлагаешь? — холодно спрашивает он. — Неужели помощь? Глаза Аластора становятся более выразительными. Он довольно улыбается. — О, ничего столь великодушного. Всего лишь договоренность. Я беру на себя все... неприятности. Грешников, которые забывают свое место. Работу, которая существу с вашими, утонченными чувствами может показаться отталкивающей. Или, если точнее, невозможной. — он склоняет голову, и его рога вытягиваются, царапая потолок своими тенями. Внутри поднимается старая ярость, а под ней и нечто холодное. Узнавание. Правда, которую Аластор протягивает ему, усыпана шипами, но слишком точно ложится в форму всех его неудач, что он несет в себе с того самого момента, как первое яблоко помяло траву. Люцифер смотрит на него, по-настоящему смотрит. На его неизменную улыбку. На тень, вьющуюся, словно продолжение его воли. На существо, не испытывающее ни капли стыда за то, что является именно тем, чего требует Ад. Его улыбка становится острее. Это улыбка, которая знает, что уже одержала небольшую, но важную победу. На одно подвешенное в воздухе сердцебиение их глаза встречаются – алый к алому – и в этом взгляде проносятся века гордости, изгнания и странной, колючей притягательности, которую ни один из них никогда не назовет вслух. Аластор отводит взгляд первым и прокручивает свою трость одним ленивым, почти игривым движением: — Подумайте над этим, Ваше Величество, — бормочет он бархатным голосом с примесью яда. — Предложение остается в силе. Он не ждет ответа. Вместо этого он склоняет голову в насмешливом подобии почтения, и тени начинают подниматься по его ногам, словно прилив. И с этим Радио-Демон вновь растворяется во тьме, оставляя после себя лишь слабое потрескивание помех и приторный запах гниющей плоти. Когда последние следы теней растворяются в половицах, Люцифер наконец шевелится. Он пересекает комнату бесшумными шагами и прижимается лбом к прохладному стеклу окна. Внизу Пентаграмм Сити горит в своем вечном, беспокойном аду. Шпили извиваются, как сломанные кости, улицы пульсируют нескончаемым грехом, который он когда-то даровал миру. Стекло слегка запотевает с каждым неглубоким выдохом, образуя маленький, мимолетный круг ясности, исчезающий почти сразу же после появления. Люцифер закрывает глаза. И где-то в багровом ночном небе прокатывается раскат грома, словно сам подземный мир ждет, решит ли его король продолжать истекать кровью в одиночестве... ... или наконец позволит демону заточить клинок.