Sheiße*

Резкий, дребезжащий звук будильника впился в сознание, словно зазубренный нож в кусок пармской ветчины. Это было вовсе не то нежное пробуждение, которое я себе рисовал в мечтах: ни ласковых лучей итальянского солнца, крадущихся по паркету, ни запаха свежесваренного эспрессо, доносящегося из кухни. Нет, это была беспощадная цифровая симфония, которая буквально била по макушке, отдаваясь гулким эхом в затылке. Я с трудом разлепил веки. В голове стоял туман, плотный, как миланский смог в ноябре. Вчерашний день стерся из памяти почти полностью — перелет, бесконечные очереди, шум аэропорта Мальпенса... Кажется, я добрался до отеля на автопилоте. Я даже не помню, как зашел в номер, как бросил ключи на столик и как упал на эту кровать, не удосужившись даже расшнуровать туфли. Тяжело вздохнув, я приподнялся на локтях. Золотистые пряди моей челки, обычно безупречно уложенные, сейчас непослушным каскадом свисали на лицо. Они щекотали ресницы и преграждали вид, создавая своеобразную завесу между мной и реальностью. Сквозь этот «желтый занавес» я обвел мутным взглядом пространство вокруг. М-да. Картина была далека от тех глянцевых интерьеров, что красовались в путеводителях по Милану. Мой чемодан, распахнутый и вывернутый, напоминал пасть чудовища, извергнувшего ворох шелковых рубашек и наглаженных брюк. На полу сиротливо лежал один ботинок, другой каким-то чудом оказался на кресле. Повсюду были разбросаны блокноты с набросками новых рецептов и чеки из дьюти-фри. Я усмехнулся про себя, потирая виски. Кто-то назовет это хаосом, недостойным джентльмена. Но, глядя на то, как солнечный свет, всё-таки пробившийся сквозь плотные шторы, золотит изгибы брошенного на стол пиджака, я подумал, что в этом есть своя эстетика. Это не бардак. Это мой личный творческий беспорядок. Милан за окном уже начинал дышать, наполняясь звуками скутеров и ароматами выпечки, а я всё еще сидел, глядя на этот живописный разгром, и чувствовал, как внутри просыпается азарт. В конце концов, даже в самом глубоком хаосе можно найти гармонию, если ты — дизайнер, привыкший превращать сырые ингредиенты в шедевр. Я, конечно, не такой неуклюжий, как тот идиот, но после такого пробуждения мозг отказывался функционировать. С трудом оторвав себя от матраса, я сделал шаг... и тут же с грохотом рухнул обратно на пол. Спина отозвалась протестующим хрустом, а на скуле, кажется, уже расцветал великолепный синяк. Что за чертовщина?! Я недоумённо уставился на свои ноги. И тут увидел причину: шнурки моих, еще вчера идеально зашнурованных, туфель были каким-то магическим образом связаны между собой. Узел был настолько тугим, словно его завязал сам осьминог. Мой собственный ботинок устроил мне подножку. Проклятье! Словно старый дед, я кряхтел и пыхтел, пытаясь распутать эту дьявольскую конструкцию. Наконец, с горем пополам, я освободил свои ноги от коварной обуви, отпихнув её подальше. Поднявшись, я первым делом направился в ванную, одной рукой потирая ноющую скулу. Она уже ощутимо горела. Едва я успел ополоснуть лицо прохладной водой, как в дверном проёме показалась зеленоволосая макушка. Зоро. Мой телохранитель, прилетевший со мной в этот хаос. Говорят, славный парень, если ты не его клиент. И стоит, чёрт возьми, дорого. По крайней мере, он караулит мой каждый шаг, даже когда я пытаюсь тихонько помереть от стыда в своей комнате. Я вытер мокрое лицо полотенцем и, не оборачиваясь, бросил: — Какой из тебя плохой охранник, раз не можешь даже уследить за шнурками своего клиента? Зоро ответил, как всегда, ледяным тоном, даже не удосужившись изобразить минимальную вежливость: — Извините, нужно смотреть под ноги. Я закатил глаза. Вот уж кто точно не будет рассыпаться в извинениях. Вместо этого я просто швырнул влажное полотенце в сторону зеленоволосого, идеально попав ему в грудь. Я услышал, как он поймал его — не глядя, одним коротким движением, словно это был летящий в него нож, а не кусок влажной махровой ткани. Шлепок об ладонь прозвучал как безмолвный вызов. — Тебе платят столько, что за эти деньги ты должен не просто смотреть, как я лечу носом в ковер, а предугадывать направление ветра, от которого у меня развязываются шнурки, — проворчал я, копаясь в дебрях своего шкафа. — А ты стоишь там с таким видом, будто охраняешь не меня, а вход в винный погреб. — Моя работа — следить, чтобы тебе не прострелили голову, — раздался его ровный, как линия горизонта, голос за спиной. — Твоя неуклюжесть в контракт не входит. А эти... узлы... — я кожей почувствовал его усмешку, — выглядели как профессиональная работа. Ты уверен, что не связал их сам, пока бредил во сне? Я резко обернулся, сжимая в руках вешалку с темно-синим пиджаком. — Ты на что это намекаешь, голова-трава? Что я сам себе устроил ловушку? Зоро прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Его взгляд, цепкий и холодный, просканировал комнату, задержавшись на бардаке, который я развел. — Я намекаю на то, что ты слишком много суетишься. Итальянский воздух ударил в голову? — Это называется «вдохновение», дилетант, — я фыркнул и выудил из чемодана белоснежную рубашку с высоким воротником. — Милан — это не просто город, это подиум. И если я выйду отсюда в мятом виде, это будет преступлением похуже любого покушения, от которого ты меня якобы защищаешь. Я подошел к зеркалу, приложив пиджак к плечу, и снова поморщился, задев пальцем саднящую щеку. Синяк уже начал проявляться — тонкое багровое пятно на скуле. Чертовски некстати. — Выглядишь паршиво, — «подбодрил» меня Ророноа. — Будут спрашивать — скажи, что ввязался в драку с мафией. Это звучит солиднее, чем «запутался в собственных тапках». — Заткнись и дай мне привести себя в порядок, — я бросил на него быстрый взгляд через зеркало. — И приготовься. Мы идем на Виа Монтенаполеоне. И если ты хоть раз зевнешь или начнешь жаловаться на скуку, я вычту это из твоего гонорара. — Валяй, — он безразлично пожал плечами, направляясь к выходу из комнаты. — Но пока ты выбираешь, какой оттенок галстука лучше сочетается с твоим фингалом, не забудь: мы здесь не только ради шопинга. Внизу уже ждут. Он вышел, оставив за собой шлейф какого-то спартанского спокойствия, которое дико раздражало на фоне моего внутреннего хаоса. Я посмотрел на свое отражение. Челка, синяк, сонная рожа... — Ну что ж, Санджи, — прошептал я сам себе, застегивая первую пуговицу рубашки. — Добро пожаловать в Италию. Пора показать этому городу — и одному заносчивому телохранителю — что такое настоящий стиль. Даже если для этого придется наложить тонну грима на эту чертову щеку. Визг шин и лёгкий толчок, когда водитель резко взял поворот, практически выбросили меня из состояния покоя. Я сидел на заднем сиденье роскошного автомобиля, поправляю шёлковый платок на шее. — Ты уверен, что это лучший маршрут? — бросил я, не отрывая взгляда от мелькающих бутиков. — Мы уже проехали этот фонтан дважды. Зоро, сидевший рядом со мной, не удостоил меня даже поворотом головы. Он смотрел прямо перед собой, словно в затылок водителю, словно гипнотизируя дорогу. — Наша задача — быть в безопасности. Не вовремя приехать на твоё шоу. — Но если я не приеду вовремя, то не будет никакого шоу! — я помахал рукой в воздухе, словно дирижируя оркестром. — Мода — это пунктуальность, Зоро. Это не рыбалка, где можно ждать часами, пока клюнет. — Мода — это куча шума вокруг кусков ткани, — пробурчал он. — А безопасность — это безопасность. Если ты хочешь рисковать, я могу высадить тебя на ближайшем перекрёстке. Я вздохнул, стараясь не помять идеально отутюженные брюки. — Твоё циничное отношение убивает весь шарм. Ты в Милане, а не в какой-нибудь захудалой таверне на краю света. Постарайся хотя бы притвориться, что тебе не всё равно. — Мне не всё равно, — отрезал он. — Мне не всё равно, что тебе не прострелят бошку на репетиции. А твои шёлковые шарфы, если честно, меня волнуют меньше всего. На этот раз я не стал отвечать. Спор с ним был равносилен попытке переубедить морской прилив. Я сосредоточился на своем отражении в окне, убеждаясь, что синяк на скуле почти не виден под слоем пудры. Внезапно машина остановилась. Резко и окончательно. Ророноа, к моему удивлению, не двинулся с места. Он просто медленно закатил глаза, словно это было последнее, что он хотел делать на свете. Затем, с каким-то показным вздохом, который, казалось, был слышен даже сквозь бронированное стекло, он вышел из машины. Я ожидал, что он просто постоит у двери, как каменный истукан. Но, к моему полнейшему изумлению, обошел машину, и, с неожиданно доброжелательным выражением лица, которое казалось абсолютно чужим на его лице, распахнул мою дверь. И, что было совсем уже из ряда вон выходящим, протянул мне руку. Я недоверчиво посмотрел сначала на его руку, потом на его лицо, пытаясь понять, что это за представление. Неужели он решил изобразить джентльмена? Или это какой-то новый протокол безопасности? — Что, поменял тактику? — я изогнул бровь, но всё же принял его руку. Его пальцы были крепкими и тёплыми. — Просто хочу, чтобы ты не навернулся снова, — пробормотал он, отпуская мою руку, как только мои ноги коснулись миланской мостовой. Его доброжелательная маска тут же слетела, и на лице снова появилось привычное выражение непробиваемой скуки. Я бросил на него оценивающий взгляд. Ну ладно, один балл за попытку. Мы стояли перед старинным зданием, чьи массивные деревянные двери были распахнуты, приглашая внутрь. Оттуда уже доносились звуки суеты: голоса, шаги, едва различимая музыка. Адреналин начал бурлить в крови. Я окинул взглядом Зоро, который уже занял свой привычный наблюдательный пост, оценивая окрестности. — Не потеряйся там, голова-трава, — бросил я ему через плечо, прежде чем шагнуть в гулкое пространство, где уже кипела работа. Как только мы пересекли порог, меня тут же поглотил вихрь света, звуков и ароматов. Воздух гудел от энергии, пропитанный запахом лака для волос, дорогих духов и чего-то неуловимо нового, что всегда предшествует большому событию. Прямо передо мной стояли они — целая армия муз, готовых к преображению. Девушки, десятки девушек, уже при макияже, некоторые с еще влажными от укладочных средств волосами, другие уже в дизайнерских туфлях, ожидающие своего выхода. Я почувствовал, как сердце радостно подпрыгнуло в груди. Зоро, как и ожидалось, тут же занял свою позицию в углу, превратившись в невозмутимый монумент. Его взгляд, кажется, был прикован к какой-то случайной точке на потолке, словно он пытался найти там трещину во времени и пространстве, чтобы сбежать от этой «пытки». Я же, напротив, был в своей стихии. Мои шаги были легкими, движения плавными, словно я танцевал. Подходя к первой модели, я слегка коснулся ее плеча, задержав взгляд на ее глазах. — Божественная, — прошептал я, искорка улыбки тронула уголки губ. — Этот оттенок фуксии на твоих губах... Он создан специально для тебя. Он кричит о страсти и силе. Перемещаясь к следующей, я провел кончиками пальцев по ее руке, которая покоилась на бедре. — А эти глаза, как два изумруда, — мой голос стал чуть ниже, полным искреннего восхищения. — Они просто сияют. Твоя походка будет завораживающей, я уверен. Невероятная грация. Каждое прикосновение было легким, словно касание бабочки, каждый комплимент — искренним, идущим от души. Я наклонялся к ним, ловил их взгляды, улыбался. Чувствовал, как они расцветают под моим вниманием. Я поправлял локон, заправленный за ухо, касался запястья, чтобы подчеркнуть изящество тонкой руки. — Ты воплощение грации, — сказал я одной, заправляя выпавшую прядку волос. — Твоя кожа светится, как перламутр, — прошептал я другой, легко касаясь ее щеки. — Просто неземная красота. Погруженный в это море женской красоты, я на мгновение забыл обо всем на свете. Я ощущал, как каждая из них откликается на мое внимание, как их лица светлеют, а улыбки становятся шире. И тут я услышал это. Тихий, короткий звук, который мог принадлежать только одному человеку в этом зале. Ророноа. Его едкая ухмылка. Он наверняка стоял там, скрестив руки на груди, и наблюдал за моим представлением. Оставив легкое, почти невесомое прикосновение на плече африканской модели, чья кожа блестела, как полированное дерево, я тут же развернулся и решительно зашагал в его сторону. Моя улыбка на лице, адресованная девушкам, мгновенно испарилась, сменившись знакомым раздражением. — Показушник, — бросил тот, едва я подошел к нему. Его глаза, до этого устремленные в никуда, теперь буравили меня. — А ты ревнуешь? — спросил я, слегка наклонив голову, и вложил в этот вопрос всю возможную долю иронии и провокации. Зоро отвел взгляд, его губы слегка изогнулись в еще более едкой усмешке. — Ревную? К этому балагану? — он издал звук, похожий на фырканье. — Я бы скорее позавидовал орангутангу, который мирно спит на дереве, чем этим пичугам, которые клюют на твой приторный сироп. Мне просто противно смотреть на то, как ты растекаешься, как патока, перед каждой юбкой. Это выглядит так же фальшиво, как и твои обещания. Я сжал кулаки. — Да что ты понимаешь в красоте, грубиян?! Это не фальшь, это восхищение! Это вдохновение! Ты просто завидуешь, что я умею обращаться с девушками, а ты способен лишь на угрозы и скучные взгляды. — Я способен на то, чтобы защитить тебя от реальной опасности, — его голос стал чуть ниже, — пока ты раздаешь свои дешевые комплименты. И я тебе скажу, от твоей приторности меня тошнит больше, чем от запаха пота в спортзале. Я собирался ответить ему что-то еще более колкое, но в этот момент понял, что теряю драгоценное время. Взмахнув рукой, словно рассекая воздух, я перекрыл его. — Девушки! — крикнул я, и мой голос, на удивление, прозвучал звонко и мощно, перекрывая гул. — Работаем! Игнорируя Зоро, я стремительно переместился в зрительный зал, усаживаясь в первом ряду. Отсюда открывался идеальный вид на подиум. — Поехали! — скомандовал я, и одна за другой модели начали выходить на воображаемый подиум. Я внимательно следил за каждым движением, каждым поворотом, каждым взглядом. — Не так! — крикнул я одной, когда она прошла слишком быстро. — Более плавно, чувствуй ткань! Ты королева! — Отлично! — похвалил я другую. — Но плечо чуть ниже, грация в расслабленности! — Улыбка, дорогая, но не для камеры, а для себя! — советовал я третьей. — Представь, что это твой лучший день! Часы пролетели незаметно, растворившись в вихре наставлений, комплиментов, корректировок и взмахов рук. Свет софитов, гул голосов, музыка — все это слилось в единую, завораживающую симфонию творчества. Я чувствовал себя абсолютно выжатым, но в то же время невероятно одухотворенным. Голова гудела от идей, а желудок отчаянно требовал пищи. Казалось, я готов был съесть что угодно — хоть сам подиум, хоть шляпку одной из моделей, лишь бы утолить эту звериную жажду. — Все свободны! — объявил я наконец, и по залу пронесся облегченный вздох. Девушки, уставшие, но довольные, стали расходиться, оставляя за собой шлейф ароматов и легкое эхо шагов. Я огляделся в поисках своей зеленоволосой тени. Зоро, как всегда, маячил в своем углу, неподвижный. Его глаза, казалось, все так же буравили невидимую точку. Я подошел к нему, и, движимый внезапным импульсом, взял его под руку, чувствуя под плотной тканью пиджака крепкую мускулатуру. — Ну что, — промурлыкал я, ведя его к выходу, — никакой опасности нет. Все живы-здоровы, никто не пострадал. Зачем ты меня так охраняешь? Я же свободный человек, могу и сам о себе позаботиться. Зоро что-то невнятно хмыкнул, но не стал сопротивляться, когда я фактически вытащил его из помещения. Мы шли по коридору, и я продолжал, чувствуя, как с плеч спадает напряжение. — А давай так, — предложил я, обернувшись к нему. — Я угощу тебя вкуснейшим ужином в одном из ресторанов. В честь того, что ты вытерпел этот бесконечный день. Осталось завтра, и ты можешь отдыхать. Ну так что? Только ты и я. Я провел рукой по его талии, слегка задержавшись, и затем поднял взгляд, впиваясь в его карие глаза. В них, обычно таких непроницаемых и холодных, мелькнуло что-то... нечто неожиданное. Недоумение? Замешательство? Ророноа замер. Его взгляд словно застыл, а на скулах, под тонким слоем веснушек, проступил лёгкий румянец. Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Его глаза метались, избегая моего прямого взгляда. — Я... это... — пробормотал он, его голос был непривычно нерешительным. Он слегка отступил, но моя рука на его руке не давала ему полностью отстраниться. — Мне... не обязательно... — Ну же, Зоро, — я слегка сжал его руку, мягко, но настойчиво. — Признайся, ты голоден не меньше моего. И я знаю место, где подают такие равиоли, что ты забудешь обо всех своих и драках. Он снова колебался, его лицо слегка покраснело, что было для него совершенно несвойственно. Он тяжело вздохнул, словно сдаваясь под натиском моей настойчивости, или, быть может, под влиянием голода, который наконец прорвал его защиту. — Ладно, — выдавил он наконец, его голос был чуть хриплым. — Но чтобы без твоих... комплиментов официанткам. Я улыбнулся, предвкушая. — Только для тебя. Только для тебя. Мы вышли на улицу. Водитель уже ждал у машины. Я кивнул ему, и мы сели на заднее сиденье. На этот раз между нами воцарилась необычная тишина. Напряжение дня спало, а на его место пришла некая... близость? Возможно, я слишком много воображал, но легкое покраснение на его лице и его неловкое согласие не могли быть плодом моего больного воображения. Машина плавно скользнула по узким улочкам, петляя мимо старинных зданий и освещенных витрин, пока наконец не остановилась перед неприметным входом в одно из моих любимых заведений. Это был не пафосный ресторан на центральной площади, а скорее скрытая жемчужина, известная лишь настоящим гурманам и тем, кто ценит подлинную итальянскую кухню. Как только мы вошли, нас встретил метрдотель — седовласый синьор с мудрыми глазами и идеально отглаженным костюмом. Он узнал меня, и на его лице расцвела широкая улыбка. — Санджи-сан! Какая честь! — его голос был теплым, как нагретый солнцем камень. — Столик, как всегда? Я кивнул, и он провел нас в самый укромный уголок зала — столик в нише, с мягкими диванчиками и приглушенным светом. Это было мое любимое место. Я знал, что за него всегда приходилось доплачивать, но уединение и атмосфера стоили каждого евро. Мы устроились. Я развернул меню, предвкушая. Зоро же сидел напротив меня, скрестив руки на груди, и с явным недоверием оглядывал роскошный интерьер. Его глаза скользнули по позолоченной лепнине, тяжелым бархатным шторам и хрустальным люстрам, словно он ожидал, что откуда-то выскочат ниндзя. — Удобно? — спросил я, пролистывая список закусок. — Слишком много золота, — пробурчал он, — и слишком тихо. Я слышу, как бьется твое сердце. Я усмехнулся. — Это от предвкушения. А вот и меню. Выбирай. Официант, молодой парень с вежливой улыбкой, подошел к нам. Он протянул мне толстую книгу, переплетенную в кожу, а Ророноа — чуть более скромную, но такую же основательную. — Что пожелаете выпить? — спросил он на безупречном итальянском, с легким акцентом юга. Я обернулся к зеленоволосому. — Может, бокал красного? Или предпочитаешь саке, даже в Милане? Зоро взглянул на меню, его взгляд скользнул по ценам. Я поймал его на этом. — Я... я возьму воду, — сказал он, пытаясь выглядеть невозмутимым. — Ну уж нет, — запротестовал я. — Сегодня ужин за мой счет, и вода здесь — это преступление. Метрдотель! — позвал я. — Бутылку Barolo 2018 года, пожалуйста. И для начала — прошутто с инжиром и рукколой, и брускетту с трюфельным кремом. Официант кивнул и ушел. Зоро уставился на меня. — Ты заказал за меня? — Я заказал то, что, я уверен, тебе понравится, — парировал я. — Ты же сам сказал, что тебе «не обязательно». Так что я взял инициативу в свои руки. Теперь смотри, что закажешь на горячее. Это не таверна, где можно просто ткнуть пальцем в любое блюдо. Он недоверчиво хмыкнул, но все же уткнулся в меню. Я заметил, как его брови хмурятся при виде незнакомых названий. — Что это за «оссобуко»? — спросил он, почти про себя. — Это телячья голяшка, тушеная с овощами и вином, — объяснил я терпеливо, — невероятно нежная. А вот «ризотто алла миланезе» — классика, с шафраном. Мы принялись изучать меню, а между нами, неожиданно для меня самого, завязался диалог, совсем не похожий на привычные перепалки. Я рассказывал ему о нюансах итальянской кухни, о том, как каждый регион гордится своими традициями, а он слушал, иногда кивая, иногда задавая на удивление вдумчивые вопросы. — А что такое «панна котта»? — спросил он, и в его голосе прозвучало любопытство. — Это десерт, — ответил я, с легкой улыбкой. — Сливочный, нежный. Но до него еще далеко. Давай сначала решим с основным блюдом. Наконец, после долгих раздумий и моих подробных объяснений, Зоро, к моему удивлению, сделал выбор, который я бы от него совсем не ожидал. — Я возьму... — он запнулся, указывая пальцем, — вот это. «Бистекка алла фиорентина». С кровью. Я рассмеялся. — Отличный выбор! Классика флорентийской кухни. Просто и со вкусом. А я... я, пожалуй, закажу «тальятелле аль рагу». Хочу почувствовать эту домашнюю пасту. Когда официант снова подошел, мы уже были готовы. Наши заказы были сделаны, и предвкушение вкусного ужина витало в воздухе. Ророноа выглядел менее напряженным, чем обычно. Может быть, мой план по его "облагораживанию" имел шансы на успех? Мы сидели в тишине, потягивая вино, и, к моему удивлению, мне было комфортно. Даже с ним. Тишина, наступившая после заказа, была совсем иной, чем та, что обычно окружала нас. Она не была натянутой или отчужденной, а скорее уютной, наполненной легким жужжанием голосов из зала и нежным звоном приборов. Первые бокалы Barolo уже были выпиты, и терпкий, бархатистый вкус вина расслабил мышцы, смыв остатки дневного напряжения. Зоро, к моему изумлению, даже не ворчал, а лишь медленно потягивал свое вино, его обычно напряженная линия губ смягчилась. Я смотрел на него через край бокала, изучая. При свете свечей и приглушенных ламп ресторана его черты выглядели иначе: более мягкими, что ли. Каштановые глаза, обычно такие острые, сейчас казались глубокими и чуть задумчивыми. Я заметил, как свет играет на его скулах, как легкая тень падает от длинных ресниц. — А знаешь, — начал я, чуть наклонившись вперед, мой голос стал ниже, — ты на удивление… хорошо вписываешься в этот интерьер. Я думал, ты будешь чувствовать себя как рыба на суше. Ророноа поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнула искорка, что-то похожее на веселье, что было для него совершенно несвойственно. — А я думал, ты утонешь в комплиментах и забудешь, зачем мы здесь. Но, видимо, голод заставляет тебя быть чуть более… сосредоточенным. Я улыбнулся, слегка прищурив глаза. — Голод заставляет меня ценить прекрасное. И знаешь… я сейчас очень ценю твое присутствие. Особенно после дня, когда мне пришлось постоянно отбиваться от твоих едких замечаний. Я медленно провел пальцем по краю своего бокала, не отрывая взгляда от его лица. — А ты, Зоро, — прошептал я, — ты ведь не просто "телохранитель", не так ли? В тебе есть что-то... дикое. Неукротимое. Это очень... привлекает. Его взгляд на мгновение дрогнул, и я заметил, как его зрачки чуть расширились. Он сделал глоток вина, словно пытаясь скрыть легкое смущение. — Что ты несешь? — Его голос был чуть хриплым, но без привычной резкости. — Я здесь, чтобы тебя охранять. И все. — Всего лишь охранять? — Я театрально приложил руку к сердцу. — А я-то думал, ты охраняешь мое спокойствие. Мои вдохновение. Мой... сон. И, знаешь, пока ты стоишь в углу и смотришь на меня, я чувствую себя под защитой. Под очень надежной и… будоражащей защитой. — Эти глаза, — прошептал я, глядя прямо в его карие омуты. — В них столько... силы. Столько огня. Ты ведь на самом деле не такой уж и "зеленый", как я люблю тебя называть, верно? В тебе горит целое пламя. Зоро отставил свой бокал. Его щеки снова слегка порозовели, а взгляд стал более интенсивным, задерживаясь на моих губах. — Ты… слишком много вина выпил, Санджи, — сказал он, но в его голосе не было осуждения, лишь легкое замешательство. Я наклонился ближе, так что наши лица оказались всего в нескольких дюймах друг от друга. — Может быть, — я выдохнул слова, и они растворились в пространстве между нами. — Или, может быть, я просто говорю то, о чем давно думаю. Ты ведь такой… загадочный. За таким фасадом равнодушия прячется что-то очень… интригующее. Я бы хотел это разгадать. Его взгляд переместился от моих губ к глазам, затем снова к губам. Я видел, как в его зрачках отражается пламя свечи. Он подался вперед, совсем чуть-чуть, почти неосознанно. Я почувствовал его дыхание на своей коже, уловив легкий аромат вина и чего-то еще, присущего только ему — леса, стали, свежести. — Ты опасный, Санджи, — прошептал он в ответ, и в его голосе прозвучала нотка, от которой у меня по телу пробежали мурашки. — Очень опасный. Я улыбнулся, предвкушая его реакцию. Игра только начиналась, и я чувствовал, как азарт разгорается во мне с каждым мгновением. Словно невзначай, я слегка приподнял ногу под столом. Она, обтянутая дорогой кожей, медленно скользнула вверх по его брючине. Я чувствовал, как ткань под моим прикосновением натягивается на его крепком бедре. Затем, предельно осторожно, я позволил носку моего ботинка коснуться его паха. Мягко, почти невесомо, но достаточно отчетливо, чтобы он это почувствовал. В тот же миг Ророноа вздрогнул. Это было едва заметное движение, но я его почувствовал. Его глаза, которые до этого были прикованы к моим, на мгновение расширились, а затем в них вспыхнуло что-то дикое, первобытное. Дыхание его стало прерывистым. Я видел, как напряглись мышцы его челюсти, как он сжал кулаки, лежащие на столе, до побелевших костяшек. Он не отдернул ногу, не отодвинулся. Просто застыл, словно молнией пораженный. Я продолжал держать ногу на месте, сохраняя этот деликатный контакт, позволяя напряжению нарастать между нами. — Что ты… что ты делаешь? — прошипел он сквозь стиснутые зубы, его голос был низким и хриплым, наполненным непривычной для него слабостью. Я лишь слегка улыбнулся, наслаждаясь его замешательством. — Разве? Я всего лишь… поправляю свою ногу, — я изобразил невинность, но мой взгляд был полон озорства. — Или это тебя беспокоит? В его глазах промелькнула борьба. Он был готов вскочить, оттолкнуть меня, но что-то удерживало его. Может быть, тот легкий румянец, который снова залил его скулы, или же просто... его собственное замешательство. — Это… это не… — Он снова запнулся, и я понял, что выбил его из колеи. Ему не хватало слов, что было для него крайне необычно. Я наклонился еще ближе, мой голос стал шепотом, почти лаской. — Или ты боишься, Зоро? Что это прикосновение… разбудит в тебе что-то, чего ты сам боишься? Его взгляд на мгновение метнулся вниз, к точке нашего контакта, а затем снова вернулся к моим глазам. Он тяжело сглотнул. — Ты… ты играешь с огнем, — пробормотал он, и в его словах прозвучала не столько угроза, сколько предупреждение. — О, я знаю, — я провел носком еще чуть выше, ощущая уже не просто ткань, а что-то твердое и возбужденное под ней. Я почувствовал, как его дыхание участилось. — Но ты ведь знаешь, я люблю острые ощущения. Особенно когда огонь такой… красивый. – иди ко мне. Его рука, легла мне на бедро, внезапно сжала сильнее, пальцы впились в ткань моих брюк, словно пытаясь удержать его самого от необдуманных поступков. Его глаза, обычно полные вызова и уверенности, сейчас метались между моими губами, моим стояком, который так нагло выдавал себя под штанами, и моими глазами. – Меня смущает твой взгляд. То, как ты облизнулся, как будто готовился съесть меня. То, как ты смотришь на… это, — он едва заметно кивнул на свой член, — словно на добычу. Ты прекрасно знаешь, что я не из тех, кто отступает перед вызовом. Но я также не из тех, кто поддается своим желаниям на виду у всех. Если ты думаешь, что можешь дразнить меня так, заставлять мое тело реагировать, а потом отстраняться… ты ошибаешься. Я могу быть терпеливым, но мое терпение имеет пределы. И сейчас, когда ты так открыто демонстрируешь свою власть надо мной, эти пределы становятся очень… размытыми. Меня не смущает место. Меня смущает твое полное пренебрежение к моим чувствам, твоя готовность рисковать всем ради моментального удовольствия. Или… ты хочешь чего-то большего, чем просто дразнить? В его голосе появилась нотка вызова, и я понял, что загнал его в угол, откуда он теперь попытается выбраться, перехватив инициативу. Я лишь усмехнулся, глядя в его горящие глаза, которые так красноречиво выдавали его внутреннюю борьбу. Медленно, с показной небрежностью, словно это было самое обычное дело, я потянул за пояс своих штанов. Ткань скользнула вниз всего на несколько сантиметров, но этого было достаточно. Достаточно, чтобы обнажить не только край моего белья, но и полоску бледной кожи на бедре, которая еще секунду назад была скрыта от его глаз. Мой взгляд не отрывался от его лица, и я с наслаждением наблюдал, как его зрачки расширились, поглощая радужку, как его дыхание замерло в горле. Рука на моем бедре, которая мгновение назад сжималась с вызовом, теперь застыла, но ее хватка стала такой крепкой, что я почти чувствовал, как проминается кожа. Я ощутил себя хищником, который загнал добычу в угол, и это было невероятно опьяняюще. – Что, Зоро? — прошептал я, наклонившись ближе, чтобы мой голос был слышен только ему, несмотря на фоновый шум ресторана. – Слишком много для твоего стоического духа? Или, быть может, это именно то "большее", чего ты так жаждал, но боялся признаться? Его взгляд был прикован к открытой коже, к тонкой полоске ткани, едва сдерживающей мое собственное, уже ощутимое возбуждение. Он тяжело сглотнул, и я увидел, как на его шее заходили желваки, выдавая его внутреннее напряжение. – Винсмоук…— выдохнул он, и это был не вопрос, а скорее мучительный стон, наполненный борьбой и внезапно обрушившейся на него слабостью. Он не двигался, не отдергивал руку, просто смотрел, его взгляд был пойман, пленен, и я знал, что победа уже почти у меня в руках. Тишина нашего угла стала убежищем для того, что должно было оставаться тайной. Когда его рука накрыла мой стояк, мир за пределами нашего столика просто перестал существовать. Я чувствовал каждый жаркий дюйм его ладони сквозь тонкую ткань моих брюк, и это ощущение было острее любого клинка. — Ты слишком много болтаешь, — прохрипел он, и его пальцы сжались, заставляя меня прикусить губу, чтобы не издать звук, который явно не предназначался для ушей официантов. — А ты слишком долго решался, — огрызнулся я, хотя мой голос сорвался. — Я думал, ты только мечом махать умеешь, а тут... такая точность. Я подался вперед, чувствуя, как адреналин смешивается с вожделением в крови. Моя рука легла на него в ответ, грубо и требовательно. Я хотел чувствовать его реакцию, хотел знать, что я так же сильно действую на него, как он на меня. Ткань его брюк казалась слишком плотной преградой для того пожара, что бушевал под моими пальцами. — Не бойся, — прошептал я, глядя прямо в его потемневшие глаза. — В этом полумраке никто не увидит, как великий охотник на пиратов теряет голову от одного повара. Здесь нет камер, нет свидетелей. Только тени... и то, что мы с ними сделаем. Его ответный взгляд был полон такого первобытного голода, что у меня перехватило дыхание. двигались в такт, плавно и настойчиво, измеряя глубину желания друг друга через слои одежды. Каждое движение вверх и вниз отзывалось вспышкой в мозгу. Зоро не просто охранял меня — он захватывал меня, дюйм за дюймом. Его губы коснулись моей мочки, и он прошептал слова, от которых краска бросилась мне в лицо: — Ты выглядишь как шлюха, когда так закатываешь глаза. Хочешь, чтобы я кончил тебе прямо в руку в этом пафосном месте? Хочешь, чтобы все видели, как ты жадно глотаешь воздух, пока я играю с тобой? Его рука на моей груди действовала бесцеремонно. Ткань рубашки натянулась, когда он начал перебирать и оттягивать мои соски, заставляя меня выгибаться навстречу его руке. Это было грубо, властно и чертовски заводило. Я чувствовал, как он становится всё тверже под моими пальцами, как его дыхание сбивается в рваные вздохи. — Тише, Ророноа, — прохрипел я, едва справляясь с собой, — иначе мы закончим этот ужин прямо на этом столе. Ты ведь не хочешь, чтобы твой «клиент» потерял лицо раньше времени? Руки Зоро, сильные и властные, обхватили меня, подбросили вверх с такой легкостью, что я едва успел осознать происходящее. Затем – жесткое, но точное приземление на полированную поверхность стола. Множество бокалов и тарелок опасно закачались, но ни один не упал. — Ты слишком любишь командовать — его голос был низким, утробным, полным возбуждения, которое он уже не пытался скрывать. — Но здесь командую я. И сейчас я хочу, чтобы ты сделал то, что я скажу. Я, ошарашенный, но с бушующим внутри адреналином, смог лишь выпалить: — Поцелуй меня в зад, мохоголовый, — и, не задумываясь, показал ему средний палец. Он воспринял это не как шутку, а как прямое указание. Я поднялся на локтях, чувствуя, как мое тело напряглось от новых ощущений. Оглядываясь по сторонам, я видел, как гости ведут свои обычные светские беседы. Их лица, освещенные мерцанием свечей, казались отрешенными. Внезапно, с силой, которая меня одновременно испугала и возбудила, я почувствовал, как ткань моих брюк стремительно сползает вниз. Он действовал быстро и решительно, стягивая их до колен, оставляя мои ягодицы совершенно обнаженными. Я напрягся, но не от страха, а от предвкушения. Холодный воздух коснулся кожи, и я почувствовал, как мое тело реагирует – мурашки бежали по спине, а твердость становилась все более отчетливой. И тут же его губы припали к моей ягодице. Он целовал меня так, словно пытался утолить многолетнюю жажду, словно каждая клеточка его тела жаждала этой близости. Его поцелуи были влажными, горячими, настойчивыми, как волны, разбивающиеся о скалы. Он исследовал меня, оставляя на моей коже метки своего желания. Каждый его стон, каждый вздох, который он издавал, только подстегивал меня, заставляя желание разгораться с новой силой. Мои руки сжимали края стола, и я чувствовал, как мое тело напряглось в ожидании. — Ты всегда был таким наглым, Санджи, — прошипел он мне в бедро, его голос был настолько низким, что я едва его расслышал. — Думаешь, можешь играть со мной, а потом просто… отступить? Мое тело само знало, что делать. Не в силах сдержать нарастающее напряжение, я дернулся, двигаясь навстречу его губам. Я приподнялся на локтях, выгибая спину, и выставил свой зад ему на обозрение, как бы приглашая. — Хватит болтать, голова-трава, — выдохнул я, мой голос сорвался на крик. — Войди в меня. Сейчас же. Тот не заставил себя ждать. Он вошел быстро, жестко, заставляя меня закричать от смеси боли и наслаждения. — Ты… ты входишь в меня, как будто захватываешь крепость, — я думал, ты будешь… осторожнее. Ророноа стиснул зубы, его движения стали более резкими, более властными. — Осторожность? — он издал низкий, рычащий звук. — Ты сам мне приказал. Ты сам выставил себя. Теперь терпи. — Попробуй, — выдохнул я, отвечая на его вызов. — Покажи мне, как ты умеешь брать. Он развернул меня так резко, что у меня потемнело в глазах. Я оказался на краю стола, лицом к лицу с этим невыносимым маримо. Зоро не стал ждать — он впился в мои губы с жадностью голодного зверя. Зубы лязгнули о зубы, и острая вспышка боли прошила меня, когда он прокусил мою губу до крови. Я не остался в долгу. Звонкая пощечина припечатала его лицо, оставив красный след на его скуле. — Совсем одичал? — прошипел я. Вместо ответа он лишь оскалился и задал такой бешеный темп, что стол под нами начал жалобно поскрипывать. Я вцепился в его плечи, чувствуя, как мир сужается до этой безумной пульсации. Ритм стал невыносимым, и через несколько мгновений Зоро, рвано выдохнув моё имя, излился внутри меня, содрогаясь всем телом. Я откинул голову назад, глядя в потолок и пытаясь прийти в себя. Адреналин медленно уходил, оставляя приятную тяжесть в мышцах. — Это было... непрофессионально со стороны охраны, — язвительно заметил я, сползая со стола и дрожащими руками застегивая брюки. Ророноа вытер лицо, его взгляд снова стал холодным и сосредоточенным, но на губах играла едва заметная, сытая ухмылка. Мы вышли из ресторана в прохладную миланскую ночь. Город сиял огнями, и завтрашний показ уже не казался таким пугающим. Главную битву этого вечера мы уже выиграли.