"Все так, как и должно быть" [ПРОДОЛЖЕНИЕ]

Так прошло несколько недель. Не было разговора о том, что это такое и как это называть. Просто — стало иначе, и оба знали, что иначе, и этого пока хватало. Ди приезжал, Чес открывал дверь, и между ними было что-то новое — тихое, без названия, как комната, в которую только что въехали и ещё не расставили мебель. Они почти не говорили об этом. Зато говорили обо всём остальном — больше, чем раньше, и по-другому. Ди рассказывал про книги, которые читал, злился на авторов, которые, по его мнению, трусили в финалах. Чес рассказывал про группу — осторожно, кусками, как человек, который давно не открывал коробку и не уверен, что всё там целое. Иногда они просто молчали под пластинку, и это молчание было самым плотным из всех. Прикосновения случались — негромко, без акцента. Чес поправлял ему пальцы на грифе и не торопился убирать руку. Ди садился ближе, чем нужно, и никто не отодвигался. Иногда, уходя, Ди задерживался в дверях на секунду дольше — просто стоял, смотрел, — и Чес смотрел в ответ, и потом дверь закрывалась. Это была пытка. Приятная, тихая, и совершенно добровольная. В начале октября Чес нашёл у себя под диваном старую кассету. Он не помнил, откуда она. Обложка выцвела, название едва читалось, и кассетный плеер пришлось искать полчаса — нашёлся в коробке под кроватью, вместе с проводами непонятного происхождения и сломанными солнцезащитными очками. — Это работает? — Ди смотрел на плеер с искренним интересом. — Сейчас проверим. Сработало — с первой попытки, что было неожиданно. Из старых наушников полилось что-то шипящее и тёплое, почти неразличимое под слоем помех. — Что это? — Ди взял один наушник, поднёс к уху. — Не знаю, — Чес взял второй. — Кто-то записал вручную, видишь — от руки подписано. Они сидели рядом на диване, каждый с одним наушником, и слушали чужую запись тридцатилетней давности. Музыка была медленной и немного расстроенной — то ли инструмент, то ли плёнка. Голос — мужской, низкий, с хрипотцой. — Нравится? — тихо спросил Чес. — Не знаю ещё, — так же тихо ответил Ди. — Спроси через три минуты. Чес посмотрел на него — на профиль, на то, как парень прикрыл глаза и чуть наклонил голову, слушая, — и почувствовал привычное давление где-то в районе рёбер. Уже знакомое. Уже не пугающее — просто постоянное, как фоновый шум. — Чес, — сказал Ди, не открывая глаз. — М. — Ты смотришь. — Смотрю. — Зачем. — Потому что смотрится, — просто ответил мужчина. Ди открыл глаза и повернул голову. Они были близко — ближе, чем обычно даже по новым меркам, — потому что наушники держали их в радиусе одного провода. Ди смотрел на него, и в голубых глазах было что-то — не вопрос, не требование, просто ожидание. Спокойное. Чес не отвёл взгляд. Запись на кассете дошла до тихого места — голос смолк, осталась только гитара, — и в трейлере стало очень тихо. — Через три минуты уже прошло, — сказал Ди. — И? — Нравится, — он чуть опустил уголки губ — не расстроенно, скорее задумчиво. — Грустная. — Угу. — Ты знаешь, о чём? — Нет, — Чес покачал головой. — Но это не всегда нужно. Ди смотрел на него ещё секунду. Потом медленно — очень медленно, давая время, как всегда давал время — наклонил голову и прислонился щекой к его плечу. Просто так. Без слов. Чес замер на секунду — внутри что-то дрогнуло, как всегда дрожит при неожиданном прикосновении, — а потом выдохнул и не двинулся с места. Они сидели так, пока кассета не дошла до конца. Шипение. Тишина. Щелчок автостопа. Никто не встал. Дней через десять после этого Ди пришёл злой. Не на Чеса — это было видно сразу, просто злой, с той особой закрытостью, которая у него означала: что-то произошло, я пока не хочу об этом. Чес это знал, и поэтому не спрашивал. Поставил чай, дал гитару, сел в сторону. Ди играл жёстче обычного — переходы резкие, нажим сильнее, чем нужно. Потом остановился посередине. — Мы с отцом поговорили, — сказал он в гриф. Чес ждал. — Про год. Про то, чем я хочу заниматься. — Пауза. — Он спросил про гитару. — И? — И я сказал, что не знаю ещё. — Ди провёл большим пальцем по струнам, не извлекая звука. — Он сказал, что можно попробовать поступить в следующем году. На что-нибудь с музыкой или нет — это моё дело. Что он поможет. Чес молчал, давая этому осесть. — Это же хорошо, — осторожно сказал он. — Да, — Ди не поднял головы. — Я знаю, что хорошо. — Тогда почему злишься? Долгая пауза. — Потому что не знаю, как с ним быть, когда он нормальный, — тихо сказал парень. — Когда он орёт — понятно. Когда давит — понятно. А вот так — непонятно. Чес смотрел на него. — Ди. — Что. — Это называется — начинаете привыкать друг к другу. Парень наконец поднял голову. Посмотрел на мужчину с тем выражением, которое могло означать несколько вещей сразу, — и Чес увидел в нём что-то, что не часто там бывало. Что-то усталое и очень молодое одновременно. — Ты на его стороне, — сказал Ди. Без злобы, просто. — Я на твоей, — ответил Чес. — Просто думаю, что вы оба пытаетесь. По-своему. Ди смотрел на него долго. Потом встал с дивана и прошёл к окну. Стоял, глядя на потемневший октябрьский двор — мокрые листья, серое небо, голые уже почти ветки. Чес поднялся. Подошёл. Встал рядом — не вплотную, просто рядом, — и тоже посмотрел в окно. — Чес, — сказал Ди. — М. — Ты помнишь, что сказал тогда. Что мой талант — не твоего ума дело. — Помню. — Про отца, — уточнил Ди. — Что наши с ним тёрки — не твоё дело. — Помню. Пауза. — Сейчас твоё дело, — тихо сказал Ди. — Если хочешь. Что-то сдвинулось в груди у Чеса — глубоко, почти болезненно. Он смотрел на профиль парня — на прямой нос, на светлые ресницы, на напряжённую линию плеч, — и думал, что вот оно. Вот чего не ожидал. Не поцелуя, не близости — этого. Того, что Ди пускает его внутрь. По-настоящему. — Тогда расскажи, — сказал Чес. И Ди рассказал. Долго, криво, с остановками — не так складно, как умел говорить обычно, потому что это было не про логику, а про что-то другое. Про восемь лет, с которых он начал замечать. Про гитару, которую взял и не смог. Про то, как давление отца становилось физическим — не рукой, а взглядом, голосом, этой вечной улыбкой поверх всего. Про то, как сам не понимал — где его злость настоящая, а где просто реакция на чужую. Чес слушал. Не перебивал. Один раз только коснулся его плеча — коротко, просто обозначил — и убрал руку. Когда Ди замолчал, за окном уже совсем стемнело. — Вот, — сказал парень. Выдохнул. — Теперь знаешь. — Теперь знаю, — подтвердил Чес. — И? Мужчина думал секунду. — И ты очень устал, — сказал он. — Долго нести. Ди посмотрел на него — быстро, как будто не ожидал именно этих слов, — и что-то в его лице дрогнуло. Еле заметно. Он сразу убрал это обратно, но Чес успел увидеть. — Не так чтобы очень, — сказал Ди. — Ди. — Что. — Не надо со мной. Пауза. Потом — тихо, почти неслышно: — Да. Устал. Чес не сказал ничего. Просто сделал шаг и обнял его — нормально, по-настоящему, обеими руками, — и почувствовал, как Ди секунду стоит неподвижно, а потом что-то в нём отпускает и он прислоняется обратно. Они стояли у тёмного окна, и октябрь снаружи был холодным и мокрым, и в трейлере тихо тикали часы. Чес держал его и думал о двадцати четырёх годах разницы, о Глэме, о багаже — думал, как всегда, потому что это не уходило. Но сейчас всё это было где-то на краю, а в центре был просто Ди, который устал и который наконец сказал об этом вслух. Ди не плакал — Чес знал, что не будет. Просто стоял и дышал, и постепенно плечи опускались, и дыхание выравнивалось. — Чес, — произнёс он в какой-то момент. — М. — Ты же понимаешь, что я не собираюсь тебя отпускать. Мужчина чуть сжал руки. — Понимаю, — сказал он. — Это проблема? Долгая пауза. — Нет, — ответил Чес. И это было правдой — простой, некомфортной, своей. Ди кивнул. Не отстранился. За окном ветер двигал голые ветки, и они скребли по крыше трейлера — тихо, монотонно. Почти как музыка. Почти. Ноябрь пришёл резко, как будто октябрь просто закончился и всё. Утром Ди проснулся и увидел за окном первый снег — не настоящий ещё, мокрый, который к обеду растает и оставит только грязь, — и лежал и смотрел на него дольше, чем собирался. Думал о том, что год, который он взял на раздумья, уже почти наполовину прошёл. И о том, что он так и не решил ничего конкретного — кроме, может быть, одного. Но это было не про университет. Телефон лежал рядом. Он взял его и написал: «Снег». Ответ пришёл через минуту: «Вижу. Холодно.» «Ты на улице?» «Дрова колол.» Ди представил это — Чес во дворе, пар изо рта, топор — и что-то тёплое тихо прокатилось под рёбрами. «Зачем тебе дрова.» «Эстетика.» Он засмеялся в подушку. В тот день он не поехал — были дела, которые откладывал уже две недели, и он заставил себя их сделать. Съездил в библиотеку, вернул книги, взял новые. Зашёл к Хэви, которого не видел несколько дней, — тот был в своей комнате и что-то громко слушал в наушниках, кивнул Ди как ни в чём не бывало, и они минут сорок сидели рядом просто так, каждый со своим. Это было неплохо. Вечером он столкнулся с отцом на кухне. Глэм стоял у окна с чашкой и смотрел на мокрый снег снаружи. Обернулся, когда Ди вошёл. Они посмотрели друг на друга — секунду, не дольше, — и что-то в этой секунде было другим, чем год назад. Не тёплым, не простым — просто другим. Как будто оба немного устали от войны и ещё не договорились о мире, но уже перестали точить оружие. — Чай будешь? — спросил Глэм. — Буду, — ответил Ди. Они пили молча. Это тоже было что-то. К Чесу он приехал на следующий день, после обеда. Снег к тому времени действительно растаял, оставив именно то, что обещал — грязь и голые мокрые ветки. Ди шёл от остановки и думал, что зря не взял нормальные ботинки, и что надо бы наконец купить, и что Чес скажет что-нибудь про его промокшие ноги и даст свои носки. Так и вышло. — Ты специально, — сказал Чес, глядя вниз. — Нет. — Каждый раз. — Совпадение. Он дал носки — на этот раз серые, с полоской, — и Ди натянул их и сел, и всё пошло как обычно: чай, пластинка, гитара. Чес что-то чинил у себя в углу — какая-то полка отошла от стены, и он периодически ругался вполголоса, и Ди слушал его краем уха и играл, и это было хорошо, по-домашнему как-то. — Чес, — сказал он в какой-то момент. — М, — из угла. — Ты думал про Глэма? Звук прекратился. — В каком смысле, — осторожно сказал Чес. — В прямом, — Ди не отрывал взгляда от грифа. — Ты собираешься ему сказать когда-нибудь? Долгая пауза. Потом Чес вышел из угла, вытирая руки о штаны, и сел на диван — не напротив, рядом, — и молчал несколько секунд. — Не знаю, — сказал он честно. — Это не ответ. — Это единственный честный ответ, который у меня есть, — он посмотрел на Ди. — А ты? — Я его сын, — сказал парень. — Это тебе говорить. — Логично, — Чес потёр переносицу. — Ди, я не знаю, как он отреагирует. — Я тоже. — Он может... — Чес, — Ди отложил гитару. — Я не прошу тебя делать это завтра. Я просто хочу знать, что ты не собираешься делать вид вечно. Мужчина смотрел на него. — Не собираюсь, — сказал он наконец. — Хорошо. — Но мне нужно время. — Я знаю, — Ди кивнул. — У нас есть время. Это «у нас» повисло в воздухе — тихое, весомое. Оба его услышали. Никто не стал ничего с ним делать. Пластинка закончилась, за окном стемнело, и Ди понял, что уже поздно и надо собираться, но не вставал — сидел и смотрел на проигрыватель, где игла тихо шуршала в конце дорожки. — Поздно, — сказал Чес. — Знаю. — Автобус последний скоро. — Знаю. Но он всё равно не вставал, и Чес не торопил — сидел рядом и тоже смотрел на проигрыватель, и между ними было то самое молчание, тяжёлое и хорошее одновременно. Ди повернул голову. Чес сидел близко — они всегда сидели близко теперь, это стало естественным, — и смотрел на него, и во взгляде было что-то, что Ди уже умел читать. Что-то, что мужчина обычно убирал — а сейчас не убирал, просто смотрел, и в этом была такая усталость от собственного самоконтроля, такая открытость, что у Ди сжалось горло. — Чес, — тихо сказал он. — М. — Перестань себя держать. Долгая пауза. — Ди, — голос у мужчины был низкий, хрипловатый чуть. — Если я перестану... — Я знаю, — перебил парень. — Я знаю. Чес смотрел на него — долго, дольше обычного, — и Ди видел, как в нём что-то решается. Не быстро. Медленно, как всегда у него — тяжело и необратимо, как сдвигается что-то большое. И потом мужчина наклонился. Это было осторожно — очень осторожно, как будто он давал себе последнюю возможность остановиться, — и коснулся его губ своими. Тихо. Коротко. На секунду, не больше. И сразу отстранился. Смотрел на Ди — с выражением человека, который только что шагнул с края и ещё не понял, летит или стоит, — и сказал: — Прости. Ди смотрел на него. Потом медленно покачал головой. — Не надо, — сказал он тихо. — Ди... — Не надо извиняться, — он говорил ровно, без дрожи, глядя прямо. — Я ждал этого. Чес молчал. — Долго ждал, — добавил Ди. Почти без интонации. Просто факт. Что-то в лице мужчины дрогнуло — и он выдохнул, и это был выдох человека, который держал что-то тяжёлое очень долго и наконец поставил на землю. Он закрыл глаза на секунду. Открыл. — Ди, — произнёс он. — М. — Я не умею делать это легко, — он говорил медленно. — Я уже говорил. — Говорил. — Я буду думать слишком много и иногда отступать. — Я знаю. — И с Глэмом это будет... — Чес, — Ди наклонился чуть вперёд, и голос у него был очень спокойным. — Я слышал тебя. Каждый раз. — Пауза. — Теперь ты услышь меня. Мужчина смотрел на него. — Я здесь, — сказал Ди. — Я не тороплюсь. И я не уйду от того, что ты перечислишь ещё раз. Долгое молчание. Чес смотрел на него — на это бледное лицо с веснушками и прямым взглядом, на тонкие плечи в чёрной футболке, на пальцы с мозолями от струн, — и думал, что он совершенно точно идиот. Влюблённый идиот, поправил он себя. И это слово — которое он не произносил вслух и не собирался пока — легло внутри спокойно и без паники. Просто легло и осталось. — Ладно, — сказал Чес. — Ладно, — повторил Ди. И потянулся сам — на этот раз он, — и поцеловал его. Не коротко, не осторожно. По-настоящему. Чес не отстранился. И вот здесь что-то случилось — не сразу, не порывом, а медленно, как нагревается что-то, что долго лежало на холоде. Его рука поднялась и легла на затылок Ди — тяжело, тепло, с нажимом, который не оставлял сомнений, — и то, что начиналось тихо, стало другим. Глубже. Ди почувствовал, как пальцы в его волосах слегка сжались, и сам придвинулся ближе — почти не соображая, просто тело знало, — и Чес позволил, и притянул, и они оба забыли, что надо было в какой-то момент остановиться. Это было не как первый раз — не осторожно, не коротко. Это было как выдох после очень долгой задержки. Как когда слишком долго держишь что-то тяжёлое и наконец ставишь на землю — и не можешь сразу понять, больно или хорошо, потому что это одно и то же. Чес целовал его так, как делал всё — основательно, без спешки, как будто никуда не надо и времени достаточно. Ди поймал себя на том, что слышит собственное сердце — слишком громко, слишком быстро, — и что руки сами нашли чесовскую рубашку и держатся за неё, за ткань на плечах, потому что больше не за что. Они останавливались — на секунду, на две, — и снова. Чес отстранялся ровно настолько, чтобы посмотреть на него, и в его серых глазах было что-то тёмное и очень спокойное одновременно, и Ди смотрел в ответ, и никто ничего не говорил, потому что говорить было незачем, — а потом кто-то из них снова сокращал расстояние и всё начиналось снова. В какой-то момент Ди понял, что они уже не сидят — Чес каким-то образом стоит, и Ди стоит, прижатый к нему, и не помнит когда это произошло. Просто — произошло. Широкие ладони на его спине, тепло чужого тела через ткань, запах сандала и мяты в каждом вдохе. Он зарылся носом в шею — на секунду, просто чтобы дышать, — и Чес замер. Держал его. Не двигался. — Ди, — произнёс он наконец. Хрипло, как будто голос потерял форму. — М, — в ткань рубашки. — Ты в порядке? Ди прыснул — неожиданно для самого себя, — и Чес чуть отстранился, чтобы посмотреть на него, и обнаружил, что парень смеётся. Тихо, но по-настоящему. — Что? — Чес смотрел на него с выражением человека, который не уверен, обижаться или нет. — Ты спрашиваешь, в порядке ли я, — Ди не переставал улыбаться, — после того как мы полчаса... — Не полчаса. — Долго. — Ну, — Чес потёр переносицу, явно пытаясь скрыть собственную улыбку. — Я беспокоюсь. — Знаю, — Ди посмотрел на него. — Это одна из немногих твоих хороших черт. — Немногих, значит. — Не перебивай, — парень чуть качнул головой. — Я в порядке, Чес. Я очень в порядке. Мужчина смотрел на него — на раскрасневшееся бледное лицо, на растрёпанные волосы, на эту редкую, совершенно открытую улыбку, которую он видел так нечасто и которая каждый раз делала что-то странное с его рёбрами, — и думал, что он действительно идиот. Что так долго держался. — Ди, — сказал он. — Что. — Я рад, что ты тогда пришёл. С посылкой. Ди удивлённо поднял брови. — Ты это сейчас вспомнил? — Думал об этом, — Чес пожал плечом. — Глэм попросил отнести, ты пришёл злой, будильники тебя напугали... — Они не напугали, — автоматически возразил Ди. — Я просто не люблю резкие звуки. — Конечно, — серьёзно сказал Чес. Ди посмотрел на него с прищуром. Мужчина смотрел в ответ с видом полной невинности, но в глазах плясало. — Ты невыносимый, — сказал Ди. — Ты остаёшься. Пауза. — Остаюсь, — согласился парень. Чес кивнул — спокойно, как будто они договорились о чём-то простом, — и пошёл к плите ставить чайник. Ди смотрел ему в спину, на клетчатую рубашку, которая теперь была немного помята — его рук дело, — и чувствовал что-то тихое и устойчивое. Как половица, которая перестала скрипеть. — Чес, — позвал он. — М. — За окном снег. Мужчина обернулся, посмотрел в окно. За стеклом в темноте медленно падали снежинки — тихие, настоящие, без спешки. — Угу, — сказал он. — Первый нормальный снег. — Угу. Ди смотрел на снег, и на свет в маленьком трейлере, отражающийся в стекле, и на чесовский силуэт у плиты. — Хорошо, — сказал он тихо. Не спрашивая — просто вслух. — Хорошо, — отозвался Чес. И чайник начал закипать, и снег шёл за окном, и игла давно уже остановилась — пластинка кончилась, пока они были заняты другим, — и в трейлере было тепло. Просто тепло.