Пока ты не вспомнишь

Семь лет назад.

      Я открыла глаза и тут же поняла, что что-то не так. Свет, белый и слишком яркий, жгучий, как если бы кто-то специально решил проверить, выдержит ли моя кожа. Глухой гул вокруг. Механические и холодные звуки. Пластик. Металл. Влажный запах антисептика, который цепляется за нос и не отпускает. Я дернула головой и все тело ответило спазмом, будто сопротивляясь чужим прикосновениям, чужому контролю.       Я лежала на жесткой поверхности, больничной койке, под одеялом, которое казалось слишком холодным и колючим. Старалась подняться, но руки и ноги будто слушались кого-то другого.       Стук колес. Шаги на полу. Ощущение, что за каждым движением следят. Я приподнимаюсь на локтях, кожа на руках горит от напряжения. Попытка вспомнить что-то — лицо, звук, запах — все исчезает. Пусто. И злость растет.       Не помню. Не понимаю.       Меня накрывает слабость, и я делаю глубокий вдох, заставляя себя ощутить мягкость матраса, боль в спине, пропитанный лекарствами воздух. Все реальное, все мое. Я рывком сажусь, волосы срываются с лба, тугас коса падает на подушку.       Я здесь, я живая, я буду слышать, видеть, чувствовать. Никто не сможет сказать, что я сломалась.       — Тебе плохо? — незнакомый голос, так близко. Я замечаю фигуру рядом. Лицо, которое пытается быть доброжелательным, но я не верю. Я кусаю губу, взгляд острый, как клинок.       — Нет, — шепчу, даже самой себе.       Руки дрожат. Я сжимаю кулаки, пытаясь вернуть контроль. Сердце бешено стучит где-то в грудной клетке, а разум путается.       Кто я?       Я перевожу взгляд на окно, на свет, который режет глаза. Я не знаю, кто я была, но знаю, кто я сейчас. Я жива. Тишина отвечает мне эхом, но внутри разгорается что-то странное — смесь гнева, боли и странного любопытства.       Я едва успела заметить движение, как дверь открылась, и в комнату вошел кто-то в белом халате. Шаги тихие, уверенные, взгляд ровный, будто он сразу решает, кто и что будет делать. Я сжала кулаки, ощущая, как мышцы на руках под напряжением дрожат.       — Нужно поставить капельницу, — сказал он спокойно кому-то рядом со мной, но голос был настойчивый, с оттенком приказа. Он протянул мне руку, а вместе с ней какой-то холодный металлический инструмент. Я дернулась назад, отшатнулась, чувствуя, как спина прижимается к жесткой койке.       — Не… надо, — выдавила я сквозь зубы, ловко уклоняясь от его рук. Внутри все жгло, бешено стучало сердце. Накатывала паника.       Он шагнул ближе, и холодное чувство раздражения переплелось с яростью. Я чуть скривилась, оттолкнув воздух вокруг него, взгляд острый, как лезвие.       — Пожалуйста… — голос врача стал мягче, почти умоляющий, — не сопротивляйся.       Я чуть насмешливо усмехнулась, хотя губы подрагивали:       — Ты не понял. Никто не ставит мне капельницы. Никто.       Он остановился на мгновение, словно осознавая, что столкнулся с чем-то большим, чем просто капризный человек. Потом, с легкой усмешкой и одновременно раздражением, бросил:       — Не будь ты Ливон…       Слова ударили меня сильнее, чем я ожидала. Сначала что‑то внутри дернулось от гордости, от раздражения. Но потом… пустота. Лицо его стало чуть размытым, как будто я смотрела через дым.       Я — Ливон. Это фамилия? А как меня зовут?       Пустота — реальная, ощутимая, как если бы кто-то вычеркнул из меня годы. Глаза наполнились паникой, но я тут же прижала пальцы к губам, пытаясь вернуть контроль. Тело напряглось, дыхание сбилось, а сердце бешено стучало.       — Я… — начала я, но слова застряли в горле. Нет имени, нет лица, нет семьи, нет… меня самой.       — Кириалла, позволь доктору сделать свою работу, — отозвался незнакомец справа от меня.       Килиалла. Я — Кириалла Ливон.       Доктор нахмурился, но не сказал больше ни слова. Я почувствовала, как внутри меня что-то щелкнуло — гнев, страх и сопротивление смешались в ледяной комок, который разрывал грудь.       — Я сама разберусь, — выдавила я сквозь зубы, сжимая кулаки, — и ты лучше отойди.       Он на мгновение замер, и в этом мгновении я почувствовала, что контролирую пространство вокруг себя. Но пустота в голове осталась. Все, что знала раньше, исчезло. Все, кроме этой ярости, этого сопротивления, этого странного, холодного ощущения: я не собираюсь позволять никому меня сломать.       — Мистер Ван дер Лин, можно вас на минутку? — устало и навязчиво спросил врач у незнакомца. — В коридор.       Мистер Ван дер Лин. Кто ты?       Мужчина кивнул, положил на мою кровать свой планшет, от которого не отрывался все те пять минут, что сидел рядом, и пошел к двери вслед за врачом.       Дверь захлопнулась тихо, но с каким-то внутренним щелчком — словно пространство вокруг меня наконец стало моим. Шум вентиляции и монотонный гул аппаратуры остались напоминанием о моей беспомощности. Я села на край койки, ноги свисали, слегка дрожали, но я не позволила этому показать слабость.       Я медленно встала, ступая по холодному полу босыми пятками, ощущая каждое прикосновение пальцев ног к холодной плитке, каждый импульс под ногами. Баланс держался на инстинкте, на точности движений — как будто тело помнило, что делать, даже если разум забыл. Я подошла к зеркалу. Лицо отражалось там чужое и знакомое одновременно: бледное, с распущенными прядями волос, выбивающимися из косы. Глаза — большие, темные и непокорные, губы чуть сжатые, челюсть твердая.       Я провела пальцами по щеке, ощущая жар тела, и впервые тихо спросила себя:       — Что ты помнишь?       Слова отразились эхом в палате, но ответа не было. Только гул мониторов, только мое дыхание, слишком громкое для такой тишины. Пальцы сжались в кулаки. Сердце бешено стучит, как будто хотело вырваться наружу, и я почувствовала этот странный прилив — смесь страха, злости и дикой концентрации.       — Я не буду тряпкой, — прошептала сама себе, почти на грани, чтобы голос не дрогнул. — Никто не будет решать за меня.       Отражение в зеркале словно дерзко улыбалось мне. Я наклонила голову, разглядывая свои глаза, губы, скулы — и в них впервые ощутила пустоту, которую нужно было заполнить. Память исчезла, но сила осталась. Я могла дышать, двигаться, мыслить. Я могла действовать. И действовать буду так, как хочу я.       Вдох. Выдох. Холод по коже. Сердце отдает сигнал: надо двигаться, надо выяснять, надо понять.       Я подошла к двери, ощупывая ручку. Металл холодный и гладкий. Ладонь скользила по нему, проверяя силу замка, пытаясь понять, насколько легко и незаметно я смогу выйти. Сердце стучало громко, каждое биение отдавалось эхом в голове, но я не позволяла себе паниковать. Паника — это слабость.       Обернувшись, я посмотрела в окно. Тонкий свет дневного солнца пробивался сквозь жалюзи, рисуя полосы на полу. Я шагнула ближе, провела пальцами по холодному стеклу, почувствовала легкий ветерок от открытой форточки. Свежий воздух щекотал кожу, и я сделала глубокий вдох, впитывая его полностью. Контроль возвращался вместе с каждым мгновением. Движения, дыхание, взгляд — все мое, все под моим управлением.       Я вернулась к кровати, исследуя вещи на тумбочке. Банки с таблетками, салфетки, медицинские инструкции — все аккуратно, но чужое. Я провела пальцами по гладкой поверхности бумаги, ощущая текстуру, пытаясь найти что-то знакомое. Ничего.       Тумбочка открылась с тихим скрипом, и я начала исследовать содержимое.       Разряженный телефон, грязная и рваная сумка, кошелек с мелочью, какой-то браслет и паспорт. Первым делом я взяла паспорт.       Кириалла Ливон.       Мне шестнадцать лет.       Я всматривалась в свою фотографию в паспорте, но не ощущала ничего. Никаких отголосков в памяти.       Я положила паспорт на место и взяла браслет. По цвету металла он был из платины или серебра. На внешней стороне была гравировка «Ради тебя».       Ради тебя? Ради кого?       Я провела пальцами по гравировке и внутри меня что-то отозвалось. Что-то знакомое. Тепло. Смех.       Я села на край кровати, оперев локти на колени. Металл браслета на запястье холодил кожу, но не выводил из себя. Это ощущение успокаивало.       Я подняла взгляд к зеркалу еще раз. Лицо смотрело на меня с вызовом. Дерзким, холодным. Я проговорила тихо, почти шепотом:       — Ты — Ливон. И даже если все остальное стерто… я все равно себя найду.       И впервые, после долгого молчания пустоты, я почувствовала маленькую искру: азарт. Я могла начать действовать. Я могла найти ответы. Я могла вернуть все, что у меня украли. Каждый шаг, каждое движение были моей властью. И никто — ни доктор, ни страх, ни амнезия — не сможет это отнять.       Дверь снова скрипнула, и в палату вошел тот самый мужчина. Мистер Ван-как-тебя-там. Он был высокий, костюм идеально сидел на плечах, обувь почти не издавала звука. Волосы аккуратно зачесаны назад, взгляд ровный, уверенный, а улыбка — слишком выверенная.       — Кириалла, — произнес он ровно, спокойный голос, который, казалось, мог командовать комнатой. — Как себя чувствуешь?       Слово «Кириалла» ударили меня по сознанию неожиданно — точкой фиксации, к которой я могла привязать себя. Имя… мое имя. Не чужое. Не пустое. Я напряглась, чувствуя, как кровь приливает к вискам, как тепло разливается по коже, смешиваясь с холодком металла браслета на запястье. Я чуть сжала кулаки, ощущая, как ладони горят от напряжения, но лицо оставила спокойным.       Ни одного намека на страх, на пустоту, на то, что я ничего не помню. Ни шанса для него почувствовать власть надо мной.       — Нормально, — почти не соврала я.       — Доктор Колин недоволен твоим поведением, — продолжил он, медленно шагая ближе. — Но не настаивает на капельнице. Я убедил его уступить, зная твой характер.       Мой характер?       — Уступить мне? — выдавила я ровно, сдерживая легкую усмешку, держа взгляд ровно на его лице. — Интересное предложение.       Он остановился на шаг, чуть наклонил голову, как будто проверял реакцию. Я ощущала, как его взгляд сканирует меня, пытаясь проникнуть глубже, но пустота, амнезия, холодная концентрация внутри меня делали его усилия бессмысленными.       — Я не хочу, чтобы ты нервничала, — сказал он, слегка разводя руки. — Решение за тобой, как и всегда.       — Хорошо, — сказала я тихо, ровно. — Я против капельницы.       Он сделал еще шаг вперед, присаживаясь на стул, который занимал ранее. Его планшет все еще лежал на постели. Я почувствовала легкую победу, как если бы впервые за долгое время смогла контролировать пространство и людей вокруг. Никто не догадался, что память — чистый лист. Что я, по факту — никто без воспоминаний.       Я провела пальцами по браслету на запястье, снова ощущая гравировку: «Ради тебя». Имя, контроль, сопротивление — все становилось осознанной частью меня. Я знала, что меня зовут Кириалла Ливон. И даже если остальное стерто, это имя — моя точка опоры.       — Кириалла, — снова начал мужчина, — не знаю, как тебе сказать такую новость… Твои родители и брат… — Мужчина подбирал слова, словно боялся меня ранить. Или разозлить.       — Что с ними? — спросила я слегка взволнованно.       Брат? У меня есть брат?       — Прими мои соболезнования.       Понятно. У меня был брат.       — Спасибо, — тихо отозвалась я, отворачиваясь от мужчины.       — Я оформил опекунство на себя. Так будет проще управлять делами семьи. И… — он слегка замялся, словно проверяя реакцию, — когда ты станешь совершеннолетней — все состояние семьи перейдет в твое пользование.       Все состояние семьи? Я богата?       — Спасибо, — выдавила я ровно, не поддаваясь эмоциям. — Я ценю это.       — Кириалла… — его голос вдруг стал чуть мягче, почти заботливым. — Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Потерять родителей… и брата… это… — он сделал паузу, словно выбирая каждое слово, — это непросто.       Я внимательно смотрела на него. Слова звучали, как забота, но я чувствовала их вес. Словно мягкий воротник, который медленно сдавливает шею. Я не показала ничего, просто слегка приподняла бровь.       — Ты… действительно заботишься? — выдавила я тихо, ровно. — Или специально так говоришь, чтобы я тебе поверила?       Он слегка кивнул, улыбка казалась доброжелательной, но в глазах промелькнула холодная искра.       — Я забочусь о тебе, Кириалла, — произнес он медленно, как будто повторял мантру. — Разумеется, я готов помочь тебе во всем. Чтобы ты росла под моей защитой. Чтобы тебе не пришлось сталкиваться с миром… голой, без поддержки.       — Ты считаешь, что мне нужна защита? — спросила я ровно, но внутренне мышцы напряглись. — От кого меня защищать? Или от чего?       — Ты должна понимать, Кириалла… — тихо произнес он, — мир не станет ждать, пока ты сама разберешься. И я хочу, чтобы твоя жизнь была устроена правильно. Чтобы… — его губы едва дрогнули в полуулыбке, — чтобы ты была счастлива.       — Я… хорошо, ты прав, — выдавила я тихо, с легким сарказмом, который, надеюсь, он уловил. — Но на данный момент мои планы — мои собственные.       — Хорошо, — произнес он, приподнимаясь со стула. — Я оставлю тебя с твоими мыслями. Но помни: забота о тебе — моя обязанность. Как и всегда.       Как и всегда? Он и правда близок с моей семьей?       Я проводила пальцами по браслету на запястье, ощущая холод металла, и вслух тихо пробормотала:       — Надо вспомнить…       — Что? — его голос стал ровным, но теперь с оттенком подозрения. — Кириалла… что ты имеешь в виду?       Я сделала паузу, сердце начало биться чуть быстрее. «Не спугни его, Кир… не спугни», — прошептала я себе. Но слова вырвались сами:       — Я… я не помню.       Мужчина сделал шаг ближе, ладони опустились вдоль тела, но глаза не отрывались.       — Не помнишь? — повторил он медленно, как будто пытался осознать услышанное. — Ты имеешь в виду… что?       Я сжала браслет сильнее, холод металла чуть въелся в кожу. Внутри все сжималось и растягивалось одновременно. Я чувствовала себя маленькой, словно вся моя взрослая броня трещала, но голос был ровным:       — Я… я ничего не помню. Своего имени… родителей… брата… тебя. Ничего.       Тишина растянулась. Я слышала только собственное дыхание, которое вдруг казалось слишком громким. И запах дорогого одеколона, который раньше казался просто раздражающим, теперь наполнил все пространство угрозой. Мужчина чуть наклонил голову, словно изучая меня как объект. В его улыбке больше не было «заботы». Осталась ледяная, опасная взволнованность.       — Так… — сказал он медленно, точно проверяя каждое слово, — так вот оно что.       Я опустила взгляд, ощущая, как руки начинают трястись, как холод пробегает по позвоночнику, но внутренне собрала себя. Тело напряжено, мышцы готовы к любому движению, дыхание ровное.       — Да, — сказала я тихо, ровно. — Я ничего не помню.       — Хорошо, Кириалла… — голос был мягок. — Тогда мы будем действовать исходя из этого.       Я подняла глаза на него, холодно и ровно. Он ожидал реакции, и я дала ее: легкий кивок, нейтральное лицо. Но внутри уже началось планирование — шаг за шагом, пока я снова не возьму контроль над собой, своим телом и этой новой реальностью, в которой я проснулась.       — Хорошо, — сказала я, — пусть будет по-твоему. Но сразу предупреждаю: никакого холеного «ты в безопасности, Кириалла» и прочей ерунды. Я не люблю, когда мне указывают.       Он сделал шаг ближе, стараясь держать тон мягким, но в глазах промелькнуло — он все еще волнуется. Ему придется завоевывать доверие этого маленького, дерзкого тела, и он это понял слишком поздно. Я чувствовала его попытки контроля, словно он пытался обнять пространство вокруг меня, но мои внутренние границы оставались неприкосновенными.       — Тогда… — он глубоко вдохнул, — нам нужно провести тесты. Анализы, чтобы понять состояние памяти, неврологию, все, что поможет разобраться с амнезией.       Я нахмурилась.       — Анализы. Отлично. Сраные анализы, — пробормотала я почти себе под нос, громко хватая его внимание. — Ладно, — сказала я ровно, — если это поможет тебе успокоиться, давай твою «науку». Но предупреждаю: я не собираюсь вести себя, как маленькая игрушка, чтобы ты чувствовал себя важным.       — Как скажешь, — усмехнулся он, — мы сделаем это по-твоему. Все ради тебя.       Ради тебя. Это он подарил браслет?       — Как тебя зовут? — спросила я непринужденно.       — Гектор Ван дер Лин, — представился он, протягивая мне руку для рукопожатия. — Финансист семьи Ливон с рождения старшей дочери Мирабеллы и Герберта Ливон — Кириаллы Ливон.       Мирабелла и Герберт. Мои родители.       Я пожала руку Гектора и прищурилась, придумывая следующий вопрос, но Гектор опередил меня:       — Твои пра-пра-пра… предки пару сотен лет назад приехали в США из Европы и занялись продажей кожевенных изделий. — Гектор чуть нахмурил брови, словно вспоминал некоторые детали. — Постепенно небольшая лавочка стала довольно прибыльным производством. Твои предки сколотили целое состояние и стали очень уважаемыми людьми. Семейное дело передавалось из поколения в поколение, но твои родители поступили гораздо умнее — они объединили кожевенный бизнес твоего отца и сеть ювелирных салонов твоей матери. Затем они пошли дальше в добычу драгоценных металлов и камней. Крупные производства, строительство и франшизы.       — То есть… — я не могла сказать вслух висевшую на языке фразу. Слова застряли в горле сухой ватой.       — Да, — подтвердил он мое молчаливое предположение. — Ты до неприличия богата.       — Охуеть, — вырвалось из меня, но я тут же взяла себя в руки. — Извини… просто не ожидала.       Гектор усмехнулся и немного расслабился:       — Все в порядке. Я привык к твоему сквернословию, — успокоил меня Гектор. — Но я все еще против того, что ты куришь.       Ого. Я курю?       — Смирись, — коротко бросила я и ехидно улыбнулась, показывая свое пренебрежение к его советам. — Расскажи, как они погибли. Родители и брат.       — Автомобильная авария. Несчастный случай.       — Конкретнее! — Прикрикнула я. Видимо, даже с амнезией мой характер вырывался наружу против моей воли.       — В них кто-то врезался на дороге, — чуть помявшись, продолжил Гектор. — Они улетели в столб линии электропередач. Столб покосился, провода оборвались и попали на машину. Все закончилось бы обычными травмами, если бы не ливень в тот вечер.       — То есть… — я сопоставляла слова Гектора в логическую цепочку, — они сгорели? Заживо?       Гектор на секунду задумался, затем тяжело вздохнул и коротко кивнул.       Мне стоило бы что-то испытывать по этому поводу. Злость. Страх. Одиночество. Боль. Потерю.       Но я не чувствовала ничего. Что и к лучшему.       — Ясно, — кивнула я. — А кто будет заниматься семейным бизнесом?       — Все дела «Ливон Интерпрайзес» ведет совет директоров. Твое участие пока не требуется.       — После школы я хочу поступить на юридический или типа того, чтобы продолжить дело родителей, — отчеканила я быстро. — И это не обсуждается.       Гектор поиграл желваками, обдумывая мои слова.       — Не обсуждается, Гектор, — повторила я твердо.       — Кириалла… ты еще так молода… — запротестовал Гектор.       — Это дело моей семьи, хоть я ничерта и не помню! И я продолжу его. Разговор окончен.       Я легла обратно на кровать, старательно игнорируя пульсирующую боль в висках. Гравировка на браслете словно горела, когда я ощупывала ее пальцами.       Ради тебя.       Теперь ради вас, мама и папа.

***

      Я села на край больничной койки, ноги свисали, пальцы едва касались пола, но я почти не ощущала холода. Металл браслета на запястье давал слабую уверенность — маленькая деталь, которую можно держать под контролем, когда все остальное ускользает. Гектор опять стоял рядом, держа папку с бумагами, глаза напряжены, как будто пытался предугадать, что я скажу или сделаю.       Врач вошел, медленно, с той самоуверенностью, которую любят демонстрировать люди, уверенные в своих знаниях. Он остановился у кровати, улыбка на лице — профессиональная, мягкая, но слишком натянутая.       — Кириалла, — начал он ровно, голос спокойный, ровный, как ледяная вода, — мы начнем с анализа состояния памяти. Понимаю, что тебе трудно, но не волнуйся: твоя память вернется. Не сразу, а постепенно, фрагментами. Ситуации, события, запахи, лица — все будет возвращаться порциями. Провоцирующими фрагментами.       Я приподняла бровь, холодно глядя на него.       — Провоцирующими фрагментами, — медленно повторила я. — Как будто кто-то держит меня в клетке и показывает куски мира через дырку в стене.       Врач слегка кивнул, не теряя улыбки:       — Именно. Иногда это будет неприятно, иногда болезненно, но это поможет мозгу восстанавливаться. Ты будешь чувствовать, что забываешь и вспоминаешь одновременно. Как будто пространство внутри тебя меняется.       — И как долго это будет продолжаться? — спросила я ровно, голос холодный, почти без эмоций. — Сколько времени займет эта ваша «восстановительная терапия»?       — Невозможно сказать точно, — ответил он, взгляд скользнул на Гектора, потом снова на меня. — У каждого индивидуально. Всплывают одни воспоминания, но другие остаются скрыты. Но не беспокойся: мы будем рядом, будем наблюдать и направлять.       Я скривилась, ногти на руках едва впились в ткань простыни, как будто нужно было найти хоть одно физическое ощущение, которое принадлежит только мне.       Рядом и направлять.       Сразу хочется сжать кулаки и выкинуть их обоих в окно.       — Но… — врач сделал паузу, словно пытаясь подобрать слова, которые не обидят подростка с характером, — ты должна понимать, что иногда фрагменты будут тревожить. Появятся люди, события, которые кажутся… чужими, неправильными. Это часть процесса.       Отлично. Я люблю чужие события. Люблю, когда их подсовывают, как будто это твоя жизнь.       — А если я не хочу? — тихо сказала я, почти шепотом, хотя мне было все равно, услышат ли. — Если я не хочу заново переживать плохие воспоминания?       Он медленно наклонил голову, будто впервые видит, что я могу сопротивляться:       — Тогда мы будем двигаться медленно. Очень медленно. Ты сама решаешь, что готова вспомнить. Но ты должна понимать: некоторые события всплывут независимо от твоего желания. Они придут сами.       Я почувствовала, как напряжение внутри растет. Каждый вдох казался густым, будто воздух тяжелее обычного, плотнее. Словно каждая частица кислорода пыталась затуманить голову, лишить контроля. И, честно, мне это нравилось.       Гектор кивнул, слегка сжав руки на папке. Я видела, как его взгляд меняется: тревога, удивление, и, может быть, попытка понять, что со мной делать. Но внутри я уже знала: никакой «науки», никакой заботы, никакого Гектора. Я буду управлять своими воспоминаниями сама.       — Я хочу домой, — сказала я Гектору, не поворачиваясь на него.       — Завтра мы можем… — начал Гектор.       — Сегодня, — перебила я. — И хватит указывать мне, что делать.