Чешуя против Шерсти

Прошло несколько месяцев после разрушения барьера. Монстры обживались наверху. Кто-то ушёл в горы, кто-то остался в городе, кто-то, как Санс, просто переехал поближе к хорошей кофейне. Андайн выбрала море. Они сидели на пляже втроём — она, Санс и Папирус. Солнце садилось за горизонт, окрашивая воду в розовое и золотое. Вдалеке маячили чайки, где-то играла музыка. — Красота, — сказала Андайн, запрокинув голову. — Интересно... а что там, в Подземелье? — Не знаю, — лениво отозвался Санс, развалившись на шезлонге. — Ну и чёрт с ним. — САНС! НЕЛЬЗЯ ТАК ГОВОРИТЬ! — возмутился Папирус. — ПОДЗЕМЕЛЬЕ — ЭТО НАШ ДОМ! — Был домом. Теперь здесь дом. — НО... — Папирус, расслабься. Мы на пляже. За барной стойкой, которая стояла прямо на песке, колдовала Маффет. Она ловко смешивала коктейли, разливала лимонад, иногда поглядывала на компанию. Рядом с ней сидел Ондин. Он пил сок, смотрел на волны и, кажется, был совершенно счастлив. — Ещё? — спросила Маффет, кивая на его стакан. — Давай, — улыбнулся Ондин. Она налила, подмигнула и отошла к другим гостям. Ондин сделал глоток, посмотрел на закат. А потом закашлял. Сначала тихо, будто поперхнулся. Потом сильнее. Сильнее. Он схватился за горло, но кашель не проходил. Трещины появились на его лице — тонкие, почти незаметные, но они были. Они росли, расходились, как паутина. — Ондин? — Альфис, сидевшая неподалёку, подняла голову. Ондин упал на колени. Изо рта хлынула кровь. Чёрная, густая, она капала на песок, впитывалась, оставляя тёмные пятна. Из носа тоже пошла кровь. Трещины покрыли всё лицо, руки, шею. — ЧТО? — Папирус вскочил. — АЛЬФИС, ВЫЗЫВАЙ СКОРУЮ! — заорала Андайн, уже бежавшая к аптечке. Альфис трясущимися руками достала телефон. Набирала номер, но пальцы не слушались. — СКОРУЮ! — крикнула она в трубку. — ПЛЯЖ, ЦЕНТРАЛЬНЫЙ! БЫСТРО! Андайн упала на колени рядом с Ондином. Он лежал на песке, глядя в небо, и кровь всё текла и текла. — Что это? — прошептала она. — Не... знаю... — Ондин попытался улыбнуться, но трещины на его губах разошлись шире. — Не двигайся, — приказала Андайн, вытирая ему лицо. — Не могу... не двигаться... — Заткнись. Лежи. Ондин не слушал. Он смотрел на небо, на облака, на солнце, которое уже почти село. Трещины росли. Кровь текла. — Я... не жалею, — сказал он. — Что сделал. Что разрушил барьер. Что... — Заткнись! — закричала Андайн. — Ты не умрёшь! Ты не можешь умереть! — Могу... — прошептал Ондин. — Мы все можем. Скорая приехала через десять минут. Врачи уложили Ондина на носилки, подключили капельницы, наложили маски. Андайн хотела сесть с ним, но её не пустили. — Семья — только! — сказал фельдшер. — Я его сестра! — заорала Андайн. — Тогда садитесь. Она забралась в машину. Альфис осталась на пляже, глядя вслед удаляющейся карете. — Что это было? — спросил Папирус. — Не знаю, — ответил Санс. — Но это было страшно. Альфис смотрела на кровь на песке. На чёрные пятна, которые уже впитывались, исчезали. — Это не болезнь, — сказала она. — Это души. Оранжевая душа. Она была в нём. Она... она уходит. — Что? — не понял Папирус. — Когда Ондин поглотил души, чтобы разрушить барьер... он их вернул. Все. Кроме одной. — Какой? — спросил Санс. — Оранжевой, — ответила Альфис. — Она осталась в нём. Она помогала ему. Давала силы. Но теперь... теперь она уходит. — Почему? — спросил Папирус. — Потому что душа не может вечно жить в чужом теле. Потому что она должна быть свободна. Потому что Ондин... Ондин отдаёт её. — Он умрёт? — спросил Санс. Альфис не ответила. Она смотрела на море, на закат, на кровавые пятна на песке. — Я не знаю, — сказала она. — Я не знаю. Спустя пять часов. Больничный коридор был пустым. Белые стены, белый свет, белый запах лекарств. Монстры сидели на пластиковых стульях, вжавшись в них, будто боялись занимать лишнее место. Андайн — на краю, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Рядом — Альфис, которая уже не плакала, просто смотрела в одну точку. Санс и Папирус — напротив, молчаливые, невесёлые. Азгор и Ториэль — в углу, держась за руки. Дверь открылась. Врач вышел. Пожилой, усталый, в белом халате, который был слишком большим для него. Он снял очки, протёр их, надел обратно. Посмотрел на монстров. — Я должен вам кое-что сказать, — начал он. — Говорите, — сказала Андайн. Врач вздохнул. Грустно, тяжело, так, что все внутри сжались. — Болезнь вашего брата... она неизлечима. Мы сделали всё, что могли. Но... — Но? — Андайн встала. — Он умрёт, — сказал врач. — Через несколько дней. Может, через неделю. Мы не знаем точно. Андайн не закричала. Не заплакала. Она просто стояла, глядя на врача, и не могла поверить. Её брат. Единственный родственник. Тот, кого она растила, учила, защищала. Тот, кто прыгнул за ней в пропасть. Тот, кто разрушил барьер. Умрёт. — Почему? — спросила она. — Почему? — Оранжевая душа, — тихо сказала Альфис. — Она была в нём слишком долго. Она отдала всё, что могла. Но теперь... теперь она уходит. И он уходит вместе с ней. — Не может быть, — прошептала Андайн. — Он же... он был сильным. Он всегда был сильным. — Сила не спасает от смерти, — сказал врач. — Я соболезную. Он ушёл. А они остались. Альфис разревелась. Не тихо, не в себя — громко, навзрыд, закрыв лицо руками. Санс подошёл, положил руку ей на плечо, но она не успокаивалась. Папирус стоял, не зная, что делать. Азгор смотрел в пол. Ториэль плакала молча. Андайн сидела, не двигаясь. Брат. Единственный. Родной. Тот, кто остался у неё после родителей. Тот, кого она обещала защищать. — Когда у него день рождения? — вдруг спросил Папирус. Все замерли. — Что? — не поняла Андайн. — День рождения. У Ондина. Когда? — Через... через три дня, — ответила Андайн. — Двадцать третьего. Всегда двадцать третьего. — Мы успеем, — сказал Папирус. — Устроим праздник. Самый лучший. Самый большой. Чтобы он запомнил. — Он не хочет праздников, — сказала Альфис, вытирая слёзы. — Захочет, — ответил Папирус. — Он для нас всё сделал. Теперь наша очередь. — Он не любит, когда из-за него суетятся, — сказал Санс. — А мы не будем суетиться. Мы просто будем рядом. Андайн смотрела на них. На Папируса, который уже строил планы. На Санса, который улыбался, хотя было не до улыбок. На Альфис, которая кивала, вытирая слёзы. На Азгора и Ториэль, которые держались за руки. — Мы успеем, — повторил Папирус. — Успеем, — кивнула Андайн. Она встала. Посмотрела на дверь палаты, за которой лежал её брат. — Мы успеем, — сказала она. — Три дня. Мы сделаем так, чтобы он их запомнил. Навсегда. — А если он... — начала Альфис. — Не умрёт, — перебила Андайн. — Не сегодня. Не завтра. Не через три дня. Он будет жить. Мы сделаем всё, чтобы он жил. — Андайн... — Мы сделаем, — повторила она. — Я сказала. Она вошла в палату. Ондин лежал на кровати, бледный, худой, с трещинами на лице, которые стали глубже. Увидел сестру, улыбнулся. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответила Андайн, садясь рядом. — Как ты? — Нормально. Только спать хочется. — Поспи. — Не уходи. — Не уйду. Она взяла его за руку. Он закрыл глаза. Трещины на его лице светились тусклым оранжевым. — Ты знал? — спросила Андайн. — Что душа тебя убьёт? — Знал, — ответил Ондин, не открывая глаз. — Почему не сказал? — Потому что вы бы не позволили. — Мы бы нашли другой способ. — Не было другого способа. — Был. — Нет, — Ондин открыл глаза. — Не было. И я не жалею. — А я жалею, — сказала Андайн. — Я жалею, что не поняла раньше. Что не остановила. — Ты бы меня не остановила. — Я бы попыталась. — И умерла бы вместе со мной. — Может, и умерла бы. Зато не одна. Ондин улыбнулся. Слабо, но искренне. — Не плачь, — сказал он. — У меня скоро день рождения. — Знаю, — кивнула Андайн. — Мы устроим праздник. Самый лучший. — Я не люблю праздники. — Полюбишь. — Не уверен. — А я уверена. Ондин засмеялся, но закашлялся. Кровь выступила на губах. Андайн вытерла её платком. — Всё будет хорошо, — сказала она. — Врёшь. — Знаю. Но ты всё равно поверь. Ондин закрыл глаза. Дыхание его стало ровнее, трещины потускнели. — Ладно, — прошептал он. — Поверю. — Спи, — сказала Андайн. — Завтра будет долгий день. — А послезавтра? — Послезавтра — праздник. — А через три дня? — А через три дня ты проснёшься. И всё будет хорошо. — Врёшь, — повторил Ондин. — Нет, — ответила Андайн. — Не вру. Он уснул. Андайн сидела рядом, держа его за руку, и смотрела в окно. Завтра они начнут готовиться. Послезавтра — устроят праздник. А через три дня... Через три дня она не думала. Не могла. Не хотела. Потому что через три дня у её брата день рождения. И он будет жить. Она сделает так, чтобы он жил. Она обещала. Альфис открыла портал. Синее мерцание разлилось по больничному коридору, и они шагнули в знакомый город. Тот самый, где всё началось. Где фестиваль не кончался никогда. На площади было шумно. Гирлянды, музыка, толпа. Кто-то танцевал, кто-то пел, кто-то просто сидел на скамейках и разговаривал. Жизнь шла своим чередом. Будто ничего не случилось. Будто Ондин не лежал сейчас в больнице, бледный, с трещинами на лице. — Что же вы невесёлые? — Дина заметила их сразу. Она стояла у сцены, раздавала воздушные шары. Увидела монстров, замерла на секунду, потом улыбнулась. — А, это вы! Ну, давайте веселиться! У нас фестиваль! — Да пошла ты нахуй со своим весельем! — рявкнула Андайн. Дина отшатнулась. Шары выпали из рук и улетели в небо. — Мне плохо! — продолжала Андайн. — Мне очень плохо! — Что случилось? — спросил Рэй, подбегая к ним. Андайн посмотрела на него. На маленького львёнка, который смотрел на неё с надеждой. На Сиссабель, которая стояла рядом. На Перси, Тату, Хлоп-хлоп. На всех, кто высыпал на площадь. — ОНДИН СМЕРТЕЛЬНО ЗАБОЛЕЛ! — крикнула она. — ВСЁ! КОНЕЦ! А У НЕГО ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ! ВСЁ! ПИЗДЕЦ! УМРЁТ ОН! Толпа замерла. Музыка, казалось, стала тише. — Не может быть, — прошептала Сиссабель. — Может, — сказала Андайн. — Уходим. — Она развернулась и шагнула в портал. Остальные за ней. Они вернулись в больничный коридор. Белые стены, белый свет, белая тишина. И тут зазвонил телефон. Санс достал его, глянул на экран. Незнакомый номер. Он нажал кнопку ответа, поднёс к уху. — Алло? — Здравствуйте, это врач, который вас принимал, — голос был усталым, но спокойным. — Я звоню, чтобы сообщить... Санс слушал. Лицо его менялось. Улыбка исчезла. Глаза расширились. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но не смог. Телефон выпал из его рук, ударился о пол и разбился. — Что? — спросил Папирус. — Что такое? — Что случилось? — Альфис подскочила. Санс стоял, глядя на осколки. По его щеке текла слеза. — Он... — начал он, но голос не слушался. — Он... — Что он?! — закричала Андайн. — Он... — Санс выдохнул, и слово, которое он произнёс, было самым страшным из всех, что он знал. — Он... — Он? — прошептала Альфис. Санс опустил голову. Слёзы текли по его лицу, и он не вытирал их. — Он... Умер. Ондин умер. Крик Альфис разнёсся по коридору. Громкий, пронзительный, полный боли. Она упала на колени, закрыла лицо руками и зарыдала. Не тихо, не в себя — навзрыд, сотрясаясь всем телом. — Нет! — закричала она. — Нет! Нет! Нет! Папирус бросился к ней, обнял, но она не успокаивалась. Азгор стоял, не в силах двинуться. Ториэль закрыла лицо руками. Андайн... Андайн не плакала. Она стояла, глядя на дверь палаты, и в глазах её было что-то, чего никто раньше не видел. Пустота. — Он не мог умереть, — сказала она. — Он не мог. Он обещал. — Андайн... — начал Санс. — Он обещал! — закричала она. — Он сказал, что всё будет хорошо! Он сказал, что поверит! Она рванула к палате, распахнула дверь. Ондин лежал на кровати. Спокойный, тихий. Трещины на его лице исчезли. Крови не было. Он выглядел так, будто спал. — Вставай, — сказала Андайн. — Ты не можешь умереть. Ты не должен. Он не отвечал. — Вставай, я сказала! — закричала она. — У тебя через три дня день рождения! Мы устроим праздник! Самый лучший! Ты же хотел! Ты говорил! Тишина. — Не смей умирать! — Андайн схватила его за плечи, потрясла. — Слышишь? Не смей! Она упала на колени, положила голову ему на грудь. Сердце не билось. — Не смей, — прошептала она. — Не смей. В коридоре Альфис всё кричала. Папирус держал её, и сам плакал. Санс стоял, опершись о стену, и смотрел в одну точку. Азгор и Ториэль обнялись. Андарйн сидела на полу, держа брата за руку, и слёзы катились по её лицу. — Ондин, — прошептала она. — Ты обещал. Ты обещал. Но Ондин не отвечал. И никогда не ответит.