Подарок для Гермеса.

Тиресий сидел, прислонившись спиной к шершавому стволу оливы, у самой кромки воды. Река неспешно несла свои темные воды у его ног. А над головой послышался шелест, похожий на порыв ветра в листве, но слишком ритмичный. То были крылья. А затем этот звук перекрыл смех — легкомысленный, нагловатый и такой родной, что на лице невольно появилась тень улыбки. Он узнал бы его из тысячи. Так смеяться мог только Гермес. Тиресий медленно поднял голову, до хруста в шее запрокидывая её назад, и затылок его глухо стукнулся о шершавую кору дерева. Сначала донесся легкий шелест — трепетания у висков. Затем ветка над ним жалобно скрипнула, прогнувшись под тяжестью тела. Тиресий услышал, как треснула мелкая кора под пальцами рук, ухватившихся за сук, а потом ритмичное, почти детское покачивание — свободно болтающиеся в воздухе ступни бога выбивали в пространстве свой ритм. — Долго будешь висеть? Сверху донесся смех — легкий с хрипотцой. А потом шелест: крылья на висках трепетнули. — А ты долго будешь сидеть здесь, в самой красивой позе на свете, и делать вид, что меня нет? — Я вообще ничего не делаю. Просто сижу. — О, не обманывай. Ты делаешь намного больше любого зрячего. — Ветка качнулась сильнее, носок сандалии мазнул по плечу Тиресия. Гермес повис головой вниз, ловко зацепившись ногами за эту же самую ветку, и его лицо оказалось напротив лица Тиресия — перевернутое, но от этого не менее прекрасное. Крылышки на его висках трепетали часто-часто, щекоча воздух, и Тиресий кожей чувствовал это легкое колебание. — Так лучше, — выдохнул Гермес прямо ему в лоб. — А то сверху виден только твой затылок. А я хочу видеть тебя целиком. Тиресий не вздрогнул, когда лёгкие, тёплые пальцы вдруг коснулись его шеи, обводя линию челюсти, пытаясь нарисовать невидимый узор. От Гермеса пахло дорожной пылью, солнцем и далёкими садами — терпкими и сладкими. — Ты дрожишь, — прошептал бог ему прямо в ухо, и от этого дыхания мурашки побежали по позвоночнику. — Это ветер. — Здесь нет ветра. — Гермес усмехнулся, и Тиресий кожей почувствовал эту улыбку. Ладонь бога скользнула ниже, по ключице, к плечу, и замерла, чуть сжимая пальцы. — Тут только ты и я. И твоё сердце, которое бьётся так громко, что его, наверное, слышно везде. Тиресий хотел ответить что-то колкое, но слова застряли в горле, потому что Гермес вдруг наклонился и прижался губами к тому месту за ухом, где пульс действительно бился бешено. — Если я сейчас спущусь и съем тебя, боги обидятся? — Они всегда обижаются, — уголок губ Тиресия дрогнул. — Ты же знаешь. — Знаю, — довольно отозвался бог и спрыгнул вниз. Он приземлился совершенно бесшумно, и сразу оказался рядом, прижимаясь бедром к плечу Тиресия. — Ну, — шепнул Гермес, опускаясь на колени в нагретую солнцем траву и заглядывая в невидящее лицо пророка. — Я спустился. Предлагаю не тянуть. Тиресий медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, поднял руку и коснулся лица бога. Пальцы его скользнули по острой скуле, по теплой коже, замерли у виска, где подушечками он ощутил частое-частое биение крылышек. — Знаешь, — голос бога стал тише, в нём исчезла насмешка, осталась только хрипотца, от которой внизу живота всё сжималось в тугой узел, — я ведь не просто так здесь. — Зачем же? — Соскучился. — Гермес подался вперёд, его пальцы поползли вверх по внутренней стороне бедра, медленно, мучительно медленно. — По твоему голосу. По твоей шее. — Он коснулся губ Тиресия кончиками пальцев. — И по тому, как ты пахнешь. Всегда одним и тем же. Травами и... мной. Ты пахнешь мной до сих пор, после нашей последней встречи. Это специально? Тиресий перехватил его руку, сжимая запястье. Не сильно, но достаточно, чтобы остановить. — Ты слишком самоуверен, Гермес. — Я — бог. Это моя обязанность. — Гермес не вырывался, наоборот, переплёл свои пальцы с пальцами Тиресия. — Боги обязаны быть многими. Самоуверенность — не из их добродетелей. — А что из добродетелей? — Гермес поднес их соединенные руки к своим губам, едва касаясь дыханием костяшек. — Смирение? Терпение? Я и так терпелив. Ты даже не представляешь, как долго я могу ждать. Он не отпускал руку Тиресия, а лишь сильнее сжал пальцы, предупреждая о рывке. Мгновение — и его тело пришло в движение. Резко перекинув ногу, он одним слитным действием оказался сверху, нависая тенью. Колени впились в землю по обе стороны от бедер Тиресия, лишая того возможности пошевелиться. Теперь их разделяли считанные сантиметры, и в над телом блестели только его расширенные зрачки. Тяжело дыша, он смотрел вниз, и его свободная рука потянулась к лицу Тиресия, чтобы убрать упавшую прядь волос. — Я представляю это. — Тиресий подался к теплым пальцам. — Ты умеешь ждать. Вопрос — чего именно ты ждешь сейчас. Его губы всё еще касались пальцев, но дыхание изменилось. — Тебя. — Меня — чего? — Тиресий повернул голову. — Моего пророчества? Или ты ждешь, что я раздвину ноги, потому что бог соизволил спуститься ко мне? — Вот всё ты сводишь к одному! — наигранно возмущается Гермес. — Это ты свел. Это ты сел мне на колени. Ты гладишь мои пальцы, и ты дышишь мне в рот. Я всего лишь чувствую то, что происходит. И называю это своими именами. В отличие от богов, смертные не врут даже себе. — Я не вру. — Гермес сжал челюсть. — Я действительно хочу тебя. Твоего смеха, которого я почти не слышу. Твоих рук, которые… Он не договорил, потому что Тиресий вдруг усмехнулся. — Боги, — выдохнул Тиресий. — Вы никогда не умели просто хотеть. Вы всегда хотите обладать. — А в чем разница? — В том, что обладание — это когда ты берешь. А хотеть — это когда готов и отдавать. Гермес замер, осмысливая. А потом его лицо озарилось мальчишеской улыбкой, от которой таяли сердца нимф и смертных. — Тогда я «хочу». — Он подался вперед, прижимаясь лбом ко лбу Тиресия. — Я хочу отдать тебе всё. И себя отдать! Тиресий молчал долго. Так долго, что Гермес уже начал привычно думать, что снова перегнул, снова сказал что-то не то, снова... — Тогда раздевай меня, — тихо сказал пророк. Гермес выдохнул так, словно всё это время не дышал. Его пальцы вдруг стали неуклюжими на простых завязках хитона Тиресия. Он торопился и одновременно боялся торопиться, хотел разом всё и боялся спугнуть из-за этого. Ткань скользнула с плеч пророка, открывая бледную кожу, такую живую под последними лучами солнца. Гермес целовал каждую родинку, каждую складку, каждую морщину — и Тиресий позволял, запрокинув голову в небо. — Ты прекрасен, — шептал Гермес куда-то в ключицу. — Ты даже не представляешь, как ты прекрасен. — Я знаю, — голос Тиресия звучал ровно, но рука, запутавшаяся в кудрях бога, дрожала. — Ты часто мне это говоришь. Его рука скользнула ниже, туда, где между ног Тиресия должен был быть то, что было в прошлый раз — много лун назад, когда они уже встречались вот так. Но рука так и замерла. Тиресий чувствовал, как напряглись пальцы бога на его бедре. Как остановилось дыхание. Как трепет крыльев на висках стал почти неслышен. — Тиресий... — голос Гермеса сел. — Я... я не понимаю. — Чего? — Тиресий приподнял бровь, прекрасно зная, о чем речь. — Здесь... — Гермес не смел двинуться дальше, его ладонь застыла, не решаясь подтвердить то, что почувствовали кончики пальцев. — Раньше был.. — Был, — подтвердил Тиресий. — Но как?.. Ты же был мужчиной. Ты и сейчас... Я вижу твое лицо, твои руки, твой голос... Как это произошло? Тиресий медленно улыбнулся — той улыбкой, от которой у Гермеса всегда мурашки бежали по спине. — Боги иногда даруют странные благословения, Гермес. Особенно тем, кто им интересен. — Кто? — Голос Гермеса вдруг стал серьезным. — Кто посмел коснуться тебя? — Ты. — Тиресий поднес руку к его лицу, нашарил губы, прижал палец к ним, заставляя замолчать. — Из-за тебя. Потому что богини решили, что раз уж их любимый вестник так неравнодушен к смертному пророку... Они захотели увидеть продолжение. Повисла тишина. Только река журчала у ног, и сердце Гермеса колотилось где-то в горле. — Продолжение? — переспросил он. — Детей, Гермес. Они ждут от нас детей. Гермес моргнул. Раз и Другой. А потом его лицо — Тиресий не видел, но чувствовал кожей, чувствовал дрожью воздуха — изменилось. И вдруг смех, легкий с хрипотцой, только теперь в нем звучало что-то новое — восторг. — Детей? — переспросил он, и его ладонь наконец осмелела, легла полностью на киску. — Ты хочешь сказать, что богини... Свели нас? Свели специально? И теперь... — Я ничего не хочу сказать. — Тиресий чуть прикусил губу, потому что прикосновения Гермеса — теперь уже осознанные, любопытные и жадные. И они отзывались во всем теле. — Я просто говорю как всё случилось. — Для меня, — эхом повторил Гермес, и в его голосе звучало такое обожание, что у Тиресия перехватило дыхание. — Всё это — для меня? — Не обольщайся. Для них. Богини хотят полубогов. Гермес замер, переваривая услышанное. Его ладонь всё еще лежала на киске, которую он только что обнаружил, и это открытие никак не укладывалось в голове. Пальцы бога, такие ловкие и уверенные всегда, сейчас едва заметно подрагивали, боясь сделать лишнее движение. — Полубогов, — повторил он медленно, смакуя это слово на языке. — Ты хочешь сказать, что богини… — Он нахмурился, перебирая в уме возможных виновниц этого. — Гера? Афродита? — Он вдруг фыркнул. — Хотя нет, Афродита скорее устроила бы нам встречу на ложе, а не меняла бы твое тело. Деметра? Артемида? Нет, Артемида скорее превратила бы меня в оленя за такие мысли, чем благословила бы нас на... это. — Гермес, — голос Тиресия был тих, но в нем звучала усмешка. — Ты всегда так много говоришь, когда волнуешься? — Я не волнуюсь, — выдавил он наконец, но пальцы его задрожали. — Лжец. — Я бог. Мне можно. Пальцы Гермеса дрогнули снова, но на этот раз иначе — неуверенность в них сменилась чем-то новым и жадным. Он медленно провел подушечками по складочкам, изучая эту новую для него открытие, и Тиресий судорожно вздохнул, вцепившись в его плечо. — Здесь... — выдохнул Гермес, находя пальцами маленький бугорок, который заставил пророка дернуться. — Здесь, да? Ответом ему был сдавленный звук, который Тиресий пытался удержать в горле. Гермес улыбнулся, а его пальцы задвигались увереннее, натирая клитор круговыми движениями, то ускоряясь, то почти останавливаясь, дразня, испытывая границы нового тела. — Ты такой чувствительный тут, — прошептал он, наблюдая за лицом Тиресия, за тем, как губы приоткрываются, ловя воздух. — Совсем не как раньше. Раньше ты был... терпеливее. А сейчас дрожишь от одного прикосновения. — Замолчи, — выдохнул Тиресий. — О, какие мы грубые, когда нам хорошо. — Гермес чуть надавил, и Тиресий выгнулся, ударившись затылком о кору. — Я хочу запомнить каждый твой звук. Каждое движение. Чтобы потом, когда я буду далеко, вспоминать, как мой гордый пророк тает под моими пальцами. Он ввел палец внутрь — медленно и осторожно, чувствуя, как жарко и тесно внутри. Тиресий всхлипнул, и этот звук смешался с шелестом реки. — Ты течешь. Прямо на мою руку! Ты чувствуешь это? — Гермес... — Что? — Он вынул палец почти полностью и снова толкнулся внутрь, глубже. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — Нет, — вырвалось у Тиресия раньше, чем он успел подумать. — Я так и думал. Гермес добавил второй палец, растягивая, и привыкая к этой тесноте. Его большой палец продолжал дразнить клитор, натирая его с каждой волной движений, и Тиресий уже не пытался сдерживаться — стоны срывались с губ легко и свободно, смешиваясь с именем бога. — Как хорошо ты пахнешь, — прошептал Гермес, после наклоняясь к его шее, вдыхая запах пота и возбуждения. — Я обещал съесть тебя, — напомнил он, и пальцы его на мгновение замерли внутри. — Я хочу попробовать тебя на вкус. Хочу прижаться ртом туда, где мои пальцы. Хочу чувствовать, как ты кончаешь мне в рот. Он усмехнулся довольно и вытащил пальцы — медленно, глядя, как тело Тиресия выгибается им вслед. Он поднес мокрую руку к лицу, вдохнул запах и облизнул палец. — Гермес… прекрати мучить меня и сделай это. — Иду, иду. Не в силах сопротивляться, он скользнул вниз, покрывая поцелуями живот и внутреннюю сторону бедер, где кожа была особенно нежной. Тиресий дрожал под его губами, и эта дрожь была лучшей наградой. — Раздвинь для меня ноги, — попросил Гермес. — Шире. Я хочу видеть тебя всего. Тиресий послушался — раздвинул ноги, открываясь полностью. И Гермес замер, любуясь открывшимся зрелищем. — Красиво, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь, как ты там красив. — Я не могу представить, — напомнил Тиресий с легкой усмешкой. — А я буду твоими глазами. — Гермес наклонился и выдохнул горячий воздух прямо на клитор, заставляя Тиресия дернуться. — Я буду рассказывать тебе, как ты прекрасен. Какой ты там розовый. Как блестишь от влаги. Как сжимаешься в ожидании моего рта. — Гермес, пожалуйста... — Что "пожалуйста"? — дразнил бог, проводя языком по внутренней стороне бедра, но не касаясь самого главного. — Скажи, чего ты хочешь. — Твой рот, — выдохнул Тиресий, теряя остатки гордости. — Я хочу твой рот! Хочу, чтобы ты меня съел, как обещал. — Умница, — похвалил Гермес и наконец сделал то, чего они оба ждали. Он прижался ртом к клитору — жадно и голодно, вбирая в себя эту нежную жемчужину плоти и лаская языком. Тиресий закричал. Его пальцы вцепились в волосы Гермеса, не столько направляя, сколько удерживаясь за реальность, которая ускользала. Гермес мычал довольно, чувствуя, как под языком набухает клитор, как текут соки по его подбородку, как сжимается внутри пустота, по которой так скучали его пальцы. Он ласкал жадно, самозабвенно, то втягивая клитор губами, то проводя по нему языком плоско, то дразня кончиком. — Еще, — выдохнул Тиресий сверху. — Пожалуйста, еще... Гермес застонал в ответ — вибрация отозвалась во всем теле пророка, и тот выгнулся, почти теряя сознание от накала ощущений. Тогда бог ввел в него пальцы — сразу два, — и продолжил ласкать ртом, двигая рукой в том же ритме, что и языком. — Ты такой сладкий, — выдохнул он на мгновение, отрываясь, и снова вернулся к своему занятию, удваивая усилия. Тиресий кончал долго, чувствуя, как волны наслаждения накатывают одна за другой. Это было слишком. Это было в самый раз. Он выгибался так сильно, что только руки Гермеса, держащие его за бедра, удержали на земле. А Гермес и не останавливался, продлевая, вылизывая до последней капли, пока Тиресий не обмяк, тяжело дыша, полностью обессиленный. Только тогда бог поднялся, облизывая губы, и на его лице застыло выражение абсолютного, неприкрытого обожания. — Ты вкуснее любой богини, — сказал он хрипло. — И я теперь понимаю, почему они захотели полубогов. Если ты так сладок в любом обличье, я готов дарить и получать от тебя детей снова и снова. Тиресий попытался что-то ответить, но только хрипло выдохнул. Гермес рассмеялся — легко, счастливо — и лег рядом, прижимаясь к нему всем телом.