Завтрак в Америке

Солнце склонилось к горизонту, оставив после себя оранжевые мазки на облаках, а затем запуталось в голых верхушках деревьев. День постепенно увеличивался, но темнело все равно очень быстро. Азирафаэлю не хватало света. – Ангел, – голос Кроули выдернул его из тоскливого созерцания, – так что ты теперь собираешься делать? Азирафаэль снова отвернулся к окну, задумавшись. * * * Разумеется, Кроули был неправ – нужно разъяснить это раз и навсегда, чтобы никто вдруг не решил, что его затеи работают, что он, дескать, хорошо и тонко чувствует метания Азирафаэля и что неразбериха, повлекшая за собой... всякое, это исключительно его заслуга. Нет. Стоит раз и навсегда понять, что Кроули был невероятным везунчиком. Кроме того, он воздвиг Метод, а это был удачный инструмент для подобного рода спекуляций. Метод стелил перед ним ковровую дорожку, а Кроули просто вышагивал по ней, с любопытством оглядываясь по сторонам и наслаждаясь пейзажами – так он и нашел свое место в этом мире. Не было никакого особого психологизма в том, что Азирафаэль создал каморку в кабинете мистера Лэндерса. Вернее, может, психологизм и был, но он стоял не на первом месте. Прежде всего, Азирафаэль так сделал, потому что ему хотелось застать разговор Лэндерса и Айванса – он боялся, что его подозревают в обмане. Отношение к нему в доме стало недружелюбным и, между тем, в открытую ему никто этого не показывал. И Лэндерс с Айвансом как раз говорили о нем – Азирафаэль услышал это, когда они еще только приближались к кабинету. Он быстро сотворил небольшое пространство, где может спрятаться, чтобы разузнать подробности, и потащил туда Кроули – на свою голову; знай он о том, что случится дальше, попросту бы отправил демона восвояси. Впрочем, рассуждать об этом уже поздно. – Они вдвоем исчезли, а затем Элисон вернулась расстроенная, – раздраженно выговаривал Лэндерс. – Теперь она не отвечает на вопросы, начала даже огрызаться! И вы по-прежнему утверждаете, что ничего не было? – Правды мы не узнаем, – ответил Айванс. – Логичнее было бы предположить, что он, наоборот, ее отшил, и поэтому она расстроилась. Послушайте, она молодая и красивая девушка. Он скоро уедет, и она забудет о нем, словно его никогда и не существовало. Не думаю, что надо так остро реагировать. Фелл совершенно безобиден. Я даже не уверен, что его интересуют женщины, если вы понимаете. Возможно, Лэндерса это немного успокоило, и он принялся искать требуемые документы, бормоча про какого-то прокурора, который не давал ему спокойной жизни. – Он полный кретин, у меня уже готова тактика против него, – утешил Айванс насчет этого прокурора. – Одно мое слово, и он больше не встанет... Хм, а эта дверь всегда тут была? – спросил он вдруг. – Конечно, – рассеянно ответил Лэндерс. Он плоховато знал резиденцию, в которой бывал всего лишь пару раз в год. Может, на краткий миг он задумался об этой двери, но быстро отбросил посторонние мысли – дел было невпроворот. Он наконец нашел, что искал, и повлек Айванса за собой в коридор. – Мне кажется, они ушли, – объявил Азирафаэль. Отвлекшись на разговор, он совершенно не заметил перемены, которая произошла в Кроули. Если о Методе Кроули рассказывал охотно и всячески пытался его внедрить в повседневную жизнь, то о монете «страх – вожделение» он старался не упоминать. Не то чтобы Азирафаэля это в какой-то мере заинтересовало бы. Демонские штучки, не так ли? Азирафаэль вовсе не имел к этому никакого отношения. Но узнай он об этом сейчас, он бы с досадой обнаружил, что монета действительно существует. О таком не принято говорить – и Азирафаэль за всю свою долгую жизнь ни разу об этом не обмолвится – но в то время (и задолго до) между ними существовал сильный перекос во власти. Азирафаэль все контролировал. Он задавал динамику и темп и никогда не уступал. Если Кроули ускорялся, Азирафаэлю приходилось его замедлять. Отрезвлять. Его это вполне устраивало, потому что он знал... в глубине души он точно знал, что, если Кроули перехватит контроль, все рухнет. Без преувеличений, без метафор и без патетики – все рухнет. Азирафаэль мгновенно сдастся. Страшно было даже представлять такое, но, когда такая фантазия все же приходила на ум... она была соблазнительной. Всегда, когда Азирафаэль отказывал, ему втайне хотелось, чтобы в отказе был не «я не хочу» подтекст, а «попробуй меня заставить, это же ты зло, которое должно наседать и подстрекать к пороку, а я добро, которое все еще пытается сохранить непогрешимость, почему ты вообще спрашиваешь разрешение, мне нельзя давать тебе разрешение, в этом случае у меня не останется формальных оправданий для моего падения» подтекст (вообще-то, это могло быть выражено в более емкой форме, однако такая форма была чревата тем, что Кроули попросту в ужасе от него отшатнется). Кроули второй подтекст категорически не считывал. Как правило. И вот, Кроули все-таки сделал это. Перехватил контроль. Демон был безжалостен, неумолим, и Азирафаэль почувствовал... он почувствовал, что он самый, самый худший ангел из всех существующих. Невозможно быть таким греховным и по-прежнему сверкать белыми крыльями. Это было пьянящее чувство. Это было сродни откровению. На резком контрасте между «можно» и «нельзя», как известно, сразу становится понятно, зачем правила вообще создаются. Из каморки Азирафаэль перенесся на первый этаж. Он долго стоял в пустом коридоре, облокотившись о стену, и просто пытался отдышаться, прийти в себя. Он многое о себе узнал за последние пять минут – например, что, если Кроули снова зажмет его рот рукой, у него от слабости подогнутся колени. Если Кроули снова скажет что-нибудь с тихим рычанием, в нем закипит кровь. Если однажды перестать бояться, все окажется до смешного простым. Ни с кем не попрощавшись, Азирафаэль покинул дом Лэндерса. Ему хотелось глубоко вдохнуть свежего воздуха, но в Стейтсборо было жарко, душно, изнуряюще. И поэтому он отправился в Миннесоту, к ледяным прериям и затянутому снеговыми тучами небу. Он терпеливо ждал, пока мороз охватит его, чтобы в нем не осталось ни одной живой мысли. Он мог бы отправиться обратно в Лондон, но от воспоминаний о книжном, как о чем-то, косвенно связанном с Кроули, его замутило. Миннесота же была пуста и чиста – он стоял, почти по колено в снегу, кутался в тонкое пальто, предназначенное для теплого Рождества, и обводил взглядом бесконечную равнину. Когда он немного охладился, он решил, что нужно вернуться и сделать все правильно. Нужно достойно завершить эту партию. Задумка с остановкой времени сначала показалась Азирафаэлю гениальной в своей предусмотрительности, но потом он понял, в чем подвох – по иронии, демон не мог держать это состояние вечно. Когда он отстранился от губ Кроули, он увидел, что тот мертвецки бледен. – Мы не можем так продолжать, – сказал Азирафаэль. – Можем. Я быстро восстановлюсь, – с готовностью пообещал Кроули. Он был ужасно упрям. Получив желаемое, он не собирался останавливаться. Ему требовалось больше и больше, и больше, и – что самое досадное – Азирафаэль готов был ему это отдать. Во временном потоке Кроули пролежал где-то полтора часа (большую часть из которых он просто не находил себе места от нетерпения) и, как только он почувствовал, что силы к нему вернулись, он кинулся к постели Азирафаэля со стремительностью луизианского торнадо, он даже обрушил тумбочку, и из нее посыпались какие-то документы, они выстлали собой пол. – Стой, а ты уверен, что... – начал Азирафаэль. Кроули не дал ему договорить. Он впился в губы ангелу жадным поцелуем – так все возражения испарились сами собой. Кроули уселся сверху, оседлав его бедра, почти обездвижив его, и Азирафаэль перестал верить в реальность происходящего. Это было очень хорошо, а в действительности так хорошо никогда не бывает. И это казалось таким естественным – тяжесть, тепло его тела – словно Азирафаэль уже испытывал это когда-то давно. Кроули целовал с такой яростью, точно хотел одним поцелуем перекрыть все то время, когда они этим не занимались – а это было чертовски большое количество времени. «Почему ты не сделал этого раньше? Почему ты не сделал этого раньше?» – вопрошал Азирафаэль мысленно. Стало совсем не до вопросов, когда язык Кроули – демонический, змеиный – скользнул ему в рот. Азирафаэль крепко зажмурился, притягивая демона к себе ближе, стискивая его плечи, переживая это чернообрядное, ритуальное таинство. И его настигло вполне ясное осознание – он ошибался. Он ошибался, когда думал, что их близость останется только на уровне человеческих тел, а их метафизические сущности никогда не соприкоснутся. Азирафаэль вдруг почувствовал присутствие чего-то очень и очень темного. Похожее на болезнь, поразившую целое поле пшеницы. Или на обсидиановую тучу, закрывшую собой яркое синее небо, она разражается ливнем, от которого гнутся ветки деревьев, прибивается к земле высокая трава. Или на падальщика, склонившегося над мертвой плотью. Это было поразительно. Невероятно. Обратная сторона жизни, о которой Азирафаэль ничего не знал, о которой порой ничего не хотел слышать. Но которая делала жизнь объемной и многогранной. Страшная, жуткая сторона, однако Азирафаэль потянулся к ней так же, как его тело тянулось к рукам Кроули – с готовностью и желанием. О, это было немыслимое, просто отвратительное кощунство. Узнай об этом «его сторона», и ему точно несдобровать. Кроули отстранился, заглядывая ему в лицо. – Ты в порядке? – спросил он. Азирафаэль не знал, имеет ли этот вопрос хоть какой-то смысл. Что вообще такое порядок? И во всем ли он нужен? Да, как бы то ни было, он был в порядке. Если не считать, что теперь он дышал, как загнанное животное, и комкал в руках рубашку Кроули; этот жест не мог выразить и половину того, в чем он нуждался. Кроули уткнулся лбом в его висок, выдавая сильную усталость. Затем, с заметным сожалением, он слез с Азирафаэля и скатился на пол. Там он едва не поскользнулся о раскиданные листки бумаги. Раздалось сдавленное шипение. – Что это такое? – спросил Азирафаэль, безуспешно отвлекаясь от своей инициации, перехода к «другой» стороне. – Да так... документы из того дома, в котором мы... нгхм, случайно встретились, – вяло проговорил Кроули. Он запустил время и в изнеможении рухнул на свою кровать. – А что они здесь делают? – спросил Азирафаэль. – Почему ты их не вернул? – Я-то хотел вернуть, но я никак не мог сосредоточиться... и они просто... мотались по всей комнате, с места на место. И я решил их оставить, пока... мы все не уладим. Из-за склонности к глупым риторическим вопросам Азирафаэль снова подумал: а можно ли случившееся считать «улаживанием»? Или они только все сильнее усложнили? Раньше Азирафаэль полагал, что такое развитие их отношений перевернет все с ног на голову, ввергнет в еще большую путаницу, но нет, ничего особенного – вроде обычный понедельник. Вернее, уже вторник. Стало даже спокойнее. Без ревности, без странной паранойи, шепчущей ему, что Кроули – враг, который ждет не дождется его падения. Теперь он понял, как был смешон в своих нелепых предрассудках, навязанных ему Небесной пропагандой. Сколько же нервов он, должно быть, перетрепал Кроули... Спросить об этом возможности не было – Кроули уже заснул, бессознательно завернувшись в одеяло, как в кокон. От упадка сил его потряхивало, и Азирафаэль посмотрел на него с беспокойством и нежностью. Кроули постоянно собой жертвовал – но тут хотя бы можно сказать, что его мотивы эгоистичны. Впрочем, за очередное спасение ангела это тоже засчитается. Азирафаэль действительно ощущал, что его спасают. Азирафаэль наклонился к полу и принялся складывать бумаги в одну стопку, оттряхивать их от пыли (пол был ужасно пыльный). Мелькнуло что-то, привлекшее его внимание – фотографии. Потрепанные изображения поезда, на первом это был совсем новенький состав, только что собранный локомотив с прицепленными к нему грузовыми вагонами, сфотографированный, кажется, с некоторой гордостью, даже с хвастовством. На боку у него красовалась выгравированная, едва различимая надпись «G. Traces». Тот самый локомотив, который Азирафаэль видел в лесу, в призрачном уже виде. И было еще несколько фотографий – тот же поезд, развороченный, от локомотива остались лишь металлические обломки, с копотью, с выбитыми стеклами на вагонах. Снимки были детализированными, явно предназначались для страховой службы. И – как выяснилось позднее – для суда тоже. Азирафаэль подобрал все документы и разложил их на кровати, разглядывая. Последние дни он совершенно не думал о своем расследовании – да и куда там – и не думал бы дальше, если бы они с Кроули «все не уладили». Теперь стоило о нем вспомнить, Метод дал ему на руки любопытные подробности. Азирафаэль нашел заключения от эксперта-страховщика и от пожарной службы по поводу того, что случилось с поездом – неосмотрительно повышая мощность, машинист сорвал предохранительный клапан, из-за этого давление пара в котле повысилось, и произошел взрыв. Погибли все, кто был в том поезде, машиниста собирали по частям, и даже повезло, что это случилось в безлюдной местности, иначе невольных свидетелей, с большой вероятностью, прибило бы тоже. Взрывы паровых двигателей не были большой редкостью, особенно в прошлом веке: и поезда, и пароходы, и предприятия – на воздух взлетало все, что было плохо прикручено или с чем обращались без должной осторожности. Азирафаэль не сомневался, что команда локомотива мстила владельцу железнодорожной компании, но вот только за что ему мстить? Лэндерс же не виноват, что они сами довели двигатель до критического состояния. Нашлась выписка из судебного протокола – то, что взрыв был несчастным случаем, доказано и дальнейшему рассмотрению не подлежит, и поэтому Лэндерс волен не выплачивать семьям погибших компенсации. Денежные компенсации вообще были вещью не слишком популярной. Если на Севере это еще как-то практиковалось, поскольку там набирали обороты профсоюзные движения, на Юге к этому, конечно, относились с большой небрежностью. Истцы (там был многочисленный список) настаивали, что авария случилась исключительно по вине и по халатности владельца, поэтому он обязан понести повинность, если не тюрьмой, то хотя бы приличным штрафом. Упоминалось, что есть свидетели, есть подтверждения тому, что это была именно халатность, но Азирафаэль в бумагах ничего этого не нашел. К тому же, если Лэндерс не понес никакого наказания, значит, свидетели так и не выступили или их показания не приняли. Тут же было письмо от Джеймса Моргана, который занимался транспортировкой угля, он писал Лэндерсу, что его люди помогали загружать вагоны и что он знает, в каком состоянии было все оборудование перед отправкой, и подробно все расскажет на суде. Тон письма показался Азирафаэлю подозрительным и заговорщицким, но он уже понял, что история эта в крайней степени нечистая. Судебная тяжба шла до странного долго, как будто появлялось все больше новых обстоятельств, которые заставляли пересматривать дело каждый раз с новой точки зрения. Теперь и на экспертизы Азирафаэль поглядывал с небольшим сомнением, видя в них не то, что написано, а то, что скрывалось между строк. Наступило утро. Печатные строки из официальных документов и размашистые, написанные от руки, буквы рябили перед глазами; Азирафаэль вчитывался невнимательно, его мысли то и дело возвращались к Кроули, надежно цеплялись там, прокручивали произошедшее с детальностью, от которой перехватывало дыхание. Хотелось... Бог его знает. А Кроули по-прежнему спал, погрузившись в беспокойный, болезненный сон. Усталость накапливалась в нем, и его восстановление было только иллюзорным. Похоже, управление временем сильно его изматывало, но если Азирафаэль хоть что-то и понимал в существе, которое знал уже шесть тысяч лет, так это то, что Кроули не остановится. Ему будет плевать на собственное истощение – он будет добиваться своего снова и снова. Азирафаэль решился помочь ему небольшим чудом. Не выдержав, он сел рядом и прошелся рукой по рыжим волосам, по затылку, по плечу. Кроули зашевелился, открыл один глаз. – Ангел, что ты делаешь? – Помогаю тебе немного исцелиться, – сказал Азирафаэль, не переставая его гладить. – Из-за простого прикосновения не вышлют ангельский карательный отряд. – Как удобно, – пробормотал Кроули. – В принципе, я уже вполне здоров, и мы могли бы... – Мой дорогой, – ласково произнес Азирафаэль. – Я не уверен, что мы должны продолжать в том же духе. Нужно подождать, пока мы не найдем другой способ, который не будет приносить тебе такой вред. Ты знаешь, я тут подумал: когда мы будем заниматься любовью, я бы хотел, чтобы ты выложился по полной. Я не очень опытен в этих вещах и поэтому мне понадобится твоя всеобъемлющая, безоговорочная поддержка. От изумления Кроули едва не подскочил на месте, но слабость не позволила ему это сделать. Он распахнул рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл, не найдя ни одного аргумента. Бог знает, какие ассоциации и картины вызвали у него эти слова. Азирафаэль тихо рассмеялся, поняв, что его маленькая уловка сработала. Признаться, он слегка покраснел, пока это проговаривал, но это едва ли могло сравниться с тем, как смутился Кроули (в скобках: демон-искуситель). – Ладно, я... Да, ты прав, – сдавленно сказал Кроули. – Но мой способ ведь тоже хорош! Мы же будем им пользоваться хоть иногда? – Конечно. Просто не будем перебарщивать, как сегодня. – Азирафаэль задумался. – К тому же, у меня есть одно незавершенное дело. Я хотел бы покончить с ним, прежде чем мы... – Какое дело? Тяжело вздохнув, Азирафаэль рассказал Кроули об Элисон. Он аккуратно подбирал выражения. Он объяснил, что Элисон – дочь его подозреваемого, Лэндерса, чей кабинет был так любезно вчера ограблен, и что он воспользовался ее зарождающимися чувствами к нему, чтобы подобраться поближе к Лэндерсу. Но ее влюбленность окрепла слишком быстро и вот на Рождество... – Вы – что? – пораженно переспросил Кроули. Азирафаэль не стал раскрывать детали этого события, все эти маленькие подробности в виде его неподобающих мыслей, пусть они и послужили бы ему своего рода оправданием. Наверное. – Ты злишься? – спросил он только. – Да нет, – немного поразмыслив, великодушно ответил Кроули. – Нет, всякое бывает. Это ерунда. Мелочи жизни. Хотя сейчас... кгхм, сейчас, пожалуй, мне кажется, было бы неплохо чуточку затормозить время и показать, кто тут главный. Азирафаэль заколебался. – Последний раз, – сказал он строго. В последние десятилетия люди вели себя так, словно срок их жизней волшебным образом увеличился до бесконечности. Это известная назойливая шарада, но Азирафаэль так и не отгадал ее за время своего путешествия. К тому же, он столкнулся с исключением; он понял, что Элисон вела себя прямо противоположно – она спешила жить. Осознавая свою смертность, а не прячась от нее, она говорила все, что было у нее на уме, и во всем делала первый шаг, в том числе, в своем крошечном сердечном чувстве к Азирафаэлю. Возможно, как раз из-за ее решительности чувство и распалилось так быстро. Элисон не могла ждать и ей поскорее нужен был результат. Но результат ее не удовлетворил – с виду все было как будто правильно, но Фелл повел себя с ней странным образом. Наверное, его смущала разница в их возрасте (но ведь это она должна быть той, кого это смущает, разве нет?) или положение ее отца – Элисон не знала точно и мучилась этим вопросом. В любом случае, он был ужасно благороден. Этим он ей и нравился. На следующий день после их поцелуя она не смогла добиться от него никаких ответов. Он сказал, что отлучится на пять минут, и исчез. Просто ушел из дома, не предупредив. Избегал ее, должно быть. Вечером Элисон не выдержала и заплакала – больше от недоумения, от непонимания ситуации, чем от горя. Фелл был таким милым и чутким, а она отпугнула его своим поведением, и теперь он выглядит растерянным, тоскующим, он больше не улыбался ей своей мягкой улыбкой. Одна короткая мысль об этом усиливала ее рыдания. Нет, стоило признать, что она ему попросту не нравилась и стремительность их отношений тут вовсе не причем. Она была молода, красива, умна, богата, но она ему не нравилась, она все равно почему-то была недостаточно хороша для него... Азирафаэлю хватило одного взгляда, чтобы понять, что любовь в Элисон начала преобразовываться в худшую сторону. Ему, как ангелу, было больно на это смотреть – на нем, на его непоследовательных действиях, на его молчаливых одобрениях, поддакиваниях лежала вся ответственность. Если бы она увидела его всего один раз, она забыла бы о нем через пару дней. Но он был настойчив, навязчив, и сейчас он виновен в ее страданиях. У него было решение, как все исправить. Возможно, Кроули бы его поддержал, но Кроули уже вымотался настолько, что не мог говорить или слушать, только спать. Сделать чудо такого рода было тяжело хотя бы потому, что эта магия была совсем не свойственна Азирафаэлю. Заставить кого-то разлюбить тебя, поскольку не хочешь причинять лишней боли. На демонах это не работало, зато хорошо работало на людях. Элисон мгновенно поменялась в лице. Надежда и тоска в ее выражении исчезли, излом бровей разгладился. На миг ее глаза стали стеклянными, а потом она посмотрела на Азирафаэля и улыбнулась. – Надеюсь, вы хорошо проводите рождественские каникулы, – вежливо проговорила она. Было заметно, что она хочет поскорее уйти, чтобы заняться своими делами. Азирафаэль покидал дом Лэндерса с надеждой, что он больше не вернется сюда, больше не будет притворяться и лгать. Элисон его разлюбила, он стер ей воспоминания о поцелуе, теперь он был для нее просто знакомым, которого она какое-то время просвещала в области «сухого» закона. Она любила агитировать сомневающимся, малопьющим людям, умело склоняя их на свою сторону. На улице, неподалеку от особняка, Азирафаэлю встретились Айванс и Пит. Пит теперь был совершенно равнодушен к нему, как и ко всем на свете, и они даже пожали друг другу руки. – Странно вас тут встретить, – сказал Айванс Азирафаэлю. – Все расследуете? – Да, – ответил ангел. – Я уже близок к разгадке. – Толковый вы человек! Не то что я, только вообразите: потерял документы по уже закрытому делу. Их Лэндерс у себя хранил. Я весь вечер искал, искал, думаю уже – неужели украли? Да кому бы это понадобилось? А сегодня смотрю – все на месте. Только какое-то мятое, пыльное. А это служанка, недотепа, перевернула ящик, пока убиралась, потрепала все бумаги, потом боялась вернуть. Чего только не бывает? Я уже хотел было в полицию заявлять. Азирафаэль неловко переступил с ноги на ногу. Пыльными документы были оттого, что лежали на полу. А мятыми... хм... потому что кто-то вволю их извалял, пока пытался отвечать на поцелуи демона. О таком в приличном обществе лучше не упоминать. Они уже прощались, как Айванс сказал: – Вы сейчас куда, в центр? Идите осторожнее по подлеску, сейчас нам там попался какой-то очень странный тип. Одет вроде прилично, но спрашивал ахинею, думаю, он душевнобольной. Нахмурившись, Азирафаэль поблагодарил его за совет и с осторожностью отправился прочь, к гостинице. В подлеске было тихо, голые деревья флегматично покачивались из стороны в сторону, изредка вскрикивала птица. Азирафаэль поозирался, но вокруг не было не души. Он уже собирался выкинуть это из головы – да и чего бояться ангельскому существу? – но впереди вырос силуэт. Даже один силуэт был настолько хорошо известен Азиафаэлю, что у ангела все внутри сжалось ледяной хваткой – моментально. Все мысли исчезли, и Азирафаэль встал, как вкопанный. Нет, этого не может быть, сказал он себе. Как же это может быть, так быстро? – И долго мне еще ждать, пока ты ко мне подойдешь, Азирафаил? На негнущихся ногах Азирафаэль приблизился. Неужели они уже знают? – спросил он себя. Он почувствовал, что его лицо искажается в мученическое выражение, и не смог ничего с собой поделать – он был отвратительным лжецом. Он представил все, что будет с ним и с Кроули за их близость, и ему стало дурно до тошноты. – Выглядишь больным, – заявил Гавриил. – Не самое лучшее местечко для жизни, не так ли? Азирафаэль промолчал. – Земля, я имею в виду, – продолжил Гавриил. – Я смотрю, ты сегодня не слишком разговорчив. Ты уже догадался, почему я здесь? – Да, я... – Азирафаэль ощутил в горле ком, который мешал ему говорить. – Сколько раз я тебя предупреждал? – елейным голосом спросил Гавриил. На лице у него расцвела садистская улыбка. – У нас хранятся записи всех моих предупреждений. Всех – до единого. Тысячи, миллионы раз я тебя предупреждал. Скажешь нет? И что в итоге, м? Опять все Небеса стоят на ушах из-за того, что ты сотворил чудо выше четвертого уровня! Азирафаэль вздрогнул. Боже, так вот почему он пришел? Не из-за Кроули? – А еще, мой хороший, – Гавриил вытянул из кармана блокнот. – У нас есть сведения, что ты недавно имел физический контакт с... Всего секунду он помедлил, чтобы выискать в своем блокноте информацию, но у Азирафаэля снова едва не остановилось сердце. – С человеческой самкой... Или как это правильно называется? – Ж-женщина, – запнувшись, подсказал Азирафаэль. – Верно, верно... Стой. А ты разве не женщина? На Земле по плану такое еще запрещено. Или уже запрещено... в этом я малость запутался. – Нет, я другое. Как Адам был. – А, самец! – воскликнул Гавриил с необъяснимой гордостью. Как будто это была исключительно его заслуга... в чем бы она не заключалась. – И кто, скажи пожалуйста, была та слепоглухонемая бедняжка, что на тебя прельстилась? – Уже неважно, – сказал Азирафаэль. – Я сотворил чудо, чтобы она меня разлюбила. Так что впредь подобного не повторится. – То самое чудо выше четвертого уровня? – Да. Гавриил перевел взгляд с Азирафаэля в блокнот и обратно, что-то критически сопоставил и с явным удовлетворением убрал свои записи обратно в карман серого пальто. – Ладно. Ладно... Ну, Азирафаил. Допрыгался. Придется тебе теперь справляться со своими поклонницами самостоятельно. С помощью – хе-хе! – природного обаяния. Отныне я блокирую все твои чудеса выше третьего уровня, – сказал Гавриил с неприкрытым злорадством. – На пятьдесят лет. Может быть, хоть так ты чему-нибудь научишься. В первую секунду Азирафаэлю хотелось поспорить, но он себя отдернул. За душой у него имелся грех гораздо более тяжкий, чем тот, что вменял ему архангел, поэтому с наказанием ему пришлось быстро смириться. Прискорбно, конечно, но с этим можно жить. Главное теперь – не высовываться, не делать лишних движений. Потом Гавриил попросил доложить ему по поводу миссии. Азирафаэль вкратце объяснил про взорвавшийся поезд и про призраков, которые вознамерились мстить, выкрадывая и убивая тех, кто работает на их – предположительно – убийцу. Не сказать, что это хоть в какой-то степени заинтересовало Гавриила; он выглядел изрядно заскучавшим, но все выслушал и сказал: – Призраки – это не наша юрисдикция. – А чья? – спросил Азирафаэль. – А подумать? – ехидно парировал ему Гавриил. – Я чую, в этом городе есть темные силы. Может, демон какой. Заставь его, пусть он отправит своих дружков-призраков в Преисподнюю. Его стороне это выгоднее. Побрызгай святой водой, я не знаю. Хоть что-то полезное сделаешь. Вот, ей-Богу, такого бестолкового охотника на нечисть, как ты, еще поискать. С этими словами он исчез. Ему не очень сильно хотелось задерживаться на Земле. Азирафаэль долго смотрел на то место, где стоял архангел Гавриил, и питал чувство ни с чем несравнимого облегчения. На секунду он даже с благодарностью возвел глаза к небу, но быстро потупил взор обратно. Благодарить Богиню за то, что она оставляет его и Кроули в живых – уже явно лишнее. Надо быть скромнее. Он побрел к гостинице. Он не ругал себя за то, что сотворил чудо над Элисон и навлек на себя проблемы. Наверное, будь у него выбор, он бы снова так поступил. Он значительно упростил ей жизнь, избавив ее от этих ненужных страданий. Элисон спешила жить, поэтому очень скоро она найдет свое счастье. Чем бы оно ни было. * * * – Из-за того, что люди перестали бояться смерти, они пренебрежительно относятся к своему времени, – сказал Азирафаэль вслух. – Или нет. Скорее, они перестали верить в свою смертность. И это невероятно, потому что люди продолжают умирать. Каждый день. Кроули недоуменно свел брови. – О чем ты вообще толкуешь? Я спросил: чем ты теперь собираешься заниматься, если ты практически закрыл свое расследование? Есть у тебя какие-то планы? Азирафаэль спохватился – да, что-то он крепко задумался и совсем позабыл вопрос. Такое частенько с ним случалось, он был очень рассеянным. А рядом с Кроули – и подавно. Но он не успел ничего ответить – на улице, в нескольких кварталах от них, раздался выстрел. Сначала один и следом еще парочка.