"Все так, как и должно быть" [ПРОДОЛЖЕНИЕ]

Он простоял у двери дольше, чем собирался. Просто стоял, слушая, как затихают шаги по мокрой траве — сначала слышно, потом нет, — и держал руки в карманах, потому что куда-то их надо было деть. Окно запотело изнутри. Чес провёл по нему пальцем — просто так, без цели — и увидел в темноте снаружи размытые оранжевые пятна фонарей. Потом сел. Не включил музыку. Первый раз за долгое время тишина была некомфортной — слишком много места, слишком громко думается. Он потёр щеку — то место. Там уже ничего не чувствовалось, просто кожа, просто щетина. Но что-то в голове помнило и не торопилось отпускать. Чес усмехнулся сам себе. Невесело. Вот это номер, да. *** Сорок два года. Он сидел и смотрел на свои руки — мозолистые, с парой старых шрамов, с венами, которые в последние годы стали заметнее. Руки человека, который прожил достаточно, чтобы знать, как выглядят последствия собственных решений. Восемнадцать и сорок два. Двадцать четыре года — это не просто цифра. Это целая жизнь, которую Ди ещё не прожил. Это то, что было с Чесом до того, как мальчик вообще появился на свете — институт, группа, первые гастроли, первые и последние настоящие отношения, больница, трезвость, нетрезвость, снова трезвость. Целый пласт, о котором Ди знает только обрывки. Он поймал себя на том, что считает. Сорок два минус восемнадцать. Когда Ди будет тридцать — ему будет пятьдесят четыре. Когда сорок — шестьдесят шесть. Чес потёр лицо. Зачем он вообще считает. *** Он знал, что это идёт — не с сегодняшнего вечера и даже не с того августовского разговора. Раньше. Он бы мог назвать момент, если бы захотел, но не хотел, потому что называть — значит признавать, а признавать — значит отвечать за. Что-то щёлкнуло, наверное, в тот вечер, когда Ди спросил про мечту. Или раньше — когда спал за столом и хмурил брови даже во сне. Или ещё раньше, когда стоял под закатом и смотрел прямо на солнце, не щурясь, и в голубых глазах плясали огоньки. Чес тогда поджёг ему сигарету и почувствовал себя гадко. Он помнил маленького Ди — того, трёхлетнего, который смотрел на него слишком серьёзно и не захотел здороваться с гостями. Который спросил, любит ли он себя, и убежал с криком я себя люблю. Который укусил его за запястье, когда тот попытался взять его на колени. Тот ребёнок вырос в этого человека. И вот этот человек поднялся сегодня на носки и коснулся его щеки. Чес встал, прошёл к окну и обратно. Комната была маленькой, три шага туда, три обратно. Он сделал несколько кругов, как зверь в клетке, понимая, что это ни к чему не приведёт, но не зная, что ещё делать с собой. Глэм. Вот кого он пытался не думать — и не получалось. Его лучший друг. Человек, который позвонил ему из больницы, когда у самого Чеса никто не позвонил. Который приехал, когда Чес исчез на два месяца и не отвечал на сообщения. Который никогда не спрашивал, просто был рядом. Глэм, у которого есть сын. Чес остановился. Сел обратно. Это нечестно — так думать, как будто Ди не человек, а чья-то собственность. Как будто его чувства не настоящие только потому, что он молодой и чей-то сын. Ди — самостоятельный, острый, думающий человек, который принимает собственные решения. Он не поступил в университет — осознанно. Он пришёл сюда сегодня — осознанно. Он сделал шаг — осознанно. Но это не отменяло Глэма. И это не отменяло двадцати четырёх лет разницы, и больницы, и пустых бутылок, и женщины, которая правильно сделала что ушла, и всего остального, что Чес носил за собой как хвост. *** Три часа ночи. Чес лежал на кровати и смотрел в потолок, где была трещина в форме рогатки. Держал в голове одно: мальчик, который никогда ни с кем не обнимался, поднялся на носки и выбрал именно его. Обычно его не выбирали. И вот выбрали — человек, который моложе его на двадцать четыре года, у которого вся жизнь впереди, и который заслуживает кого-то без такого количества сломанных деталей. Чес думал: может, именно поэтому. Может, Ди тянется к нему не вопреки всему этому, а потому что сам знает что-то про сломанные детали. Про то, как прячешь под напульсником. Про то, как закрываешь и делаешь вид. Они оба знали про это. По-разному, в разном масштабе, с разным стажем. Чес закрыл глаза. Это не оправдание, — сказал он себе. Я знаю, — ответил он себе. *** Утром встал рано, поставил чайник и долго смотрел на телефон. Ди не написал ночью. Это было хорошо — значит, доехал нормально, лёг спать. Или не спал, но молчал. Что тоже было на него похоже. Чес взял телефон. Положил. Взял снова. Написал: «Доехал нормально?» Пауза. Три точки. «Да. Ты спишь?» «Нет.» «Я тоже.» Чес смотрел на эти два слова. «Ди.» «Что.» Он набрал и стёр несколько вариантов. Оставил простое: «Книгу читал?» Долгая пауза. «Страницу сорок два. Несколько раз.» Чес поставил телефон лицом вниз. Потёр глаза. За окном светало — серо, неторопливо, как умеет только ранний сентябрь. Он думал о двадцати четырёх годах разницы. О Глэме. О пустых бутылках на полке, которых стало меньше за последний год — и о том, почему их стало меньше. Телефон завибрировал. «Чес.» «М.» «Ты пожалел?» Он смотрел на вопрос долго. Честно — потому что иначе с ним не умел: «Нет.» Три точки появились и исчезли несколько раз. Ди что-то набирал и стирал, набирал и стирал. Чес ждал. Наконец: «Я тоже.» Чес поставил телефон на стол и посмотрел в окно на серое утро. Где-то за трейлером качались тополя. Небо было того цвета, который не назовёшь никак — между ночью и днём, без имени. Он думал: сорок два года. Двадцать четыре разницы. Глэм. Больница. Всё то, что тянется за ним. А потом думал: мальчик поднялся на носки. Написал в четыре утра я тоже. И книгу читал несколько раз — страницу про то, что долго лежало под водой и наконец всплыло. Чес взял телефон. Написал: «Приедешь завтра?» Ответ пришёл почти сразу. «Да.» Он убрал телефон и поставил чайник — хотя гостей не было. Посмотрел на две кружки на полке. Оставил обе. За окном сентябрь светлел медленно, без спешки. Чес сидел за столом и думал, что он, наверное, идиот. Но идиот, который не пожалел. И это, при всём остальном, было что-то.