Чешуя против Шерсти

Я не могу, — сказала Альфис. Голос её был тихим, чужим. — Я не могу... не могу... Она стояла у окна в комнате Ондина. Белая палата, белый свет, белая тишина. Тело уже унесли. Осталась только кровать с идеально застеленной простынёй. И запах. Тот, который она никогда не забудет. — Надо готовить похороны, — сказала Андайн. Голос её был ровным, пустым. — Как? — спросила Альфис. — Как это делают? — Как все. Копают могилу. Говорят слова. Плачут. — А если я не могу? Если у меня нет слов? Если я не могу плакать? — Тогда молчи. И стой рядом. Они стояли у окна, глядя на город, который ничего не знал. Который жил своей жизнью. Который праздновал, смеялся, любил. А здесь, в больнице, время остановилось. Прошло два дня. Они копали могилу на холме за городом. Там, где видно море. Ондин любил море. Любил сидеть на скалах, смотреть на волны, слушать чаек. Теперь он будет лежать здесь. Смотреть вечно. Андайн копала первая. Лопата врезалась в землю, выбрасывая комья грязи. Она не останавливалась. Не пила. Не ела. Просто копала. Санс сменил её через час. Папирус — через два. Азгор копал, не поднимая головы. Даже Меттатон, который обычно не пачкал руки, взял лопату и работал молча. На третий день всё было готово. На кладбище собрались все. Андайн стояла у края могилы, опираясь на копьё. Доспехи её были чистыми, вычищенными до блеска. Волосы — собраны в тугой хвост. Глаза — сухие. Рядом — Санс и Папирус. Санс надел свою лучшую куртку, Папирус — красный шарф, который Ондин подарил ему на прошлый день рождения. Альфис — в белом, с красными глазами, сжимая в руках блокнот, который она так и не вернула. Азгор и Ториэль — рядом, молчаливые, старые, уставшие. Королевская стража — в парадной форме. Монстрёнок — с букетом цветов, которые он сам собрал на лугу. Маффет, Догго, Малый пёс, Догами и Догаресса, Большой пёс — все, кто знал Ондина, все, кто его помнил. И Меттатон. Он стоял чуть поодаль, в своём лучшем корпусе, с идеальной укладкой волос. Обычно он был громким, ярким, невыносимым. Сейчас он молчал. Папирус начал первым. — Ондин был... Он был... Голос его дрогнул. Он замолчал, сжал зубы, попытался снова. — Он был моим другом. Он учил меня готовить макароны. Настоящие. Не те, которые я делал. Он говорил, что макароны надо варить десять минут. Ровно. И что кетчуп — это не еда, но если очень хочется, то можно. Он всхлипнул. — Я буду варить макароны. Десять минут. Ровно. И кетчуп. Иногда. Он отошёл. Санс положил руку ему на плечо. — Ондин, — сказал Санс. — Ты был умнее всех. И добрее. И сильнее. Ты сделал то, что мы не смогли. Ты разрушил барьер. Ты подарил нам свободу. Ты подарил нам жизнь. Он помолчал. — Я не буду говорить, что ты был хорошим воином. Ты был лучшим. И не буду говорить, что ты был хорошим братом. Ты был лучшим. И не буду говорить, что ты был хорошим другом. Ты был лучшим. Он улыбнулся. Слёзы текли по его лицу, но он не вытирал их. — Я буду скучать. Мы все будем. Отошёл. Альфис шагнула вперёд. Дрожащими руками она открыла блокнот. — Я написала тебе песню, — сказала она. — Ты её не услышишь. Но я всё равно прочитаю. Она начала читать. Голос её был тихим, но в тишине кладбища его было слышно всем. — Ты был числителем, я — знаменателем. Наша дробь была неправильной. Мы никогда не сходились. Но я любил тебя. Любил так, как не любил никого. Она заплакала, но продолжала. — Ты ушёл. А я осталась. С дробью, которую не сократить. С любовью, которую не забыть. Она закрыла блокнот, прижала к груди. — Я люблю тебя, Ондин. Всегда любила. И никогда не перестану. Отошла. Меттатон шагнул вперёд. Он долго стоял, глядя в могилу. — Ты был единственным, кто не смеялся надо мной, — сказал он. — Ты говорил: «Меттатон, ты звезда». И я верил. Я всегда буду звездой. Потому что ты так сказал. Он заплакал. По его металлическим щекам текли слёзы, оставляя ржавые подтёки. — Я буду сиять за нас двоих. Отошёл. Андайн вышла вперёд. Смотрела на гроб. На брата. На единственного родственника. — Ты был дураком, — сказала она. — Ты всегда был дураком. Когда полез в воду, хотя не умел плавать. Когда взял копьё, хотя был слабее меня. Когда прыгнул за мной в пропасть. Когда поглотил души. Когда разрушил барьер. Голос её дрогнул. — Ты всегда делал то, что должен. Не думая о себе. Не думая о нас. Ты просто делал. Потому что так надо. Потому что никто другой не делал. Она замолчала. Слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их. — Я горжусь тобой, — сказала она. — Я всегда гордилась. И буду гордиться. Вечно. Она подняла копьё, воткнула его в землю у могилы. — Это тебе. Чтобы ты знал. Что я рядом. Всегда. Отошла. Ториэль шагнула вперёд. — Ты был нашим сыном, — сказала она. — Не по крови. Но по духу. Ты любил этот мир. Ты сделал его лучше. Ты сделал нас лучше. Она заплакала, и Азгор обнял её. — Мы будем помнить. Всегда. Могилу засыпали. Первым бросил горсть земли Санс. Потом Папирус. Потом Альфис. Потом Меттатон. Потом королевская стража. Потом все, кто стоял на холме. Андайн бросила последней. — Спи, брат, — сказала она. — Ты заслужил. Они стояли у могилы, пока солнце не село. Пока не зажглись звёзды. Пока не стало темно. — Пойдём, — сказал Санс. — Ему нужен покой. — Пойдём, — кивнула Андайн. Она пошла первой. За ней — все остальные. Только Альфис осталась. — Я ещё побуду, — сказала она. — Вы идите. Они ушли. Альфис стояла одна, глядя на свежую могилу. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я всегда буду любить. Она положила блокнот на могилу. — Это тебе. Чтобы ты помнил. Что я рядом. Всегда. И ушла. На холме было тихо. Только ветер шелестел травой и где-то вдалеке кричали чайки. А на могиле лежал блокнот, открытый на странице с песней. Странице, которую Ондин так и не прочитал. Которая была написана для него. Навсегда. Это конец. Не тот, который вы ждали. Не тот, который заслужили герои. Но тот, который случился. Андайн возненавидела людей больше всех. Она не простила им того, что они сделали с Ондином. Не простила того, что её брат умер, спасая их. Она ушла из королевской стражи, стала новой королевой Подземелья и поклялась, что ни один человек больше не ступит на их землю. Люди стали для неё врагом номер один. Она правила железной рукой, и никто не смел ей перечить. Сансу было грустно. Он перестал шутить. Перестал улыбаться. Он сидел у окна и смотрел на гору, за которой когда-то было Подземелье. Смотрел часами. Днями. Он не говорил, что скучает. Он просто сидел и смотрел. Папирусу было тяжело принять смерть друга. Он пытался быть сильным, пытался улыбаться, но каждую ночь плакал в подушку. А потом начал пить. Сначала немного, чтобы заснуть. Потом больше, чтобы забыть. Потом всё время, чтобы не помнить. Ториэль и Азгор не могли оставаться в пустом замке. Ториэль пошла работать в школу — учить детей, которые ничего не знали о войне, о смерти, о душах. Азгор стал завхозом в той же школе. Он мыл полы, чинил парты, поливал цветы. Иногда к нему подходили дети, спрашивали, почему у него такие грустные глаза. Он говорил, что просто устал. Альфис не выдержала. Она пробовала жить. Пробовала работать. Пробовала забыть. Но у неё ничего не получалось. Каждое утро она просыпалась и вспоминала. Каждую ночь засыпала и видела его. Он стоял на скале, смотрел на море, улыбался. А потом исчезал. Она оставила записку. Короткую. Всего несколько слов. Положила на стол, рядом с блокнотом, который так и не смогла дописать. Встала на табуретку. Привязала верёвку к балке. Сделала петлю. И шагнула в пустоту. Альфис покончила жизнь самоубийством. Повесилась. Теперь они вместе. Там, где нет боли. Там, где нет ненависти. Там, где есть только они. И тишина. Спасибо, что были с нами. Спасибо, что читали. Спасибо, что верили. Это конец. Настоящий конец. Всего хорошего. файлы удалены мир закрыт история окончена но вы всегда можете начать новую