Завтрак в Америке

Наверное, в этом и заключалась высшая несправедливость жизни – в том, что Азирафаэлю досталась гнусная часть их союза. Дьявол ведает, что он узрел и испытал, когда их души соприкоснулись; но вот лично у Кроули все было замечательно. Изумрудные луга с вкраплением синих, сиреневых цветов, мягкость овечьей шерсти, робкое тепло весеннего солнца – у Кроули все было замечательно. Умиротворенно, блаженно. До сих пор его глаза были забиты разного рода мерзостью, и этот сальный, рыхлый слой мешал разглядеть истинную красоту. Кроули ощущал ее присутствие интуитивно, он понимал, что где-то, где-то же она должна быть? – но он никогда ее не видел. Стоило ему углубить поцелуй, стоило прижаться к Азирафаэлю еще теснее, и он поймал ее. Она ускользала, не давалась ему в руки, он был не достоин ее, и все равно он завладел одним маленьким кусочком. Чем-то безмерно восхитительным, светлым. Мир за пределами гостиничного номера яростно пытался этот кусочек отнять. Было бы гораздо проще, случись это сразу. Всякий раз, чувствуя себя счастливым, Кроули интуитивно напрягался и щерился – с готовностью ждал, когда это чувство у него отнимут. Но долгое время ничего не происходило, и он расслабился. Можно сказать, он потерял сноровку – рядом с Азирафаэлем не хотелось ни думать, ни волноваться. В его голове царила эфирная легкость, и он сам ей удивлялся, когда выныривал на короткий миг из этого забытья и оглядывался вокруг. Поняв, что заморозка времени больше не работает, Кроули ограничивался объятиями. Он обвивал Азирафаэля руками, чувствовал его дыхание на своем плече и покачивался на этих волнах спокойствия, а затем нехотя обрывал все, но только потому, что в астрале снова начинались подозрительные веяния – их метафизические структуры опять осторожно перемешивались между собой, и этого нельзя было допустить. Об этом точно узнают. В конце концов, это меняло мироздание в странную сторону. Но даже чтобы осуществить что-то настолько простое и приятное, как объятия, Азирафаэля пришлось долго и терпеливо уговаривать. Ангел вернулся после «разрешения своих дел» с Элисон встревоженный, как на иголках. – Что у тебя случилось? – спросил Кроули. – Ничего, все нормально, – пробормотал Азирафаэль. Вздохнул. – Не знаю. Тяжело это все. Она стала винить себя, такие мрачные, гнетущие мысли... – Но вы поговорили? Азирафаэль промычал что-то полуутвердительное. Тогда, чтобы он не беспокоился, Кроули попытался утянуть его в объятие, но ангел его остановил. Кроули вздернул брови. – Я вот думаю, – с досадой начал Азирафаэль, глядя в сторону, – а нам вообще обязательно? В смысле, взаимодействовать, как люди? Все эти жесты и вообще... Нет, это, конечно, приятно. Я так понимаю, человеческому телу много не нужно для... кгхм, удовольствия. Но надо ли оно нам? – Почему бы и нет? Если мы все делаем, как люди, что в этом особенного? – Это особенное, – только и сказал Азирафаэль. – Нет, ангел, ты опять сакрализируешь то, что не нужно. Ты до сих пор считаешь это грехом? – Ну, я... – Просто я думаю, что это еще одно занятие, которое мы можем разделить. Мы ужинали вместе, читали книги вместе, пили вино, ходили в кинотеатр, а теперь спим на ужасных железных кроватях под вечный гам этих безработных чертей по соседству, хотя я мог бы вообще... ладно, не буду тебя изумлять шокирующими подробностями. Я к тому, что можно посмотреть на это с такой точки зрения. Кроули едва договорил – у него не было привычки объясняться с Азирафаэлем и это казалось ему неестественным, даже челюсть двигалась с трудом. Он искренне не понимал, почему это вообще нужно объяснять. Вместо продолжения он мягко поддел пальцем подбородок Азирафаэля, поворачивая к себе. Ангел слегка нахмурился. – Не делай так, – сказал он. – Как? – хитро спросил Кроули, видя, что каждое его прикосновение вызывает в Азирафаэле реакцию. Азирафаэль передернул плечами, и Кроули все-таки притянул его к себе, обнял, прижавшись к нему щекой, зарылся пальцами в его волосы. Так в его голове поселилась бездумная легкость. Азирафаэль робко сомкнул руки на его пояснице – он вел себя чрезвычайно скромно, даже когда они целовались; он лишь вцеплялся в плечи Кроули, не решаясь и как будто боясь сделать что-то свыше этого. – А может быть нам все-таки... – начал он опять. – Ангел мой, – певуче сказал Кроули. От его голоса Азирафаэль даже покраснел. – Не обманывай себя хотя бы сейчас. При таком раскладе было сложно вспоминать о существовании внешнего мира, но внешний мир уведомил о себе сам. Одним днем из Ада пришло послание – на столе вспыхнуло короткое пламя, которое ужасно перепугало Азирафаэля; ангел, конечно, решил, что все, что это однозначно конец, что сторона Кроули узнала, что его предупредили и что за ним скоро вышлют, что его непременно заберут. Мысль шла по нарастающей, все дальше и дальше уводя от реальности. Кроули едва его успокоил. Он даже показал Азирафаэлю содержимое письма (но не давал в руки сам пергамент, тот, скорее всего, опалил бы кожу), однако Азирафаэль все равно долгое время не мог взять в толк, что там велась речь вовсе не о них. Там говорилось о Джоне. О том, что вообще-то время идет, а душа этого человека по-прежнему в подвешенном состоянии. Письмо имело угрожающий характер, но Кроули просто фыркнул и уничтожил его. Он не хотел об этом думать. Ему было плевать на наказание и последствия. Еще Азирафаэль наконец рассказал о своем расследовании; прямо с начала и до конца: о встрече с Айвансом в поезде, о посещении шерифа штата, о роли Лэндерса и о том, собственно, почему Элисон во всем этом участвовала, о пожаре на железнодорожной станции, о судебных выписках и о призраках. Последнее он произнес с некоторым самодовольством, ведь «я же говорил, я же говорил тебе, что дело оккультное!» Он не знал, будут ли эти призраки и дальше продолжать свои злодеяния, но от них в любом случае нужно избавиться. И он попросил Кроули это сделать. Кроули эта просьба очень удивила. – Даже я забыл, что демоны могут управлять призраками, как ты-то об этом вспомнил? – Я пробовал, и у меня ничего не вышло, – отозвался Азирафаэль. – И я подумал, может быть, получится у тебя. Он добавил, что иногда призрачный поезд пролетает рядом со сгоревшей железнодорожной станцией. Они просидели всю ночь на скамейке возле бараков, но призраков так и не было. Тогда они решили приходить к станции каждый вечер на случай, если призраки все-таки появятся. А если нет, то, наверное, придется колесить по всей Джорджии и искать их. В этом заключалась большая проблема, потому что и Кроули, и Азирафаэлю хотелось поскорее убраться из Джорджии. Но, между тем, они и по другой причине не могли убраться из Джорджии – Кроули дожидался, пока Джон разберется со своим ограблением. Хоть Кроули и любил подобного рода развлечения, в этот раз он не лез, предоставив людям разбираться самим. В последние дни он стал реже задерживаться у Джона дома, потому что ему не терпелось вернуться к Азирафаэлю. Он очень хотел, чтобы вся история с ограблением просто подошла к концу и чтобы они все вместе отправились в Голливуд (впрочем, он еще даже не спрашивал об этом у Азирафаэля, но не сомневался, что тот теперь согласится). Однажды, пусть и с большим нежеланием, Кроули все-таки связал одно с другим и спросил у Джона: – А эти ваши робингудские замашки... хм-м, случайно никак не связаны со взрывом поезда? Джон удивленно воззрился на него. Потом, очевидно, вспомнив, что имеет дело с дьяволом, расслабился и кивнул. – Почему вы думаете, что Лэндерс виноват и должен вам всем денег? – Так это все знают, – сказал Джон. – Что он всем пытается навязать? Что команда сама довела котел до взрыва? Это неправда. Он содержит эту свою компанию, делает дороги и составы, так? – Ну. – И как ты думаешь, если он намеренно закупает дешевые материалы, все второсортное, уже по сто раз использованное, проржавевшее, он ответственен за такие вот аварии? Кроули не нашелся с ответом и просто согласился. По прошествии этих последних дней можно с уверенностью сказать: Кроули оказался тем еще заносчивым кретином. Он попался на ту же удочку, на которую неизбежно попадаются многие и многие поколения людей – он начал строить планы. Возможно, в этом было виновато его чутье; возможно, предвидение и правда было больше проклятием, чем даром. Так или иначе, Кроули постоянно кружил над будущим – разглядывал его, изучал – и совершенно забыл о настоящем. О том, что «сегодня» – это не просто день, который необходимо пережить, чтобы добраться до сверкающего, обнадеживающего «завтра». Сегодня – это день, который может перевернуть все. Кроули не вдавался в детали, он отнесся к ситуации снисходительно, с нетерпеливым ожиданием, «побыстрее бы все закончилось, и тогда...». Это было ошибкой. Он лишь полагал, что, если что-то пойдет не так, он вмешается и поможет. Укроет или отведет взгляды случайных свидетелей. Он не знал, что будет выстрел. Что будет несколько выстрелов. Что не будет ни малейшего шанса выиграть время даже с планом банка на руках. Кроули не знал, что можно в темноте попасть по убегающему человеку, еще и два раза, и каким же, черт бы его побрал, метким стрелком надо быть, чтобы такое провернуть. Ладно, Кроули быстро смекнул – каким. Ему стало известно о стрелке все, начиная с первого вздоха, заканчивая последним вскриком; собственно, этот последний вскрик Кроули ему и обеспечил. Опустевшая было после выстрелов улица начала оживляться, Кроули стремительно обогнал первых любопытствующих и, пригнувшись, побежал к Джону. Было много крови, но Джон, по крайней мере, шевелился и стонал, в отличие от парня, который бездвижимо лежал неподалеку – с раскрошенным черепом иного выбора просто нет. Кроули подхватил Джона под руки и оттащил в подворотню, куда не проникал фонарный свет. Скоро должна примчать полиция, да и охрана банка с прибывшим подкреплением – он слышал – что-то кричала ему вслед, очередная пуля срикошетила в нескольких дюймах от его сапога, так что он решил переместиться в гостиницу. Там он уложил Джона на свою кровать, на одеяле сразу расползлось пятно крови. Одна пуля задела плечо, по касательной, это был пустяк, а вот вторая влетела куда-то в правый бок, и вот оттуда шла кровь, и вот его-то Джон пытался отчаянно зажать ладонью, корчась и извиваясь от боли. Кроули торопливо заткнул это место тканью, выудил из воздуха бутылку виски – алкоголь немного притупит боль – больше он ничем не мог помочь. Он бросил Азирафаэля на улице, не предупредив, но тот должен был смекнуть, что к чему. Его помощь будет как нельзя кстати. Джон хрипло засмеялся, нарушив долгую вязкую тишину этого момента. Часть виски вылилась из его рта с кашлем. – Что смешного? – огрызнулся Кроули. – Это, по-твоему, смешно? – Да, – ответил Джон. – А, по-моему, ты и твои дружки – идиоты. – Нам просто не повезло. Бывает. В комнату наконец-то вбежал Азирафаэль, он пораженно замер на пороге. Потом, опомнившись, запер за собой дверь. Кроули процедил через зубы: «Держи, держи эту чертову тряпку», – удостоверился, что Джон держит крепко, и бросился к Азирафаэлю. Он взял ангела под локоть, перепачкав его кровью, и отвел в сторону, чтобы Джон их не услышал – хотя тому было явно не до чужих разговоров. – Я знаю, знаю, что я прошу тебя о многом, – заговорил Кроули быстро. – Но мне нужна твоя помощь. Азирафаэль шокировано обернулся к Джону, но Кроули схватил его за плечи, настойчиво поворачивая к себе. – Ты меня слышишь? Ты поможешь его исцелить? – понизив голос, спросил он. – Я сам не могу, я ведь... ты знаешь. Мы не должны вмешиваться, но... этого не должно было случиться. Правда. Они просто чертовы идиоты, они не соображали, что творили. Джон – неплохой человек. И ему нужно еще немного времени. И мне тоже. Чтобы я со всем разобрался. На лице Азирафаэля проступило испуганное выражение. Он отвел глаза. – Ангел! – Я не могу, – тихо проговорил Азирафаэль. – Почему? Что не так? Я видел, что ты его недолюбливаешь, потому что я проводил с ним... – Нет, Кроули, нет, нет. – Он как будто стыдливо стушевался. – Я правда не могу. Я... у меня стоит блок на таких чудесах. – Что? С каких пор? – Совсем недавно. Это Гавриил. Я виделся с ним, и он... – Гавриил? – прошипел Кроули. – Черт. Что? Ты виделся с Гавриилом? Почему ты мне ничего об этом не сказал? – Я не знаю, – ответил Азирафаэль с искренней растерянностью. – Я не хотел тебя беспокоить... Кроули раздраженно отпустил его и шагнул в сторону. Ладно, с этим он разберется позднее. Молчание и мнительная скрытность Азирафаэля всегда приводили к подобным результатам – неприятности разрастались, как снежный ком. В чем был смысл все «улаживать», если он продолжает недоверчиво молчать? Что теперь делать? Перенестись в больницу? И кто там Джона – итальянца! с огнестрелом! – будет лечить? Трата времени. Кроули не настолько всесилен. – Но я... я могу помочь по-другому, – сбивчиво сказал Азирафаэль. – Я изучал медицину какое-то время, анатомию, и я даже... Кроули изумленно обернулся к нему. – Только достань мне все необходимое. Бинты, спирт, нитки... И я просто сделаю все, что делают человеческие врачи. Он еще не договорил, а на тумбочке его уже дожидался хирургический набор самого лучшего врача из Атланты. Азирафаэль подошел с ним к Джону, сел у кровати. Джон почти терял сознание. Обрушил виски, так и не донеся бутылку до рта. Казалось, это причинило ему боль куда более сильную, чем пуля. Он скривил губы и упал головой на подушку. С тихим уговором Азирафаэль отцепил руки Джона от раны, чтобы осмотреть ее и ощупать. Он даже, вроде бы, просунул палец внутрь, нашел источник кровотечения. Пока что это было нестрашно – так он сказал – потому что пуля застряла там и сдавливала, мешая крови хлынуть неудержимым потоком. Но если достать пулю, то действовать придется очень быстро... Кроули наблюдал за всем этим со странным чувством фальши. Чутье еще раньше сказало ему: если Азирафаэль влезет в эту историю, случится что-то непоправимое. И что делает Азирафаэль сейчас? Очевидно. Значит, все уже кончено. Джон обречен. – Помоги мне, – позвал Азирафаэль. Пугливость, проявившаяся в нем, когда он только увидел Джона, испарилась, он был сосредоточен. – Я сейчас попробую подцепить пулю и вытащить, а ты должен взять вот эти штуки... Не особо соображая, что он делает, Кроули взял зажимы и уставился, куда показывал ему Азирафаэль. За сочащейся кровью едва можно было что-то разглядеть, Азирафаэлю пришлось направлять его подрагивающую от нервозности руку. Ангел продезинфицировал пинцет, щедро омыв его спиртом, и двумя руками протолкнул его в рану. Джон придушенно замычал в подушку от боли. Достать пулю получилось не с первой попытки, сначала она выскользнула, но у Азирафаэля все-таки вышло, и он тут же поторопил Кроули, чтобы тот зажал артерию с двух сторон. Кроули сделал все, как мог, кажется, даже хватил лишнего, но пульсация крови немного ослабла – или так ему померещилось, по крайней мере. Азирафаэль перепроверил его, отложил пинцет и принялся зашивать. – Ты когда-нибудь делал это с живыми людьми? – решился, наконец, спросить Кроули. – Нет. Не говори мне под руку. Азирафаэль долго провозился. Какие-то сложные, мудреные швы – вот что он сказал. Он морщился, отмечая те свои действия, которые ему не нравились. Потом он вдруг запаниковал, потому что он увидел, что рядом открылось новое кровотечение, что они слишком передавили артерию и теперь там истончились стенки, и весь сосуд был поврежден. Кроули отрешенно взглянул на него и подумал: а есть ли смысл ему так стараться, так переживать, если все уже давно кончено? Линейное течение времени мешает ангелу это увидеть. Но Кроули-то видел. – Энтони, – послышался слабый голос Джона. – Тони. Подойди ко мне. Я не хочу умирать, глядя в голую стену. Кроули переглянулся с Азирафаэлем, словно нуждаясь в его разрешении или черпая из него храбрость, и после поднялся, обошел кровать, опустился на пол, чтобы оказаться вровень с лицом Джона. Он двигался как будто во сне. Знал, к чему все идет, и это знание затуманивало ему голову. – Идиот, – проговорил он с презрением. Джон вяло улыбнулся побелевшими губами и протянул ему ладонь. Кроули немного заторможенно стиснул ее обеими руками. – Я ведь еще недостаточно нагрешил? – спросил Джон. – Я и без того кучу раз обещал тебе отдать душу. Забери ее, наконец. Это мое последнее слово. – Нет, – ответил Кроули. Со злости ему захотелось бросить Джона одного, наедине со смертью, просто чтобы проучить его. – Я должен быть со своим сыном. Это ведь и тебя избавит от кучи хлопот. – Со своими хлопотами я как-нибудь разберусь сам, – прошипел Кроули. – Ад – это плохое место для семейных встреч. Да и что тебе дался этот сын? Сейчас ему всего лишь восемь. Потом он вырастет, станет совсем другим человеком. Еще хуже. А ты этого даже не узнаешь. – Я все равно люблю его, кем бы он не стал. Не глупи. Кроули почувствовал, что хватка Джона начала слабеть, и на него накатило бессилие. – Подожди. Ты не можешь всю жизнь прожить в сраной Джорджии, а потом отправиться в Ад. Это не справедливо. – А мне здесь нравится, – усмехнувшись, тихо ответил Джон. Его черные, блестящие глаза вдруг замерли, и лицо стало незнакомым, неузнаваемым, чужим. Кроули несколько секунд вглядывался в него, пытаясь уловить что-то, чего уже не было, а потом уткнулся лбом в их окровавленные руки. На какой-то миг он потерялся во времени, даже забыл о присутствии Азирафаэля, который переживал о своей неудаче. Но затем он выпрямился, равнодушно щелкнул пальцами – и кровь, успевшая въесться во все поверхности и в кожу, и хирургические инструменты, и тело Джона исчезли. Все вокруг стало до тошноты чистым. * * * Из-за стены раздался галдеж железнодорожников. Скорее всего, они обсуждали уличную перестрелку – пожалуй, самое яркое событие в этом городе за последнее время. Обыденность вторглась и изничтожила всю фальшь и нереальность, которые испытывал Кроули. Все вернулось к нормальному состоянию. Вот только Азирафаэль почему-то был совершенно, до страшного бледен. – Кроули, я... – Не беспокойся, – отмахнулся тот с деланной небрежностью. – Ты ни в чем не виноват. Так бывает – это жизнь. Его слова прозвучали совсем неубедительно и жалко, и в глазах Азирафаэля промелькнуло сочувствие. Раздражившись, Кроули от него отвернулся. – Да брось, – сказал он, и собственный голос показался ему деревянным. – Не будь дураком. Нечего так драматизировать. Это же суть людей – рождение, смерть. Одно и то же, по бесконечному кругу. Понимая, что нужно заткнуться и перестать нести бессвязную ахинею, Кроули начал протирать очки о полы рубашки. В его голове уже ничего не было – ни сожалений, ни злости. Он почувствовал себя опустошенным. Возможно, ему даже отправят благодарность за отлично проделанную работу. Или пошлют его нахер за то, что он опоздал со всеми сроками. Как бы то ни было – от него наконец отстанут. И это хорошо. – Черт, – пробормотал он. – Нужно сказать Каину... то есть, ты понял – его сыну. Я забыл имя. – Хочешь, чтобы я пошел с тобой? – спросил Азирафаэль. Кроули через силу кивнул. Была уже глубокая ночь, но на той улице, где находился банк Лэндерса, по-прежнему толпился народ, и полиция уже отчаялась разогнать всех по домам. Банда грабителей в большинстве своем спаслась – три человека сбежало с приличной суммой денег на руках, двое погибло. Одного уложили точным выстрелом в голову, а второму попали в почку, он некоторое время прожил, отполз за угол соседнего здания, чтобы спрятаться, залез так далеко и надежно, что его даже не сразу обнаружили, и умер там же, в темноте, потеряв много крови. Но почему-то пулю, которой его ранили, так и не нашли. Кроули и Азирафаэль вышли к окраине города, которая уж не освещалась фонарями, и брели в кромешной темноте и в тишине. Покосившийся дом Джона серел чуть поодаль. Азирафаэль сказал, пока они не приблизились: – Я знаю, что я не вовремя, но мне кажется... мне кажется, я начал предсказывать будущее. Немного. – О, – вяло отозвался Кроули. Ему действительно было это интересно, но навалившиеся апатия и усталость глушили его чувства. – Практически каждый раз, когда ты рассказывал мне про Джона, я начинал испытывать сильную тревогу. Поначалу я думал, что это ревность. Иногда я ревновал тебя к людям, – добавил Азирафаэль неуклюже, на что Кроули лишь хмыкнул. – И ты говорил, что он тебе нравится, и вы так много времени проводили вместе... я думал, что это ревность. Но теперь я понял – вот что я чувствовал. Я переживал за тебя. Я предугадал... скорбь, которую тебе придется испытать после того, как ты его потеряешь. – Нет никакой скорби, – сказал Кроули. – Хреновый из тебя провидец. – Кроули... – Ладно. Я не намерен спорить с тобой или с твоими глупыми фантазиями обо мне... Но, вообще-то, ангел, это хорошие новости. Надо будет потом решить, что с этим делать. Дверь была заперта, но для Кроули это не представляло проблемы. Он замер на пороге, всматриваясь в обстановку дома, за мгновение ставшего ему чужим. Томас, услышав чьи-то шаги и посторонние звуки, выскочил из своей комнаты. Он тер глаза после сна и рассматривал гостей исподлобья. – Дядя Энтони, – сказал он с его обычной брезгливостью. – Что ты тут делаешь? Где отец? Азирафаэля он словно и не заметил. Кроули собирался ему ответить, но вдруг обнаружил, что не может произнести это вслух. Он даже мысленно это не формулировал, мысли едва ворочались в его голове, не складываясь ни во что конкретное – воспоминания о Джоне были смазанными и ненастоящими. И он как будто лишился голоса. По одному молчанию Томас все понял. Ему было хорошо знакомо это молчание, потому что он уже сталкивался со смертью – после гибели матери молчание надолго поселилось в стенах этого дома. Его лицо вдруг все искривилось, сморщилось, и он заплакал, согнувшись пополам от резкой боли. Кроули посмотрел на него со слабым удивлением. Он и не думал, что Томас будет горевать – он всегда был черствым и равнодушным, жестоким. А с другой стороны, даже он должен был осознавать, насколько его отец был нечеловечески добр к нему. Больше он с этой добротой, с этим жертвенным всепрощением никогда не столкнется. Азирафаэль, охваченный жалостью, шагнул к мальчику, но Кроули его остановил. – Ничем тут не поможешь, ангел. Пусть. – Ты говорил, что он Каин, что он зло во плоти, а ты посмотри, как он страдает. – Так он Каин и есть. Ты спроси, где его брат, и убедишься. Ну, давай, как в старые-добрые времена – спроси. Не хочешь? Так я и думал... Эх, ангел. Ничего ты так и не понял. Кроули уже и сам не соображал, что говорит. Забавно – он и сам так подумал – вот эта чушь выговаривалась с легкостью, а главное… главное он не смог сказать. Томас, не слушая их и не слыша, побрел в свою комнату. Он дрожал всем телом, его трясло от рыданий. Кроули запоздало прикинул, что оставлять мальчика одного в пустом доме нельзя, что нужно его куда-нибудь пристроить. Он последовал за ним в его спальню. Видимо, не отдавая себе никакого отчета, Томас лег обратно в кровать и прижал к груди что-то черное. Кроули присмотрелся – из-под рук мальчика вынырнула кошачья голова с ободранными, покрытыми лишаем ушами, с изъеденной болезнью глазом. Донеслось жалобное охрипшее мяуканье. – Что это? – спросил Кроули глупо. Он чувствовал, что ответ ему не понравится. – Это мой брат Роб, – тихо сказал Томас, шмыгая носом. – Я очистил его душу от греха убийства и теперь он совершенно невинен. Мальчик прижался лицом к грязной морде кота, баюкая его и утешаясь его присутствием. Кроули устало снял очки и потер переносицу. Он ведь знал, что ответ ему не понравится, кто его дернул спрашивать? Кот и кот, мало ли бродячих котов бегает? Дьявол, что это за безумие? Что это за чертовщина? Кроули обернулся, и его как-то по-злому насмешил ужас, застывший в глазах Азирафаэля. Он нашел неожиданное веселье, упоение в этой беспросветной тьме, в этой гадости. Он же таким и должен быть – по мнению Азирафаэля – не достойным доверия демоном, питающимся подобными страданиями, всей этой болью никчемной семьи, в которой брат убивает брата, а отец, наплевав на сына, умирает бесполезной, тупой смертью. Почему он вообще потратил на них, на этих ничтожеств, свое время? – Да-а, – протянул он с бравадой. Из глубины груди начал рваться истерический смех. – Вот такая компания у меня тут была. И я был счастлив! Смех раздирал его изнутри. Он попробовал сдержаться, чтобы не смеяться рядом с мальчиком, который только что потерял отца, даже зажал себе рот рукой, но смех все равно высвободился. Быстро поняв, что происходит, Азирафаэль схватил его за одежду и потащил на улицу – освежиться и успокоиться – но он продолжал задыхаться хохотом. Мышцы живота и челюсти стало сводить судорогой, но он все равно продолжал и не мог остановиться. Его скрутило, и он лег на землю, не устояв на ногах. Все, не было у него больше того кусочка красоты, который ему достался. Не было ничего этого. Какая уж тут красота? Мысль об этом вызвала у Кроули злорадство и ненависть к себе. Азирафаэль стоял над ним и просто ждал. Холод, идущий от земли, постепенно привел его в чувство. Отголоски смеха все еще рокотали у него в горле, но дикое веселье уже снова сменилось апатией. Кроули перекатился на спину, чувствуя, как в его волосах путаются старые веточки и жухлые листья, и уставился в не по-январски чистое, звездное небо. До полной луны было еще пару дней. – У Джона есть старший брат, – сказал он, стараясь звучать так, как будто ничего не произошло. – Был… Есть. Неважно. Он где-то неподалеку, в Джорджии. Остальные родственники мертвы, так что, наверное, надо отправить Томаса туда. – Хорошо, – отозвался Азирафаэль. Он тоже прекрасно притворялся глухим и слепым. – Если хочешь, я могу это сделать. – Не надо. Я не против съездить в соседний город. Заодно отыщем этих твоих призраков. Азирафаэль покачал головой, как бы говоря, что в данную минуту это волнует его меньше всего. Он протянул Кроули руку, и тот, опираясь на нее, поднялся. На дом была поставлена защита, чтобы к утру Томас никуда не сбежал и ничего с собой не сделал. Пришлось ставить ее совместными усилиями. Для Азирафаэля это была слишком мощная магия, а для Кроули – слишком добрая. Работало это немного сомнительно, ненадежно, но это было всего на несколько часов. Кроули не собирался оставаться в этом доме, чтобы сторожить Томаса, и тем более не собирался забирать его с собой. Он вообще не был уверен, что хочет его видеть. Когда они возвращались в гостиницу, Азирафаэль спросил: – Почему они называли тебя Энтони? – Потому что это мое имя, – просто ответил Кроули. – И как давно? – Очень давно. Я тебе не говорил, просто... как-то не было возможности представиться. – И мне... – неуверенно замешкался Азирафаэль, – и мне тоже стоит так тебя называть? Мне можно? – Конечно. Должна же быть хоть какая-то хорошая ассоциация с этим именем. В номере он опустился на свою кровать с полным осознанием, что всего час назад здесь умер Джон. Разумеется, не осталось ни следа от этого события, но осознание было острым, наполненным той же злорадностью, которая его так пьянила. Азирафаэль тоже это понял и позвал в свою постель. – И что, тебе не страшно? – устало фыркнул Кроули. – Не страшно, что, если мы забудемся хотя бы на секунду, нас обоих выследят и прикончат? – Мне уже тошно от этого страха, – сказал Азирафаэль. – Подумаю об этом, когда нас выследят. Будем решать проблемы по мере их возникновения. Просто иди ко мне. Кроули расположился рядом с ним, пристроив голову ему на плечо. Азирафаэль слегка приобнял его – от этого веяло чем-то умиротворяющим и теплым. Кроули закрыл глаза и забылся целительным сном.