"Все так, как и должно быть" [ПРОДОЛЖЕНИЕ]

Он проснулся раньше будильника. Первые несколько секунд было просто темно и тихо — и хорошо. Тепло под одеялом, и что-то лёгкое в груди, как бывает когда тело ещё помнит что-то хорошее, но голова ещё не проснулась и не успела это испортить. Потом проснулась голова. Ди лежал и смотрел в потолок. Хорошее таяло — не сразу, а медленно, как тает что-то, что держишь в кулаке. Сначала края, потом середина. За окном было серое декабрьское утро. Ещё не рассвело. Он думал о вчерашнем вечере — о трейлере, о пластинке, о том, как пальцы Чеса сжались у него в волосах. О том, что никуда не торопился уходить, и Чес не торопил. О том, что на обратном пути шёл от остановки и думал — вот. Вот оно. А теперь лежал в своей комнате, в своём доме, и думал о том, что внизу есть отец. Который пьёт чай в шесть утра. Который ставит будильники с интервалом в семь минут. Который смотрит так, что хочется оправдываться, даже когда не за что. Который — Чесов лучший друг. Двадцать с лишним лет. Ди перевернулся на бок. Тревога приходила не как мысль — как физическое. Сначала в районе солнечного сплетения, потом выше, потом в горле. Не острая, не паническая — просто фоновая, тихая, как гул, который слышишь только когда становится совсем тихо. *Отец не примет.* Это была не мысль даже — просто знание. Холодное, очень уверенное в себе. Глэм не орёт. Он делает вот это своё — молчит так, что молчание занимает всё пространство в комнате. И ты сам начинаешь говорить, оправдываться, объяснять. А потом понимаешь, что уже проиграл, потому что начал оправдываться. *Вики.* Которая скажет что думает — сразу, коротко, без анестезии. *Хэви.* Хэви скорее всего просто вытаращится. Ди поймал себя на том, что перебирает реакции людей по одной, и это было неприятно — потому что он никогда так не делал. Не его стиль. Ему никогда не было дела до того, что думают другие. А вот поди ж ты. Снизу послышались звуки — чайник, шаги по кухне. Отец. Ди не двигался. Он сидел и думал о том, что вот сейчас можно было бы спуститься и сесть за стол, и всё было бы как обычно — тосты, молчание, взгляды поверх чашек. И никто ничего не знал бы. И можно было бы не знать ещё долго. Можно было бы. Телефон лежал на тумбочке. Он смотрел на него — и не брал. Если напишет — это продолжится. А если продолжится — его надо будет куда-то нести дальше. Вперёд, к разговорам, к объяснениям, к лицу отца, которое он не мог предугадать. Он поправил напульсник на левой руке. Потом на правой. За окном начало светать — медленно, серо, без обещаний. *** Чес проснулся в начале восьмого. Трейлер был холодным. Он лежал и смотрел в потолок, и первое что подумал — что надо включить обогреватель. Второе — поставить чайник. Третье было про Ди, и после третьего всё остальное куда-то делось. Он встал. Включил обогреватель. Поставил чайник. Стоял у окна пока вода закипала — смотрел на декабрьский двор. Снег лежал ровно, первый настоящий. На ветках тополя — тонкий белый слой, который к обеду, наверное, осыплется. Чайник засвистел. Он налил — и остановился. Посмотрел на полку. Две кружки. Его и та, которую давно уже не убирал. Просто оставлял каждый раз. Не думая. Сейчас думал. Сел за стол. Обхватил кружку руками. За окном было тихо — декабрьское утро, никаких звуков, только изредка где-то далеко машина. Он думал о Ди. Это само по себе было уже привычным — думать о Ди. С осени стало привычным. Но сегодня думал иначе — не про вчерашний вечер, не про то тёплое, что осталось. Про другое. Ди проводил у него почти всё своё время. Это было постепенно — сначала занятия по гитаре, потом просто приезжал, потом уже без причины, просто потому что. И Чес радовался этому. Каждый раз радовался — что вот, скрипнет ступенька, и сейчас постучат. Это было хорошо. Но сегодня утром, в тишине, он думал о том, что Ди восемнадцать лет. Что у него впереди — всё. Университет, город, люди, жизнь которая ещё не началась толком. И вместо этого он сидит в маленьком трейлере у чёрта на куличках и слушает пластинки с мужиком, у которого за плечами больница и пустые бутылки и ни одного нормального решения в личной жизни. Чес потёр лицо. Была ещё одна мысль — неудобная, та которую он обычно задвигал. Но сейчас не задвинул, позволил. Он думал: а что если это не то, чем кажется. Не с его стороны — со своей. Что если он просто — схватился. Как хватаются за что-то тёплое, когда долго холодно. Ди выбрал его — и это было настолько непривычным, что он не смог устоять. Потому что его обычно не выбирали. Вообще. Ни в группе — когда пришлось выбирать, выбрали без него. Ни потом — когда лежал в больнице и ждал звонка, который не пришёл. А тут — пришли сами. Постучали. Сели напротив и смотрели прямо. Разве это не достаточная причина, чтобы почувствовать что угодно к кому угодно? Чес сидел с остывающим чаем и не знал ответа. Это было редкое для него состояние — обычно он не копался так глубоко, не потому что не умел, а потому что предпочитал не. Проще было жить на поверхности. Проще и безопаснее. Но Ди — это был не тот человек, с которым можно было оставаться на поверхности. Он это знал уже давно. Телефон завибрировал. «Ты как?» — написал Чес первым, сам не заметив как. Три точки появились через несколько минут. Потом исчезли. Потом снова. «Нормально. Дома. Отец уже на кухне.» Чес читал эти слова — и читал то, чего в них не было написано. *Дома. Отец уже на кухне.* Пять слов, и в каждом — то самое, что Ди никогда не говорил прямо. Написал: «Приедешь сегодня?» Ответ пришёл быстро, почти сразу — и это само по себе было ответом: «Да. После обеда.» Чес поставил телефон. Посмотрел на две кружки. Потом встал, оделся и вышел — трейлер по утрам давил, если сидеть в нём и думать. Надо было пройтись, открыть магазин, сделать что-то руками. Не думать. Снег скрипел под ногами — плотный, декабрьский. Небо было белым, без просветов. Он шёл к магазину и думал о том, что у Ди впереди, может быть, университет в другом городе. Что Глэм наверняка уже думает об этом — составляет списки, взвешивает варианты, выбирает лучшее. Потому что Глэм всегда выбирает лучшее для своих. И что лучшее для Ди — это, наверное, не он. Чес толкнул дверь магазина. Звякнул колокольчик — тихо, привычно. Внутри пахло пылью и старой бумагой и немного воском от свечей, которые он так и не зажёг с прошлой недели. Он снял куртку. Включил свет. Стал расставлять пластинки — просто так, без цели, просто чтобы руки были заняты. Пальцы скользили по картонным краям конвертов, по знакомым шрифтам и выцветшим обложкам. За витринным окном декабрь лежал тихий и серый. Чес работал и не думал. Или пытался не думать. Получалось так себе.