Завтрак в Америке

Было решено разъехаться. Решение это ощущалось чем-то неправильным, но необходимым. Чем дольше они находились друг с другом, тем больше была вероятность, что их обнаружат. И, раз общих дел теперь нет, нужно разъехаться, не дожидаясь небесной кары. Или не совсем небесной. Они и так слишком много времени провели вместе, а тут еще странные колебания в астрале... словом, обстоятельства складывались не в их пользу. Однако с каждым разом находились все более и более сомнительные и нелепые причины, чтобы отложить расставание, передвинуть его срок чуть подальше. Сначала Азирафаэль жаловался, что до сих пор плохо себя чувствует – внешне это никак не проявлялось, порой он был даже слишком весел, но он же ангел и не будет врать, правильно? Кроули ему вполне верил. Затем из гостиницы схлынул поток железнодорожников и стало так приятно сидеть в тишине, что не хотелось уезжать, не посидев в тишине хотя бы вечер. От того, что железнодорожники съехали и, соответственно, перестали платить за комнаты, миссис Харрис наябедничала, что теперь ей не на что будет жить, что зимние месяцы – несезонные и к ней до самого лета не приедут постояльцы, и пришлось остаться, только чтобы отдавать ей деньги (Кроули из принципа выуживал пачки долларов из каких-то дальних счетов Лэндерса, таким образом уравновешивая благородную цель своими коварными манипуляциями). После того, как они обеспечили миссис Харрис накоплениями на безбедную весну, уже к середине января, неожиданно похолодало и пошел снег; для этих мест было даже слишком много снега, по щиколотку; при таком запоздалом рождественском настроении уезжать было как-то особенно жалко. Джорджия мгновенно перестала быть дурацкой и надоедающей, и никто не хотел ее покидать, вдруг решив, что тут не так уж плохо. Кроули даже затянул пространную тираду о каком-то слепом пророке родом отсюда, которому, впрочем, на долгий срок запретили сюда въезжать и он от этого огорчался, и добавил, что, возможно, когда они уедут, им тоже станет огорчительно. Азирафаэль долго не мог взять в толк, о каком пророке он говорит, а потом сказал: – Милый, мне кажется, ты снова перепутал настоящее с будущим. Кроули поразмыслил и воскликнул: – Точно, ты прав! То-то я смотрю, пророк чернокожий, а слушают его как будто наравне с белыми. Да, тут для этого пока рановато. Но для соблюдения приличий было заранее оговорено, что Кроули уедет в Европу; Америка его окончательно доконала. Когда-нибудь – лет эдак через сорок – он вернется и посетит, может быть, Новый Орлеан. Теперь же ему хотелось отправиться как можно дальше. Азирафаэль, между тем, сомневался – возвращаться ему или же попробовать изучить и освоить другие штаты. – Ты меня удивляешь, – сказал Кроули. – А как же твой книжный? – Я хочу поискать еще какую-нибудь оккультную историю, пока я на кураже, – заявил Азирафаэль. – А то я думаю, что если окажусь в Лондоне, то застряну там на долгие годы. Книжный никуда не денется. Пару раз в него уже пытались вломиться, но там стоит такая сильная охранная магия, что воров просто отбросило на добрые пятнадцать футов. – А эта магия не рассеялась из-за того, что Гавриил лишил тебя способностей? – уточнил Кроули. Азирафаэль крепко задумался над этим вопросом и, возможно, даже слегка запаниковал. Неделя притворного недомогания сменилась неделей написания отчета про исчезновение людей в Джорджии. Азирафаэль долго раздумывал, что бы ему такого написать, чтобы вместить все, чтобы изложить про Элисон и про то, что он истинно с разведывательными целями имел недопустимый физический контакт и что применил магию выше четвертого уровня тоже исключительно из благих побуждений и вообще ему это все ужасно мучительно и он раскаивается. Документец этот мог бы потом, при апелляции, здорово сыграть ему на руку. Он надеялся вернуть себе чудеса раньше, чем через пятьдесят лет. Без них он чувствовал себя сконфуженно и неполноценно. Однако написание отчета тормозилось тем, что Кроули любил садиться на столе рядом с его ценной бумажкой, закидывать одну ногу на другую и глумливо подсказывать, что и где ввернуть. Он оказался мастером пошлых и совершенно безвкусных зарисовок. – Давай вот так, – декларировал он воодушевленно. – «В тот самый миг, когда я был близок к разгадке, дочь подозреваемого Э. Лэндерса (тоже Э. Лэндерс) заподозрила меня в шпионаже. Воспользовавшись этим, она вероломно скомпрометировала меня – на Рождество, в святой день! (подчеркни два раза). Она наступала на меня до тех пор, пока я не уткнулся лопатками в стену. Она схватила меня! (почему ты не записываешь?). Так вот, она схватила меня, и мое сердце невольно затрепетало и на одно сладострастное мгновение поддалось греху разврата, но тут же – тоже подчеркни – целомудренно дернулось с отвращением к блуду…» – Не было такого! – каждый раз вскрикивал Азирафаэль в негодовании. – Да какая разница? – хмыкал Кроули. – Если там такого не будет, то они и читать не станут, а тебе ведь нужно, чтобы непременно прочли! Я представляю, как Гавриил, Михаил и вся эта братия держат твой отчет и, затаив дыхание, читают. И морщатся! Но все равно продолжают читать. Итак, пиши. «Ее руки жадно исследовали мое тело…» – Ох, Господь, за что ты меня так наказываешь? – Азирафаэль обреченно откидывался на спинку кресла и вздыхал. – Ты ведь будешь дразнить меня этим еще лет тридцать как минимум? – Может, и все сто! Я еще не решил. Пиши-пиши, не отвлекайся. После отправки отчета они подыскивали себе подходящее занятие и присоединились к местным поборникам трезвости; для Азирафаэля это было делом привычки, оставшейся после знакомства с Элисон, а Кроули веселила едкая ирония и лицемерие происходящего. Демон часто ставил палки в колеса движению, а, когда ему надоедало, то помогал, но от его помощи, опять же, было больше вреда, чем пользы. Вечерами он по обыкновению и для подчеркивания этой иронии предлагал выпить, но не настаивал – причин быть пьяным он не видел. Больше резонов, почему этого делать не стоило. За это время Лэндерс с семьей покинули город. Развороченный пежо Лэндерс оставил в Стейтсборо, как бы на свалке, на отшибе Джорджии, но кто-то из местных его подлатал, приделал колесо обратно, закрасил царапины (немного другой по оттенку краской) и поменял кожу на сиденьях. Так и катался. Азирафаэль, встречая эту машинку по дороге к забегаловке, провожал ее немного тоскующим взглядом. – Роскошный, красивый автомобиль. Очень статный. Мне нравится его бирюзовый цвет. Я бы приобрел его себе хотя бы для светскости. – Приобрел, чтобы он простаивал в гараже? – усмехнулся Кроули. – Ты же не любишь ездить. – Я думаю, даже в недвижимой машине можно найти чем заняться, – ответил Азирафаэль. Кроули мгновенно вспыхнул. Он реагировал на такое очень быстро... Чтобы немного угомонить астрал, ему пришлось взять обет тотального безбрачия. Он так и спал в кресле, прекрасно осознавая, что, если заснет рядом с Азирафаэлем, как в ту ночь, астрал точно накроется медным тазом – он даже не успеет остановить время, чтобы минимизировать ущерб, его моментально занесет. В ту ночь он был, по крайней мере, слишком подавлен, чтобы думать о таком, теперь же разрешение всех дел, свобода от них и тем более вседозволенность толкали его на более откровенные идеи. Азирафаэль такими вот репликами совсем не помогал вести монашеский образ жизни. Ангел делал это специально. У них затеялась новая игра, немного похожая на старую, только еще хуже. Можно было запросто остановить время, и Кроули ждал, что Азирафаэль попросит его это сделать. Он хотел именно просьбу, хотя бы одно намекающее слово. Азирафаэль, очевидно, ждал противоположного. Кто сделает первый шаг, тот и проиграет. Разумеется, когда действительно наступит минута расставания, это уже перестанет иметь значение, и Кроули махнет рукой на все правила. Но эта минута никак не наступала, борьба затягивалась, и дело доходило до абсурдного, вплоть до того, что один раз Азирафаэль поймал Кроули за предплечье, чтобы для чего-то задержать, а тот дернулся словно от удара током. Заметив этот короткий импульс, Азирафаэль победоносно усмехнулся. Он уже совершенно перестал быть тем ангелом, который сам краснеет от каждого прикосновения. Впрочем, всякое бывало, когда Кроули «одерживал верх». * * * Кроули на какое-то время перестал сниться Дикий Запад. Аккурат после смерти скрипача, за чьей душой он приходил. Прежде Дикий Запад был для демона отдушиной, в которой тот мог спастись от серой реальности бесконечных азирафаэлевских отказов, потом необходимость в этой отдушине исчезла. А затем появилась вновь, потому что их с ангелом новая игра затягивалась и потому что даже если бы игра как-нибудь, в чью-нибудь пользу завершилась, остановка времени не сумела бы дать Кроули всего, чего он хотел. Он не был одержим той фразой Азирафаэля про «когда мы будем заниматься любовью, я бы хотел, чтобы ты выложился по полной». Но она определенно его преследовала. Какая-то совершенно бессердечная изобретательность руководила Азирафаэлем, когда он это выговаривал. Ему снова снилось, что он ковбой, только это уже перестало иметь сакральный смысл. Он влезал в драки, отгонял бычков и бегал от шерифа (как правило, не очень удачно), но также он общался с доктором, и их общение выходило за прежние рамки. Сюжеты снов начинали лихо закручиваться, подталкивая Кроули лишь дьяволу известно к чему. Однажды они с доктором сидели у костра. Была безумно темная ночь, языки пламени едва ли освещали хоть что-нибудь в радиусе пары метров. На фоне звездного неба темнели громадины скал. Они разбили свой бивуак очень далеко от поселений. Во мраке вокруг чувствовалось чье-то незримое присутствие – может, койоты. Может быть, индейцы. Или всего лишь чуткая паранойя. Азирафаэль постоянно, на любой шорох оглядывался через плечо и даже содержимое фляги его не слишком успокаивало. Иногда Кроули ловил на себе его испытующие взгляды. Сам он ничего не боялся. Он полулежал, оперевшись на бревно, вытянув одну ногу вдоль костра, заткнув большие пальцы в карманы джинс, и что-то в этой его фигуре притягивало Азирафаэля и вместе с тем заставляло его отводить глаза. Он посматривал-посматривал, пока Кроули не выдержал: – Ну, чего? – Я просто смотрел на твой револьвер. Кроули едва не поперхнулся воздухом. Да, у него был револьвер – в кобуре, пристегнутой к поясу. Необязательно туда смотреть. – Я просто думаю... вокруг так много опасности, – сказал Азирафаэль. – А я совсем, к стыду своему, не умею пользоваться оружием. И если с тобой что-то случится... – Ты хочешь, чтобы я тебя научил? – понял Кроули. Он принялся доставать кольт и хмыкнул, заметив, что взгляд Азирафаэля снова блуждает в том районе. Он пересел поближе, приткнулся к доктору плечом. Покрутил кольт, показал ему примерное устройство – отделил барабан, демонстрируя ему полную обойму, защелкнул обратно, показал курок, который надо взводить перед выстрелом (и как это делается, если хочешь сделать это быстро), спусковой крючок. Потом передал Азирафаэлю. Тот держал оружие неуверенно и почтительно, привыкал к весу, но прицеливаться куда-то не решился. – Надеюсь, мне не придется... – тихо сказал Азирафаэль. Забирая у него кольт, Кроули накрыл его руки своими ладонями. – Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, – небрежно сказал он, отправляя кольт обратно в кобуру. Азирафаэль посмотрел на него так, что Кроули смутился – столько доверия и нежности было в этом взгляде. Но Кроули не отворачивался, завороженный тем, как отблески огня ложились Азирафаэлю на лицо, как заблестели его глаза. Мыслей вдруг не стало. Он прильнул к губам Азирафаэля и не встретил никакого сопротивления. Только почувствовал, что Азирафаэль мягко обхватил его лицо, отвечая на поцелуй. И вот в этот момент он понял, что он во сне. Понял все это несоответствие – что в реальности так не может быть, ведь они вынуждены прятаться. Поначалу его резко повело от ощущений – нервы словно оголились, все осязалось очень ярко: губы Азирафаэля, его кожа, даже его трепетное дыхание, – но потом он подумал: нет, стоп. Он через силу отстранился, вызвав у Азирафаэля протестующий стон. Отстранился и подумал: нет, стоп. Ведь это же не по-настоящему. Ведь это же как будто измена. Или нет? Это, конечно, Азирафаэль – он так выглядит, но в полном значении это не Азирафаэль, не его ангел. Это вообще имеет какой-то смысл? – Почему ты остановился? – прошептал Азирафаэль, поглаживая его лицо кончиками пальцев. – Что-то не так? Он звучал очень грустно. И умоляюще. И Кроули подумал: ладно. Все равно в жизни нет справедливости, и сон оборвется раньше времени. Он снова поцеловал Азирафаэля – с большей настойчивостью, запустил руку в его волосы, притягивая ближе к себе, и заметил, что тот начал – робко, путающимися пальцами – развязывать на себе свой галстук-бабочку, вытягивать ее из-под воротника, расстегивать верхние пуговицы на рубашке. Черт, подумал Кроули, не в силах это выдержать. Черт-черт-черт, думал он, откликаясь на этот немой призыв, отрываясь от губ и целуя подбородок, шею, тонкую, мягкую кожу горла. Азирафаэль откинул голову, подставился под прикосновения, тихо застонал и... дьявол. Просто дьявол. Кроули подался вперед, чуть надавил, заставляя Азирафаэля лечь на спину и нависая над ним. Он снова отстранился, но уже с другими мыслями – вернее, без мыслей вовсе. Просто посмотреть в глаза Азирафаэлю, потемневшие и все еще сверкающие отблесками костра, и забыть обо всем, о том, что это сон, что все нереальное, что на самом деле никогда этому не бывать. Кроули наклонился к нему, приникая к его рту, и почувствовал, как Азирафаэль шарит ладонями по его телу, скользит по груди и ребрам, и ниже, к патронташу, к которому прицеплена кобура, отстегивает его, чтобы не мешал, тянется к ремню. Любое действие Азирафаэля, сам факт его инициативности выбивали из Кроули остатки самообладания. Однако тут сон... погрузился в хаос. Кроули потерялся в ощущениях. Он продолжал жадно целовать Азирафаэля в шею, в ключицы, и дальше, попутно расстегивая рубашку, и, вместе с тем, границы его тела стирались. Размывались, сливались с телом Азирафаэля так, что уже становилось непонятно, где заканчивался он и начинался Азирафаэль. Это было необычное, но цельное чувство, часть процесса. Чем бы этот процесс не был. В его голове замелькали образы – как будто он забрался в разум Азирафаэля и видел теперь себя на протяжении многих лет, в разные периоды их тысячелетней истории. И он любил этот образ, этого демона, которым он не был сам по себе, но каким его воспринимал Азирафаэль. Лучшую версию себя. Это было странно и даже немного отталкивающе, и воодушевляюще, и головокружительно. И он искренне понадеялся, что и Азирафаэль сможет когда-нибудь постичь ответное чувство, потому что сейчас... о, сейчас он любил чертовски, невыносимо сильно. Это рвалось из него, рвалось из груди, это кое-как передавалось через поцелуи, но, конечно, было бы вернее, если бы Азирафаэль узнал напрямую. И он узнает. Даже не нужно слов. Чем это не способ коммуникации? На каждое свое действие Кроули получает ответный сигнал, четкий и ясный. Он слышит потяжелевшее дыхание Азирафаэля вперемешку со стонами, чувствует, как на его плечах сжимаются чужие пальцы и с какой силой они сжимаются – но не важно, с какой силой, Кроули все равно бы хотелось, чтобы было сильнее. Даже одно то, что ладонь Азирафаэля лихорадочно перепорхнула к его затылку, чтобы направить или чтобы ощутить само движение, твердость и намеренность этого движения. И то, что он подается навстречу, старается быть ближе, и еще ближе, и еще ближе, насколько это возможно. Отличная коммуникация. Вот такой язык Кроули и понимал, и только на таком языке желал говорить. Все, что они говорили друг другу вслух, было пустой дрянью. Вечно не то, вечно и слова-то удачного не подберешь. Но и тут осталось место разговорам. Когда Азирафаэль опустил взгляд и встретился с его глазами. Что-то было в его глазах, что-то Азирафаэль всегда находил в них особенного, и теперь это «особенное» достигло своего пика. Он только от одних глаз задрал голову, выгнулся и прошептал «Боже... Боже», словно молился. Замаливал грехи. Это было совсем плохо – опять слова, да еще и такие. Мазнув губами по его вздрагивающему животу, по ребрам и обратно по ключицам, Кроули поравнялся с его лицом, поддел пальцем его подбородок, поворачивая к себе, и сказал (раз уж они решили устроить расхожую беседу): «Лучше бы тебе звать по имени меня, а не Ее». Конечно, это была угроза – и довольно весомая. Азирафаэль посмотрел на него расфокусировано, недоуменно, а потом вдруг, очнувшись – дерзко. С усмешкой. Назло теперь будет это «Боже» говорить. Ему нравилось противостоять. Вот что-что, а противостоять ему нравилось. Только сначала так сложились обстоятельства – заклятые враги и все такое – а потом это уже стало образом жизни. Великой идеей. Грязным желанием... и вообще Кроули многое понял. Осознать, переварить это он уже не успел, Азирафаэль прижался к нему, обнимая за шею, и поцеловал так хорошо и так глубоко, что Кроули забыл все свои претензии. Все, больше слов никаких не было. И уже не будет. Азирафаэль подбирался к чему-то, чего не мог раньше разуметь своим невинным ангельским мозгом. В этом у Кроули было преимущество. И он этим преимуществом умело пользовался. Он смотрел прямо в глаза, под полуопущенные ресницы. И на губы, уже пересохшие от частого дыхания. Как и в случае с «ответным сигналом» он был внимателен. Значение имело все – напряженная складка между бровей. Бегающий, немного смущенный взгляд. Стиснутые на его плечах пальцы. В конце концов, даже движение бедер навстречу его незамысловатым жестам. Он мог бы с точностью до микросекунды сказать, когда это произошло, когда стоны Азирафаэля вдруг стали вскриком и когда он наконец узнал… Имени он, конечно, не произносил, но это подразумевалось. Кроули жадно высматривал, ловя любое изменение, потом мягко целовал его щеки. Свои нужды он на какое-то время отодвинул в сторону, дал Азирафаэлю минуту прийти в сознание – тот теперь расслабленно обмяк и лежал с закрытыми глазами, постепенно мирясь с тем, что он только что испытал. Что Кроули дал ему испытать. Отличный диалог: действие – реакция. Никаких намеков, недомолвок, тайн, недоверия. Все честно, просто, понятно, это только у Азирафаэля возникали вопросы: а надо ли нам это? а почему мы должны это делать, как люди? Но люди же тоже не дураки. Вот они изобрели письменность и телеграф, и телефон, в общем, все для общения. А Кроули взял от них все самое лучшее и создал свой способ. И обучил ему Азирафаэля. А Азирафаэль, надо сказать, быстро учился. Не зря он считался самым умным в их скромной компании. Нет, конечно, он не поэтому считался самым умным... Кроули удивленно выдохнул, поняв, что Азирафаэль своим умиротворенным видом усыпил его бдительность, а сам творил черт знает что. Опять звякнула, позабытая было, пряжка ремня. Азирафаэлю тоже хотелось быть тем, кто получает реакцию. Быть тем, кто строит диалог. Это читалось в его сосредоточенном взгляде. Кроули было интересно, как он справится. Одно дело – обладать деспотичной властью (отказывать-отказывать-отказывать, отворачиваться, обвинять), другое дело – держать контроль… такого рода. Кроули прижался лбом к его плечу и медитативно вникал в каждое движение – сначала было медленно, и как будто дразняще, но, скорее всего, просто медленно, потом Азирафаэль приноровился. С его губ уже срывалось шипение, остался только он и горячая шея Азирафаэля, куда он наудачу приткнулся, а много ему и не нужно было. Ему хотелось продлить этот момент как можно дольше, но все это было слишком значимо. Потрясающе, невероятно и преисполнено каким-то безграничным обожанием. Дьявол, он же мечтал об этом. Именно об этом. Что Азирафаэль любит его. Что не просто любит, а демонстрирует любовь – доступными способами. Что не просто демонстрирует, а хочет демонстрировать, снова и снова, хочет сильно, нетерпеливо, отчаянно и – самое главное – он не боится. Больше не боится. От этого осознания и от того, как Азирафаэль свободной рукой гладил его затылок, пропускал между пальцами его волосы, подстегивая, подводя его к краю, в нем все перепуталось. И его накрыло очень быстро. Очень быстро и ослепительно, почти болезненно... Он вцепился в Азирафаэля с инстинктивным намерением больше никогда не отпускать, услышал словно со стороны свое несдержанное шипение, а затем напряжение ушло, и он в изнеможении упал рядом с ангелом, пряча от него глаза. Минуту он провел в каком-то совсем далеком, блаженном забытье, чувствуя, как его волосы ласково взъерошивают и треплют. Азирафаэль чему-то довольно ухмыльнулся, и пришлось его поцеловать, только чтобы убрать эту ухмылку. Вот, выискался. Прилежный студент теории коммуникации... * * * Значит, справедливость все-таки была. Кроули очнулся уже нахмуренный, он подобрался в кресле, разминая по обыкновению затекшие конечности, и огляделся. Он осмыслял. Его физическое тело – а он все во сне думал: как там его физическое тело в реальной, физической вселенной? после таких-то кульбитов – вело себя как ни в чем не бывало. Словно ничего и не случилось. Но разум-то все помнил. Астрал немного рябило, но все волнения, следуя естественной инерции, затихли. Азирафаэль тоже через пару минут проснулся. И тоже почему-то недоумевал. Нашарив взглядом Кроули, он тут же сконфузился, прикусил нижнюю губу и отвернулся. Обычно он говорил: «Доброе утро», но теперь что-то мешало ему назвать утро добрым. Немая сцена длилась и длилась, и длилась, и Кроули соображал, это давалось ему с большим трудом. Потом он сложил одно с другим и, когда все эти шестеренки и детальки с щелчком совпали, засмеялся. Его смех прорезал задумчивую тишину утра, которое, несомненно, не было добрым – оно было замечательным. Азирафаэль поглядел на него с укоризной. – Ты ведь тоже там был, да? – сквозь смех спросил Кроули. – Только что. Ты тоже был там. Мы оба были. Азирафаэль молча вздохнул. Похоже, до него дошло гораздо раньше. Может быть, даже в процессе – чем бы этот процесс не был. – Ничего себе, телепатия! Я думал, мы будем просто мысленно разговаривать, а не... – Как я понял, ты не большой любитель разговоров, – буркнул Азирафаэль. Можно было подумать, что он чем-то недоволен, если бы он только так старательно не пытался убрать улыбку с лица – она появлялась против его воли, и он тут же строил серьезную мину, чтобы сохранить в себе хоть какое-то достоинство. На взгляд Кроули, достоинство у него осталось – и даже в большем размере, чем прежде. Кроули, по крайней мере, смотрел на него с таким восхищением, которого от него редко кто мог добиться за всю нелегкую человеческую историю. Нет, конечно, попробовать всего один раз и надеяться на стопроцентную успешность телепатии было бы очень легкомысленно. Безобразно пренебрежительно. Ведь нужны тренировки – Кроули говорил об этом еще давно – нужно укреплять связь. Да и то, что было в эту ночь – это так, ерунда, это все несерьезно. Как будто жалкая, незаверенная у нотариуса бумажонка. А то, что Кроули на самом деле намеревался – еще давно, с незапамятных времен – это вот прямо совсем по-другому, это как будто целая Декларация Независимости. Он ни в коем случае не умалял своих заслуг, но вдруг струсил, решив, что не «выложился по полной» и Азирафаэль сейчас начнет рубить с плеча, отказываться от «тренировок» и вообще ссылаться на недопустимость похоти, как греха, в целом. Он не знал, что Азирафаэль был теперь с похотью на короткой ноге (в значении: держи друзей близко, а врагов – еще ближе; это вообще была самая любимая поговорка Азирафаэля, хотя, возможно, он немного вольно трактовал ее смысл). Ангел на все эти бредовые бюрократические аналогии лишь вздернул брови и промолчал. Он-то не был против. Просто стало интересно, что еще Кроули выкинет. Телепатия и впрямь работала не всегда. Три ночи подряд было глухо, и Кроули даже задосадовал, ни на кого конкретно не злясь. Непонимание природы этой телепатии и незнание, как ее вернуть, распаляло его. Потом до него дошло – это как с Методом. Как с принципом плыть по течению. Когда ты отворачиваешься и делаешь вид, что тебе оно не нужно, оно оказывается прямо в руках. – И как же ты сделаешь вид, что тебе оно не нужно? – насмешливо спросил Азирафаэль. – Спрошу у профессионала. – Кроули хитро сощурился. – Азирафаэль, ангел мой, как ты шесть тысяч лет справлялся с моей дьявольской красотой и сексуальностью? Ты ведь как-то отвлекался? Открой секрет. От этого выпада Азирафаэль неожиданно зарделся и не нашел ничего колкого, чтобы парировать. – Ну, я… молился. Читал книги. Считал трещины на потолке. За ответной издевательской ухмылкой пряталось очень много изнывающей нежности, но, к счастью, она осталась неочевидной, так что Азирафаэль вышел из разговора в полной уверенности, что над ним вволю посмеялись. Из-за уныния и отсутствия веры в телепатию на четвертую ночь между ними снова установилась связь. И снова заведовал Кроули – но и нечему тут удивляться, он в этих ментальных делах был не первый год (не первое столетие). На этот раз фоном у них был не Дикий Запад, а поезд. Сначала Азирафаэль сильно смутился – тут же полезли всякие неприятные ассоциации – но быстро смекнул, что это был за поезд. Нью-Йорк – Атланта. – Это какая-то компенсация, – резюмировал Азирафаэль. – Или месть. – Да брось. Как будто бы ты сам не думал: а что было бы, если бы… Они сидели рядом в двухместном купе, прислонившись друг к другу, действительно, совсем как тогда. И Кроули был в очках – совсем как тогда. Он повернулся к Азирафаэлю, и тот видел в них свое отражение. Совсем как тогда. Не дожидаясь дальнейшего, не теряя больше не минуты, Азирафаэль схватил демона за лацканы пиджака и притянул к себе, поцеловал. Ему тут же стало жалко себя из прошлого, такого глупого и пугливого, и не знающего своих желаний. Он сдернул пиджак с плеч Кроули, и тот на секунду отстранился. Очки съехали с его лица. – А я думал, мы хотя бы немного поговорим, – хмыкнул он. – Да… – затянул Азирафаэль, расстегивая его рубашку. Он явно хотел сказать «к черту», но вовремя себя остановил. – Проснемся и тогда поговорим. Кроули обещал «Декларацию Независимости», он свое обещание выполнил. Пусть и немного поспешно – он все еще не был уверен, что сон не оборвется на самом интересном месте. Но нет, связь была прочной. Иногда она подкидывала разного рода сюрпризы, например, он забрался в голову Азирафаэля так далеко, что узнал о «болезненной эмпатии», которую тот так старательно прятал. Его это не удивило, но вдохновило до невероятной степени. И «Декларация» как-то совершенно изменилась, Кроули нарушил собственное правило и сказал кое-какую сентиментальность. От сентиментальности Азирафаэль просто растаял. Как владелец книжного магазина, он уважал слова. А сказанные в нужный момент слова он уважал еще сильнее. Проснувшись, Кроули попытался понять, как работает телепатия, чтобы уметь ею пользоваться. Он завел Азирафаэля в забегаловку, где они обычно завтракали, и на примере чашек, солонки и перечницы и их перемещений друг относительно друга нес всякую метафизическую пургу, а потом, измотавшись, откинулся назад, вздохнул и подытожил, что он не знает. Это просто сон или фантазия, контролируемая совместными усилиями, некая ниша вне пространства-времени. Несомненный плюс этой связи был в том, что она держалась далеко от астрала. Так «их» стороны ничего никогда не узнают. Ладно, великодушно сказал он. Неважно, что это такое. И пусть работает как ей заблагорассудится. Хоть раз в месяц, хоть раз в год или раз в десятилетие. Лишь бы продолжала работать. Пусть продолжает работать. До конца времен, до самого Апокалипсиса. А там, возможно, и Апокалипсис пойдет к черту, тогда крайний срок перенесется еще дальше. Или они найдут другой способ, чтобы быть вместе и в физическом мире, и в астральном. Астрал, наверное, от их связи полыхнет синим пламенем – к вящему неудовольствию всех снобов с Небес и Преисподней. Когда Кроули впитает в себя столько света и истинной красоты, что это просто уничтожит его, и когда он отдаст Азирафаэлю всю тьму, которую тот только сможет принять. Не станет ни добра, ни зла, ни черного, ни белого, все сольется воедино, в однообразную массу, похожую на первозданный хаос, и вот тогда уже можно давать настоящий занавес – для всех: для людей, для ангелов, демонов и, главное, для Бога. Да и пропади оно все пропадом, думал Кроули со свирепым восторгом. Его восторгал весь этот невообразимый переполох, который они с Азирафаэлем вдвоем смогут учудить. Пропади все пропадом, раз только так они будут вместе в полном и окончательном значении этого слова. Наступил февраль и наступили такие изменения, рядом с которыми уже невозможно было находиться, не притворяясь, что все идет, как надо; повеяло весной. Причин жить в Стейтсборо больше не осталось. Пришла пора разъезжаться, но Кроули и тут выкрутился: – Поехали напоследок к океану. Ведь у нас под боком океан, а мы туда даже ни разу не съездили. Знаю, что мы плыли в Америку через этот же океан, но смотреть на него с берега – это же совсем иначе, ты со мной согласен? Азирафаэль, несомненно, был согласен. – К тому же, я сочинил поэму, там тоже фигурирует океан, – продолжал Кроули. – Недавно мне припомнилась персидская поэзия, и мне захотелось чего-то подобного. Так... кгхм, – он прочистил горло и провозгласил: – «Морские волны накатывают, кидаются на камни, сметая с них все живое. Величественно вздымаются над скалами, словно грудь моего возлюбленного, когда я обхватываю губами его...» – Кроули! – возмущенно воскликнул Азирафаэль. – А? Что? – спохватился демон. – Не нравится? – А есть что-нибудь не похабное? Кроули серьезно задумался и разочарованно протянул: – Нет. А что такое поэзия, как не способ красиво описать похабщину? Потом он пообещал, что завуалирует свои скабрезные эротические образы понадежнее, и тогда уже расскажет. Они условились встретиться через год. А до того все же собрали вещи, попрощались с миссис Харрис, заказали себе экипаж и отправились к океану. Была ветреная погода, и огромные мощные волны бились о берег с таким шумом, что за ним ничего не было слышно. Хотя Кроули с Азирафаэлем расположились подальше от воды, до них порой долетали холодные соленые брызги. Может быть, их приносил ветер. Они долго сидели, глядя на сверкающий от серости горизонт и размышляя каждый о своем, а потом Кроули сказал: – Не люблю эти слезливые прощания. С твоего позволения, я все же ретируюсь. Азирафаэль кивнул ему, возможно, немного торопливо, чтобы показать, что сейчас слова не даются ему с такой же легкостью. Он слабо улыбнулся. – Встретимся на той стороне? – уточнил Кроули, коснувшись своего виска. – Да, – тихо ответил Азирафаэль. Со звонким щелчком пальцев Кроули исчез. Уставившись на бушующий океан, ангел просидел на берегу еще несколько часов. Он старался ни о чем не думать и ничего не вспоминать. Как только стемнело, он поднялся и отправился сам точно не зная куда.