Завтрак в Америке

Он снова и снова доставал письмо, разглядывал конверт невидящими глазами и бережно клал обратно. Иногда он проводил кончиками пальцев по бумаге, ощущая царапины и неровности, которые остались от пера – в этом чувствовалась резкая эмоциональность, хорошо знакомая ему, заставляющая его мечтательно и тепло улыбаться. Он знал содержимое письма практически наизусть. Он много раз перечитывал его, убеждаясь, что все происходит взаправду – и он действительно, бросив все свои дела, всю свою привычную жизнь, мчится по первому зову. Погрузившись в свои мысли, он не замечал ничего вокруг, а единственное, что давало ему какую-то связь с действительностью, была трубка, которую он периодически раскуривал. То, что происходило за окном, не представляло для него ни малейшего интереса – весь этот унылый пустынный пейзаж, выжженная солнцем земля с куцей растительностью, дряблые переходы желтовато-пыльных оттенков. Кто всерьез захочет здесь жить? После индустриального Севера, где все было в движении, в постоянном развитии, эти застывшие прерии навевали тоску, смутные ассоциации об ином – не самом лучшем – мире. Впрочем, все это было лишь фоном. Это станет неважным, когда Азирафаэль доберется до пункта назначения. В Ред-Рок он доехал к одиннадцати утра. Попрощавшись с проводником, он спрыгнул с высоких ступеней и увидел, что на этой станции вместе с ним никто не сошел. Все как будто избегало этого места, и даже поезд, едва высадив его, сразу же тронулся и начал набирать скорость, не желая задерживаться тут ни секундой больше. Было жарковато, и легкий ветер разносил песок, Азирафаэль уже чувствовал его на своих губах. Он коснулся письма в своем кармане и сделал шаг вперед. Ред-рок – маленькое поселение на двадцать домов – казался безжизненным. Только на веранде одного деревянного дома безразлично покачивался в кресле старик, Пятый. Азирафаэль остановился напротив него, снял шляпу и поздоровался. Он хотел спросить, есть ли тут в округе кто-нибудь с машиной, кто мог бы – разумеется, небесплатно – подвезти его, но Пятый не ответил даже на приветствие, нарочито уставившись в сторону и всем своим видом выказывая гордое недружелюбие. В принципе, это было понятно. Чужаков мало где любили, а здесь, в замкнутом на себе городе, Азирафаэль как-то совсем невыгодно выделялся. Словно был с другой планеты. Азирафаэль отправился вдоль главной улицы и обнаружил открытый салун. Несмотря на то, что день был в самом разгаре, оттуда доносились пьяный шум и веселье. Наверное, Ред-Рок был полон безработных и всяких ковбоев, фермеров, перебивающихся от сезона к сезону. Азирафаэль решился зайти туда. Внутри он застал четверых – они и создавали весь этот гам, – сидевших за карточным столом за неудачной, впрочем, партией. Первый, склонив голову на грудь, спал, Второй был занят обедом – коркой хлеба он вытирал соус со стенок тарелки, – только Третий и Четвертый сидели с картами, но и у них что-то разладилось: когда Азирафаэль зашел, Третий над чем-то хохотал, а Четвертый, явно почувствовавший себя оскорбленным шуткой, стукнул кулаком по столешнице. Задребезжали стаканы. Первый поднял голову, осоловело хлопая глазами. Он-то и заметил в дверях Азирафаэля. – О, дядя, чего тут забыл? – спросил он с зевком. Третий и Четвертый обернулись на незваного гостя. Второй так и продолжил флегматично поглощать еду. – Добрый день, – вежливо проговорил Азирафаэль. – Мне нужен кто-нибудь, кто подвезет меня до соседней фермы, она всего в сорока километрах езды отсюда. Я покрою все расходы, в том числе, на обратную дорогу. – Ферма? Зачем тебе туда понадобилось? – спросил Четвертый. Он зыркнул исподлобья, его глаза засверкали чем-то злым. Видимо, он тоже не любил посторонних в своем городе. У Азирафаэля не было намерения умасливать каждого встречного, но он ощущал себя не в своей тарелке от такого пристального разглядывания, от неприкрытого желания послать его куда подальше. – Там живет мой знакомый, я лишь приехал к нему в гости. Вы, наверное, должны его знать, потому что он частенько сюда заезжает. Это Кроули. Энтони Кроули. – Ага, знаем такого, – ответил Четвертый и сплюнул на пол, демонстрируя свое отношение к этому. Азирафаэль уставился на него с растерянностью и легкой брезгливостью. Он уже подумывал уйти отсюда и поискать машину самостоятельно, но вдруг оживился Третий: – Это что за знакомый такой? Родственник? Или – хе-хе! – любовник? Его вопрос вызвал смех у Второго, и тот едва не поперхнулся куском хлеба. Четвертый тоже немного оскалился. Азирафаэль поджал губы и ответил ожесточенно: – Мы служили вместе. Воевали во Франции. Он мой старый боевой товарищ. Конечно, он не производил впечатление человека, побывавшего в бою. Он прекрасно это понимал, но ему было плевать, что о нем думали. Гораздо важнее было то, что эти четверо не уважали и Кроули тоже. Это уже выводило Азирафаэля из себя. В «любовнике», на взгляд Азирафаэля, не было ничего дурного. Однако они не смеют говорить о Кроули в таком презрительном тоне. – Одно другому не мешает, – заявил Третий нахально. – Может быть, даже способствует. Уж я знаю – скверные условия, медсестричек на всех не хватает. А тут – ба! – верный друг. Прежде чем разгневанный Азирафаэль успел что-то ему возразить, вмешался Первый: – Я не хочу продолжать слушать ваш бессмысленный спор, поэтому... я тебя подвезу. У меня есть машина. После этих слов Третий с Четвертым странно и обеспокоенно переглянулись, а потом Третий, сидевший ближе, ткнул Первого локтем в бок. «Да мне плевать, – ответил тот, поднимаясь и бряцая в кармане ключами. – Какая, нахер, разница? Вы мне надоели». Азирафаэль, решивший не усугублять конфликт, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Эти неприятные молодые люди тоже станут фоном и растворятся в пыльной желтизне Дикого Запада, когда он встретится с Кроули. Он проделал такой большой путь, чтобы увидеться с ним, пересек практически всю Америку, ему не испортят настроение какие-то ублюдки, у которых самое большое развлечение из всех – это зубоскалить и потягивать виски. Первый отправился на выход и поманил Азирафаэля за собой. Через несколько домов от салуна стоял его черный форд. Первый дозаправил его, пригласил Азирафаэля на пассажирское сиденье и спросил, заводя двигатель: – А чего это он сам тебя не встречает? Или не знает, что ты приехал? Это прозвучало без наглого вызова – в отличие от всего, что говорили его приятели – поэтому Азирафаэль немного смягчился и сказал: – Не знает. Хочу сделать ему сюрприз. Мы не виделись с самой войны, только переписывались. Первый протянул равнодушное «а-а-а» и больше ничем не интересовался, уныло уставившись в лобовое стекло. Азирафаэля эта короткая беседа вполне удовлетворила, и негодование, накрывшее его в салуне, практически улетучилось. На его место пришло предвкушение. Дорога была недолгой, но неудобной для проезда, и форд мотало из стороны в сторону; Азирафаэль лишь покрепче прижимал к себе свой чемодан. Чуть меньше, чем через час, Первый притормозил у изгороди, охватывающей небольшую территорию фермы, и высадил Азирафаэля. Тот заплатил ему двадцать с лишним долларов, что было довольно щедро, но Первый лишь удивленно приподнял брови, взял деньги и уехал. Пока Азирафаэль преодолевал расстояние до дома, он думал о моменте их с Кроули встречи. И об их расставании далеких два года назад. Азирафаэль тогда полагал – вот сейчас они разъедутся в разные стороны и забудут друг о друге. Нет, сам он не планировал забывать о Кроули, он, скорее, боялся, что тот забудет о нем, углубившись в свои дела, в свою жизнь, далекую от него, совершенно чужую. Но Кроули всегда старательно отвечал на письма. Присылал вдогонку еще парочку, отправлял посылки к Рождеству. Он был словоохотливым, остроумным, язвительным, участливым – он раскрывался все больше, приятно дополняя тот образ, который сложился о нем за недолгое время службы. Азирафаэль всегда с замиранием вскрывал очередной конверт. Однако в последние месяцы настроение писем начало меняться. Они стали поскучневшими, удрученными, слишком краткими; потом Кроули объяснился, сказав, что в городе он одинок, все местные враждебны к нему и ему банально не с кем поговорить. Когда Азирафаэль читал об этом, у него сжималось сердце, и он решил – ему непременно нужно приехать. Приехать и увезти Кроули к себе, в Нью-Йорк. Ферму можно продать, не будет же Кроули торчать на ней всю жизнь, до самой старости? Сейчас он молод, а лет через тридцать он уже перестанет с ней справляться. Азирафаэль не знал, получится ли упросить на такое, это было лишь его глупыми мечтами, он надеялся хотя бы поднять настроение своим визитом. Еще издали он заметил, что входная дверь приоткрыта и с тихим скрипом покачивается от порывов ветра. В этот момент Азирафаэль впервые ощутил, что что-то не так. Он постучался в дверь, позвал – ответа не было. Он осторожно зашел внутрь, в прихожую, свернул в гостиную. В воздухе меланхолично витала пыль. Он позвал еще пару раз и услышал бессильную дрожь в собственном голосе. Он поднялся даже в спальню. На тумбочке возле кровати он обнаружил стопку своих писем, бережно перевязанных тонкой веревкой. На заднем дворе тоже было пусто. Из загона для скота не доносилось никаких звуков, кроме резкого жужжания мух, и Азирафаэль поостерегся туда подходить. Кроули тут не было. Судя по слою пыли на полках и по пушку плесени на грязных тарелках, его не было уже очень давно, но при этом все оставлено в таком виде, как будто он только что отошел и скоро вернется. Это не предвещало ничего хорошего. Азирафаэль не рассчитывал возвращаться в Ред-Рок до самого своего отъезда, но именно там он мог узнать, куда подевался Кроули. Необходимо было спросить у шерифа или у кого-нибудь... Азирафаэль вспомнил странную реакцию тех четверых, когда он сказал, что собирается к Кроули. Они и впрямь его недолюбливали. И они что-то скрывали. С небольшими угрызениями совести Азирафаэль взял пикап Кроули, припаркованный неподалеку от дома. Наверное, Кроули не имел бы ничего против, но Азирафаэль все равно какое-то время не мог решиться. Он отправился прямиком к шерифу. Вид пикапа заставлял жителей Ред-Рока останавливаться и провожать его недобрым взглядом. Азирафаэль старался не обращать ни на кого внимание и давил в себе зреющее плохое предчувствие. Без преступников и дебоширов полицейский участок пустовал, и Азирафаэль обнаружил шерифа, Шестого, в незапертой клетке, где тот преспокойно дремал, надвинув шляпу на глаза. Азирафаэль гулко постучал по прутьям клетки, чтобы разбудить его. Шестой долго не мог понять, что от него хотят, или же прикидывался непонимающим, а потом заявил, что ничего не знает о местонахождении Кроули. – Как это? – спросил Азирафаэль, негодуя. – Пропадает один из ваших горожан и вам плевать? Шестой покосился на него с кривой ухмылкой, поправил на груди потускневший значок. Его лицо вытянулось в глумливое выражение – он безмолвно просил денег за информацию, намекал на это всеми силами, округлял глаза, но Азирафаэль не собирался давать ему ни цента. Подобное поведение вызывало отвращение; весь этот город был противен Азирафаэлю, и как только он представлял жизнь Кроули здесь, на него накатывала тоска. Почему Кроули оставался здесь? Попроси он, и Азирафаэль бы поселил его у себя, нашел бы ему работу. Неужели он сомневался в их дружбе? Или он сам не хотел для себя спасения? Азирафаэль в гневе выскочил из участка под палящее солнце. В пикап уже лезли местные, ищущие, чем бы разжиться. Азирафаэль разогнал их гневным выкриком. Возле салуна ему снова встретились Третий и Четвертый. Четвертый, злобно сжав зубы, вонзал острие лопаты в землю – как оказалось, пытался прикончить ужа, вылезшего из-под деревянной веранды. С нескольких попыток его затея увенчалась успехом, и теперь голова змейки валялась, вперемешку с кровью и налипшим песком, отдельно от тела. Третий наблюдал за своим приятелем и смеялся, а затем, увидев Азирафаэля, радостно завопил: – О, дядя, быстро же ты вернулся! Не удовлетворил тебя твой дружок? Я так и думал. Я тебе так скажу: с девкой всяко лучше. Поверь мне, ведь я перетрахал их всех. Азирафаэль прошел мимо него, ни на миллиметр не повернув к нему голову. Он вошел внутрь – за тем же столом по-прежнему сидел Второй и что-то ел – и отправился к барной стойке, за которой маячил юноша, Седьмой. Седьмой был ожесточенный. Видел, что к нему идут, и упорно смотрел в сторону, яростно тер стаканы посеревшим полотенцем. – Ты знаешь Энтони Кроули? – спросил Азирафаэль. – Да. Естественно! – дождавшись, что к нему обратились, ответил Седьмой. – А как же – постоянный клиент! Всегда за стойкой, всегда один и то же виски. Я знал, что кто-нибудь за ним придет. Я говорил. Но разве меня кто-нибудь слушал? Он вдруг зло засмеялся. – Где он? – нетерпеливо спросил Азирафаэль. – О, они думали, что им все сойдет с рук. Думали, что они здесь самые крутые, что они управляют всем городом, – внезапно рассвирепев, проговорил Седьмой. – Подкупили шерифа, чтобы тот молчал. А шериф наш, тот еще хапуга – получает больше всех и все равно берет, берет, берет, и ему все мало. Хорошо устроился. Мне бы такую должность. Бессмысленная болтовня. Азирафаэль не выдержал, перевалился через стойку, схватил Седьмого за одежду и притянул к себе. Похоже, в этом городе все понимали только язык насилия, на котором Азирафаэль совсем немного, но умел говорить. Вынужден был говорить. – Что они сделали с Кроули? – прорычал он. Плохое предчувствие сжало ему горло. – Так ведь убили! – заорал Седьмой, ничуть не испугавшись такого обращения. – Он их всегда бесил. Не такой, как все. Особенный. Ходит, как собака понурая. То ему не нравится, это ему не нравится. Однажды им надоело, они просто напились, поехали к нему и убили. Колотили ногами, пока не выбили всю дурь. Хвастались тут наперебой два дня кряду, хотели показать, что главные. Ну и кто теперь главный, а? Азирафаэль оцепенел. Минуту он еще вглядывался в лицо Седьмому, совершенно довольному своим доносом, а потом отпустил его. – Кто конкретно это сделал? – спросил Азирафаэль глухо. – Да вон те двое, – ответил Седьмой, кивнув на выход. Имея в виду Третьего и Четвертого. В груди и в животе все заболело от скорби. Азирафаэль не мог поверить в происходящее. Он так надеялся снова увидеть Кроули, думал о нем постоянно, перечитывал его письма. Пересек всю Америку ради него. Каким зверьем нужно быть, чтобы так просто, по пьяному веселью убить человека? Но скорбь быстро сменилась яростью. То есть они, убийцы, стояли в нескольких шагах от него и смеялись как ни в чем не бывало? Над ерундой, над своей обычной жестокостью? Азирафаэль впервые чувствовал такую злость, до пелены перед глазами, до того, что руки непроизвольно сжимались в кулаки. – У тебя есть ружье? – спросил он бесцветным голосом. – Конечно, – с готовностью ответил Седьмой. Азирафаэль даже не ощутил веса оружия в руках. В его голове практически не было мыслей. Только на короткий миг он сунул руку в карман пиджака, вновь нащупывая последнее письмо его друга. Письмо, в котором тот жаловался на тоску и паранойю. Когда он вышел из салуна, Третий крикнул ему: – О, папаша, взялся за ствол? Кое-что компенсируешь? Черное дуло ружья у самой переносицы нисколько его не смутило. Он продолжал нагло ухмыляться, его лицо застыло в этой гримасе, стало землистым. Глаза засверкали, и он оскалился, демонстрируя клыки. Четвертый с живым интересом наблюдал за этой сценой, оперевшись на лопату. Стало еще жарче, Азирафаэль стискивал ружье в повлажневших от пота ладонях. Где-то вдали прогремел, разряжая духоту, гром. – Ты не убьешь меня, ведь правда? – засмеялся Третий. – Ты ведь хочешь большего. Сам подумай: кто ты теперь без меня? Что ты теперь? Зажмурившись, Азирафаэль выстрелил. * * * Он в изумлении распахнул глаза, начал хватать ртом воздух. Долгое время он дезориентировано шарил по сторонам, не понимая, что случилось. Вместо жесткой земли он лежал на кровати, укрытый тонким одеялом. Над ним был потолок – знакомый потолок, все трещинки и неровности которого он изучил вдоль и поперек, когда... Как, черт его возьми, он снова оказался в Стейтсборо, в гостинице миссис Харрис? – О, ангел, ты наконец-то проснулся. От этого голоса... Боже. Он еле пришел в себя, в голове еще царил сумбур; последнее, что он помнил, было разбитое окно поезда, потом только мрак. В груди еще зрела волна паники, хотелось куда-то бежать, от чего-то спасаться, где-то прятаться, но он уже был в безопасности, мало-помалу он осознал это, так что волна постепенно затихла. Судя по холодной серости в комнате, было утро. Январское утро в Джорджии. Преодолевая навалившуюся тяжесть, Азирафаэль поднялся на локтях. Кроули сидел в кресле рядом со столом и улыбался неуверенно, одним уголком рта. Он словно не понимал, как себя вести – то ли кинуться к ангелу, то ли не беспокоить его – поэтому замер на месте, машинально катая по деревянной столешнице какой-то маленький металлический предмет, вроде монетки, но гораздо меньше. – Что... было?.. – спросил Азирафаэль. Голосовые связки его не слушались, и его вопрос был похож, скорее, на бессвязный хрип. – Я думал, ты мне объяснишь, – сказал Кроули. Опомнившись, он накрыл свой металлический предмет ладонью, сгреб его и засунул в нагрудный карман рубашки. – Это же ты был... где-то. То есть... твое тело осталось, я перенес тебя сюда (я больше не знал куда), иногда тебя лихорадило, и я... – смутившись, он замолчал. – И ты ухаживал за мной? – закончил за него Азирафаэль. Каждая частичка его тела ныла, и тем не менее он почувствовал прилив нежности, с которым мало что сравнится. Он не мог представить Кроули, всегда такого непримиримого и насмешливого, сидящим рядом с ним, успокаивающим его лихорадку сподручными, человеческими способами, потому что он, демон, не умел лечить магией. Но это явно будет одной из тех фантазий, которую непременно следует в подробностях оживить, чтобы каждый раз наслаждаться ее томительной нереалистичностью. – Нет, конечно, – поспешил заверить его Кроули. Он старался звучать очень пренебрежительно. – Я просто... ну, сбивал жар. Стер с тебя всю кровь, ведь – знаешь что? – когда кровь засыхает на коже, это не очень приятно. Я подумал, ты проснешься, и тебе будет не очень приятно. Я на самом деле... нгхм, я не знал, проснешься ли ты вообще. Я подумал, наверное, ты должен решить все свои проблемы, и тогда ты вернешься. И, видимо... ты их решил. Азирафаэль устало прикрыл веки. Должно быть, Кроули здорово перепугался, если даже не кричит на него сейчас. Когда он волнуется, он начинает кричать и обвинять – это единственный доступный ему способ сбросить лишний пар. Но, похоже, он действительно испытал сильный страх и теперь был просто рад, что все закончилось. – Ты был в отключке дней пять, – вот что он сказал. – И только последние сутки ты спал спокойно. Что с тобой случилось? Это будет сложно объяснить. Перед глазами стояли жуткие тени, подбирающиеся все ближе. В поезде с ним что-то произошло. Не заточение, а... эти призраки выпотрошили его душу. Поняв, что он не собирается им помогать, они залезли в такие глубины его подсознания, куда самому Азирафаэлю в жизни не добраться, и вытащили оттуда все самое черное, порочное, скверное. Заставили смотреть, задыхаться в этом. Хотели уничтожить его. Очередное Personne ne l'aura. Ему пришлось спасаться и исцелять себя. – Решал проблемы, – коротко ответил Азирафаэль и сел на кровати. Понемногу он чувствовал отголоски своего «решения». Все ощущалось совсем по-другому – легче, свободнее. Страх исчез, и его заменила обычная предусмотрительность. Азирафаэль не будет кидаться в омут с головой – чтобы не навредить ни себе, ни Кроули, благоразумие его пока не оставило – да и никакого омута уже, в сущности, не было. Не было бездны с темной водой и корочкой тонкого льда над ней, в которой что-то страшное грозилось его схватить и утащить. – Если ты не против, я бы предпочел больше не приближаться к этим призракам, – добавил он на всякий случай. – О, забудь о них. Я все сделал, – проговорил Кроули не без самолюбования. На удивленный и неверящий взгляд Азирафаэля он добавил: – На самом деле, это рутинная процедура. Но за это время – а с аварии уже прошло полгода – призраки стали гораздо могущественнее. Один я бы с ними не справился. В моменты ясности, когда ты не... когда мне можно было не сидеть с тобой, я писал в Ад. Долго спорил с бюрократами. Эти идиоты жаловались, что я их достал, обращаюсь к ним по малейшему поводу, не хотели помогать. Я говорю, вы, кретины, у нас тут тридцать неучтенных душ преспокойно гуляет среди живых вместо того, чтобы гореть в огне. Это так вы обращаетесь с должниками? Вы за них уже будете не передо мной отчитываться, а перед... Они мигом все просекли. Дали мне чуть больше полномочий. Я пошел на станцию, и мне сразу повезло. Мне кажется, призраки кружили тут потому, что искали тебя, но не могли найти; тело-то твое было, а ты сам – нет... О, и они вроде как пытались меня затащить к себе, но я не дался. Показывали... всякое. Я их заарканил и увел в Ад. – Увел? – переспросил Азирафаэль. – Прямо как... – Да, стал их пастырем в самом богохульном значении этого слова, – развязно хмыкнул Кроули. – Поэтому мне снились ковбойские сны. Метод никогда не врет. Он растекся в кресле, закинув колено на один из подлокотников. Азирафаэль внимательно его разглядывал, пытаясь запомнить его самодовольный образ с такой тщательностью, как будто скоро лишится этого. Нет, теперь он не намеревался лишаться этого никогда. – Понравилось? – поинтересовался ангел невзначай. – Понравилось ли мне отводить существ, которые причинили тебе боль, в жерло вулкана, на вечные пытки? Да, думаю, понравилось, – с ложной скромностью ответил Кроули. Его глаза на секунду сверкнули чем-то хищным. – Я тогда подумал, что это должно помочь тебе, но ты пролежал в лихорадке еще один день. Так что, наверное, ты выбирался сам, без моей помощи. Азирафаэль лишь покачал головой, искренне не зная, так ли это. Он ничего не помнил. – Может быть, я что-то говорил, пока был в лихорадке? – спросил он. – Нет, – быстро ответил Кроули. Даже слишком быстро. – Ничего. Ну, я не смог ничего разобрать, по крайней мере... Вот что я думаю. Если бы это был футбольный матч, – тут же ловко переменил он тему, – между жадными магнатами и мстящим профсоюзом, жадные магнаты вели бы в счете. Может быть даже с большим отрывом. Из-за скупости и экономии погибли люди, – он начал загибать пальцы. – Потом погибло еще немного людей, которые были всего лишь запуганной частью системы (я полагаю, когда ты стоишь перед выбором совершить зло, скрывая чужое преступление, или лишиться работы, а то и жизни, выбор перестает существовать как таковой). Правосудия нет. Справедливости нет. Все мерзавцы (или, по крайней мере, их подавляющее большинство) живут и здравствуют. Хотя слыхал, что Робины Гуды, ограбившие Лэндерса, все-таки перемахнули через границу с Мексикой и живут там припеваючи. Какой вывод можно сделать из этого всего? – Я не знаю. Какой? – осторожно спросил Азирафаэль. – Жизнь идет своим чередом. Я бы очень удивился, если бы все получили по заслугам. И если бы хоть кто-то подвел какие-то итоги для себя. Например, думаешь, Лэндерс станет лучше вести себя со своими работниками? Как бы не так. Впрочем! Вопреки его зверскому равнодушию, его железнодорожники живут в этой гостинице, как на курорте, но, конечно, их веселье пойдет в общий счет Там. Все отправятся в Ад, все без исключения. Я лично поспособствую. Как же они мне надоели за все эти дни, ты бы знал… Азирафаэль промолчал. Слова Кроули и их угнетающий смысл не желали укладываться у него в голове, поэтому он безжизненно уставился в пол. Голова все еще была тяжелой, но он заставлял себя оставаться в сознании, потому что – на самом деле – он был очень, просто немыслимо счастлив сидеть в одной комнате с Кроули и разговаривать с ним. Казалось, прошла вечность после того, как они разговаривали в последний раз. И в этой вечности таилось нечто такое, что Азирафаэлю очень хотелось поведать, какие-то хорошие новости, но он не мог их сформулировать. Просто знал, что теперь все будет по-другому. Получше. Попытка подняться и встать на ноги не увенчалась успехом. Истощенные за пять дней мышцы едва двигались, все конечности дрожали, даже невозможно было сжать ладонь в кулак. Азирафаэль рухнул на постель, так толком и не выпрямившись. Остаток его магических способностей пошел на то, чтобы убрать слабость. Но сил у него так и не появилось. Кроули наблюдал за ним несколько отрешенно, подперев голову рукой, и все еще как будто не знал, требуется ли его помощь или нет, а потом сказал: – Давай я принесу тебе что-нибудь поесть. Думаю, ты не откажешься от своей излюбленной яичницы с помидорами и беконом. – Не откажусь, но… Я не хочу, чтобы ты уходил, – не глядя на него, сказал Азирафаэль. Эти слова дались ему с трудом. – Ангел, – снисходительно протянул Кроули. Возможно, сказанное его немного тронуло. – У меня-то не было милых бесед с Гавриилом и способностей меня никто не лишал. Он щелкнул пальцами и на столе рядом с ним появились тарелка со свежеприготовленной яичницей и чашка кофе, которые были свистнуты – по крайней мере, демон на это надеялся – из-под носа у дико изголодавшегося железнодорожника. Тарелка была передана лично в руки с таким пафосным объявлением, что, дескать, «завтрак не просто в Америке, но еще и в постели». – Ну, если такая у тебя фантазия, – пожал плечами Азирафаэль. – Таскать еду умирающему. – Да ты не умираешь, – отмахнулся Кроули. – Видел бы ты себя еще сутки назад. Сейчас ты выглядишь просто отлично! Так что скоро семантическая составляющая «постели» изменится на противоположную. Постель не умирающего, но берущего от жизни все. Азирафаэль задумался. – Это флирт? – уточнил он чуть погодя. – Да, – с удовольствием признал Кроули. Аппетита почему-то не было. Азирафаэль требовательно расковырял яичницу, выудил оттуда всю скорлупу, принюхался к кофе, решил, что он сделан из плохих зерен, и отставил на тумбочку рядом с кроватью. – Знаешь, что я подумал? – вздохнул он. – Я бы не раскрыл свое дело без тебя. Ты нашел важные документы, а потом еще и от призраков избавился. Можно было спокойно, в рамках Соглашения, попросить тебя разузнать про эти исчезновения и самому никуда не ехать. От меня тут совершенно никакого проку. Только влип в лишние неприятности. Кроули цокнул на него. – Так ты и не уловил сути, ангел. Это же абсурдистское расследование. Оно складывается только при определенных обстоятельствах. Поменяй хоть одну мелочь и все рухнет… Вот какой же я все-таки великодушный! – воскликнул он внезапно. – Объясняю тебе это все, а мог бы сказать: «вот ви-и-идишь, а ты не хотел мою помощь, сказал мне, мол, я попросил, ну я же ни к чему не принуждаю». – Он немного погримасничал. – Я все помню, ты думаешь, я не помню? Где мой извинительный танец? Азирафаэль поджал губы, пряча улыбку. Нет, конечно, он бы мог извиниться за то происшествие по пути в Атланту. Но, поскольку от него этого ждали, он не станет этого делать. – Это не тянет на извинительный танец, – заявил он. С тем, как за последнее время изменились их отношения, извинительные танцы приобретут какой-то иной подтекст – так ему подумалось. Мысль была смущающей. Кроули снова цокнул. – Я не забуду, даже не рассчитывай. Ты теперь мой должник… Я смотрю, ты ничего не ешь, – сказал он, кивнув на тарелку. – Тебе нужно отдохнуть. Нормально. И мне, кстати, тоже. Я не спал уже... вернее, пока я сидел с тобой, я случайно заснул, но мне привиделся кошмар. Якобы за мной пришли какие-то деревенщины, жаждали моей смерти. И что бы это значило? Наступил короткий момент замешательства. На своей кровати Кроули отказался спать – по хорошо известным причинам. На кровати Азирафаэля... тоже отказался. Он отмахнулся, сказав, что ему удобно и в кресле и нечего его так допекать. Он вообще намеренно держался поодаль, давая Азирафаэлю возможность восстановиться без лишних... волнений. И вместо того, чтобы придерживаться этой линии, он вытянул ноги над подлокотником и, пристраивая затылок, выгнул шею, на которую Азирафаэль сразу же перевел пытливый (и уже, конечно, гораздо более выздоровевший и ясный) взгляд. – Чтоб ты знал, – назидательно произнес Кроули напоследок, – все-таки я честное и бларо... браг... благородное существо. Тьфу ты, язык заплелся. Просидев в одиночестве почти неделю, он все никак не мог наговориться. Но Азирафаэль был не против. – Что ты натворил? – мнительно спросил ангел. – Вернул машину Лэндерсу. Правда, заднее сиденье там разодрано. Царапины на крыльях... Да и колесо отвалилось... Но оцени размах! Порыв благородной души! А потом... потом мы вернемся в Европу, я поищу себе другой хороший автомобиль. Не французский, ни в коем случае. – Я не буду с тобой кататься, – пробубнил Азирафаэль, укладываясь поудобнее и накрывая плечи одеялом. – Посмотрим, – хмыкнул Кроули. – А... мы все еще про автомобиль говорим?