"Все так, как и должно быть" [ПРОДОЛЖЕНИЕ]

Утро первого января Глэм провёл дома. Вики спала до десяти — новогодняя ночь, концерт. Хэви тоже. Глэм встал в восемь, поставил чайник, сел за стол и смотрел в окно на белый двор. Думал. Он думал всю ночь — методично, по-своему, раскладывал по полочкам. Факты, выводы, варианты. Это была его система. Контроль — не над людьми, он говорил себе это всегда — а над ситуацией. Над собой. Над тем, что он делает и тем, что чувствует. Система работала. Почти всегда. Вики спустилась около одиннадцати — растрёпанная, в большом свитере, с видом человека который спал хорошо и доволен этим фактом. Увидев чемодан Лиф, она, конечно же поинтересовалась, к чему сии приготовления, но, получив ответ о планах молодёжи на этот день, быстро потеряла интерес. — Чай? — спросил Глэм. — Кофе, — она плюхнулась на стул. В то время, как Ди и Лиф быстро доедали завтрак и весьма оживлённо переговаривались о чём-то, что родители особо не слушали. Вики всё ещё пыталась как следует проснуться, а Глэм был погружён в собственные мысли. — А. — Она потянулась за чашкой. — Глэм, ты вроде мне кофе предложил.. — А, да-да, секунду. — со взглядом человека, который пребывает где угодно, но не здесь, Глэм поспешил на кухню. — Глэм, — протянула Вики, — ты чего какой? — Какой? — Вот такой, — она покрутила рукой, — думаешь про что-то. — Просто думаю. Она посмотрела на него — внимательно, без церемоний. Потом решила не лезть. Взяла кофе. Глэм вернулся к своему месту у окна. Он думал о том, что нужно поговорить с Чесом. Ещё раз — не у своей калитки, не на холоде, не в условиях которые сам же создал. На его территории. Прийти и говорить. Он думал — предупредить или нет. И понял, что нет. Не потому что хотел застать врасплох, а потому что если предупредит, Чес подготовится. Найдёт правильные слова, либо отговорки, выстроит защиту, выкрутится. Это же Чес. А Глэму нужна была правда. Не взвешенная, просто правда. Это было против его правил. Он это знал. И всё равно решил так. Ещё одна вещь — Вики. Он думал о том, говорить ли ей. И решил — нет. Не потому что хотел скрывать. А потому что знал свою жену. Вики не станет разбираться — просто сломает Чесу всё на свете, быстро и эффективно, и потом разберётся. Это было её стилем. Глэм любил её за это — и сейчас именно поэтому решил молчать. Пока. Сначала он сам. После обеда Вики занялась со своим мотоциклом в гараже. Хоть и время года было не самое подходящее для поездок на мотоцикле, но, видимо для неё это была своего рода медитация - ковыряться в железках и громко ругаться, когда что-то не вставало на своё место. Хэви закрылся у себя с новой пластинкой. Идеально, никакого лишнего внимания. Глэм оделся и вышел. Такси доехало до района, где жил Чес быстрее, чем Глэм предполагал. Вот уже видно трейлер и полоску света из окна. Невольно Глэм поймал себя на мысли, что подумал о таком же месте, только будто из другой жизни, из их с Чесом юности, как прибегал туда тайком от отца и открывал для себя новый мир. *Да ведь я в каком-то смысле родился в таком месте* - секундная мысль пронеслась в голове. Глэм остановился у двери. *Время расставить все точки над и* Постучал. Никто не ответил. Он потянул ручку — открыто. Вошёл. Они стояли у стола. Близко — в нескольких сантиметрах, негромко переговариваясь. Ди был в рубашке Чеса — широкой, болтавшейся на его худых плечах. Волосы растрёпаны. Тёмные тени размазаны под глазами — он всегда подводил глаза, всегда аккуратно, а сейчас — размазаны. Чес держал края рубашки и застёгивал пуговицу — медленно, привычно, как будто делал это не в первый раз. Они обернулись одновременно. Три секунды — никто не двигался. Глэм смотрел на них. Потом вышел. Дверь закрылась. Ди и Чес стояли и смотрели на закрытую дверь. Переглянулись. В глазах Чеса было — спокойно, я знал что это случится, но, лучше бы, конечно, это случилось в любой другой момент, а не сейчас. В глазах Ди же загорались огоньки зарождающейся паники, которые он пытался если не погасить, то хотя б скрыть. Дверь открылась снова. Глэм вошёл. Закрыл дверь. Встал у входа. Никакой привычной улыбки. Непроницаемое лицо, которое было характерно скорее Себастьяну, нежели Глэму. Он смотрел на Чеса — не на Ди, на Чеса. Долго. С тем выражением которое Ди видел у отца редко — без улыбки, без всего привычного, выжидающее. — Ди, — сказал Глэм наконец. Тихо. — Па... — Выйди пожалуйста. — Нет, — сказал Ди. Глэм посмотрел на него — медленно, с тем же взглядом. — Ди, — нажим в голосе, тихий но такой что у Ди по спине прошло холодное, — выйди, сейчас. — Это касается меня, — Ди смотрел прямо. — Я остаюсь. — Ди. Они смотрели друг на друга — отец и сын, оба упрямые, оба умеющие держать взгляд. Потом Ди — медленно, не опуская глаз — взял куртку. Посмотрел на Чеса. Чес смотрел на него, после перевёл взгляд на Глэма. Ди вышел. Снаружи было холодно. Он прислонился спиной к стене трейлера. Январский воздух бил в лицо — сухой, морозный. Он выдыхал белый пар и смотрел на пустой двор и слышал голоса через стену. Сначала — ровные. Потом Глэм сказал что-то — и интонация изменилась. Напряглась. Ди засунул руки в карманы. Он думал о том что только что был внутри — в тепле, рядом с Чесом, и всё было хорошо, всё было как должно — и вот теперь стоит снаружи на морозе и слушает как двое решают его жизнь без него. Голос Глэма поднялся — чуть, едва, но Ди расслышал. И тут — быстро, как вспышка, как всегда приходило это — мелькнула мысль. Та самая. Знакомая, противная, своя. Рука в кармане сжалась, желание оказаться в своей комнате, взять лезвие, как тогда, и избавиться от этого гнетущего чувства. Он знал это ощущение. Знал откуда оно берётся — из вот этого, из стояния снаружи, из того что за тебя решают, из холода и беспомощности одновременно. Из того, что внутри слишком много и некуда. Он стоял и дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. *Ты не станешь это делать снова* Мысль была — и прошла. Не исчезла совсем, просто отодвинулась. Он умел это — отодвигать. Не всегда, но сейчас — смог. Внутри что-то громко — не слова, удар. Звук чего-то тяжёлого. Ди не думал больше. Открыл дверь и вошёл. Глэм держал Чеса за грудки. Не сильно — но держал. Чес стоял неподвижно, руки вдоль тела, не сопротивлялся. Смотрел на Глэма прямо — спокойно, без страха. Просто давал держать. Оба обернулись когда вошёл Ди. Глэм отпустил. Медленно, как человек, который только что понял, что делает. Отступил на шаг. Провёл рукой по лицу. Молчание. — Па, — сказал Ди тихо. Глэм не отвечал. Стоял у окна — спиной теперь, смотрел на белый двор. — Ты хотел поговорить, — сказал Ди. — Говори. При мне. — Ди, — начал Чес. — Нет, — Ди смотрел на отца. — Я слушаю. Долгая пауза. — Ты понимаешь, — сказал Глэм наконец, в окно, не оборачиваясь, — что он знал тебя с рождения. Что для тебя он всегда был — своим. Не чужим. — Голос тихий, ровный — но под ровностью что-то другое, Ди слышал. — Ты думаешь, что принял решение сам. Что это был твой выбор. Но когда человек, которому ты доверяешь всю жизнь, смотрит на тебя определённым образом — ты не можешь это контролировать. Ты думаешь, что можешь, но это не так. Пауза. — Я даже не говорю сейчас, что то, что он сделал, просто аморально. - добавил он металлическим голосом. — Па, — сказал Ди, — я не ребёнок. — Тебе восемнадцать лет. — Я знаю сколько мне лет. — Значит ты понимаешь, — Глэм наконец обернулся, — что двадцать четыре года разницы — это не просто цифра. Это власть, Ди. Даже если никто не хотел этой власти — она есть. Она была всегда. С того момента, как он держал тебя на плечах на той фотографии. В конце концов ты даже не знаешь его. Ты не знаешь и не можешь знать всего. Чес молчал. — Чес, — сказал Глэм, и теперь смотрел на него — прямо, без улыбки, без ровности, — ты взял то, что не имел права брать. Не потому, что он не хотел. А потому что ты должен был быть сильнее его желания. Ты — взрослый. Ты — должен был. — Глэм, — тихо сказал Чес, — я знаю. — Знаешь, — повторил Глэм. — Ты всегда знаешь. И всегда — всё равно делаешь. Это попало точно. Ди видел как Чес принял это — без защиты, просто принял. — Па, — сказал Ди, — послушай меня. Глэм посмотрел на него. — Я приходил сюда сам, — говорил Ди ровно, — задолго до того, как что-то случилось. Я приходил, потому что хотел. Потому что здесь — единственное место где мне не надо притворяться. — Пауза. — Ты говоришь про власть. Но ты не видишь, что у вас дома я всю жизнь чувствовал себя под давлением, - голос Ди дрогнул, - не потому, что ты плохой отец. А потому, что ты не умеешь быть рядом без того, чтобы не оценивать. Тишина. Глэм смотрел на сына. Он заметил, что его глаза начали краснеть. Ди старался изо всех сил сдержаться, чтобы не сорваться и не закричать, заплакать, убежать и скрыться. В носу щипало, говорить стало труднее. Слова, которые долго сидели внутри и теперь были озвучены, не приносили облегчения. — А Чес, — продолжил Ди тише, — никогда не оценивал. Никогда не говорил мне, каким быть. Просто — был рядом. — Он смотрел прямо. — Ты спрашиваешь про власть. Но это и есть власть, па. То, что ты делаешь со мной каждый день за завтраком — это тоже власть. И я ненавижу, что говорю тебе это вот так, во всём этом. Долгое молчание. Всё это время Чес неотрывно смотрел на Ди, и в его глазах явно читалась грусть, чувство вины и понимание. Глэм стоял неподвижно. Что-то прошло по его лицу — быстро, глубоко. Что-то, что Ди видел у отца один раз — тогда, с гитарой, когда тот осёкся посередине фразы. Что-то очень личное и очень старое. Потом он отвернулся к окну. — Уходи, Ди, — сказал он тихо. — Домой. Сейчас. — Па... — Пожалуйста. Это "пожалуйста" — тихое, почти неслышимое — остановило его больше всего. Не как вежливость. Как просьба. Настоящая. Ди посмотрел на Чеса. Чес смотрел на него и едва заметно кивнул. Ди надел куртку. У двери остановился. — Па. Глэм не ответил. Дверь закрылась. В трейлере остались двое. Глэм стоял у окна и смотрел как Ди идёт по снегу — быстро, не оглядываясь. Пока не скрылся за углом. Потом медленно обернулся к Чесу. Долгое молчание. — Теперь, — сказал он, — говори. Чес смотрел на него. Глэм стоял у окна — уже не спиной, лицом, — и в нём не было ничего от того человека который смеялся на кухне и готовил по утрам завтрак. Было что-то другое — старое, твёрдое, то что обычно сидело глубоко. — Говори, — повторил он. — Что ты хочешь услышать? — тихо сказал Чес. — Правду. — Я уже говорил правду. У твоей калитки. На холоде. — Тогда ты говорил слова, — Глэм произнёс это ровно. — Сейчас я вижу больше чем слова. Чес не ответил. — Ты сказал — ничего физического, кроме поцелуя, — продолжил Глэм. Голос тихий, почти без интонации. — Один раз. В ноябре. — Да. — Сегодня — первое января. Молчание. — Да, — сказал Чес. Глэм смотрел на него — долго, с той особой внимательностью которая всегда была его оружием, словно сканировал подобно рентгену. — Ты понимаешь, — сказал он наконец, — что я сейчас думаю о годах нашей дружбы и пытаюсь понять, что из этого было настоящим, знал ли я человека, которого считал частью семьи все эти годы. Это попало — Чес почувствовал как что-то сжалось в груди. Не больно. Хуже — точно. — Всё было настоящим, — сказал он тихо. — Всё? — Глэм чуть качнул головой. — Ты приходил в мой дом. Сидел за моим столом. Смотрел на моего сына. — Пауза. — И молчал. — Глэм... — Сколько раз ты сидел напротив меня и молчал об этом? Чес не ответил. — Сколько раз, Чес? — Много, — честно сказал он. — Я не считал. Что-то снова прошло по лицу Глэма — быстро, неразличимо. — Ты мой лучший друг, — сказал он. Тихо, почти себе. — Двадцать два года. Я знаю тебя лучше, чем кого-либо. И ты — меня. — Пауза. — И ты всё равно. — Да, — сказал Чес. — Я знаю, что это звучит как предательство. Я понимаю, почему ты так думаешь. — Ты понимаешь? - процедил его слова Глэм. — ... Глэм посмотрел на него — и в этом взгляде было столько всего одновременно, что Чес не смог разобрать. Злость — да. Но не только. — Я чувствую, — сказал Глэм медленно, — что человек, которому я доверял своих детей — сидел и смотрел на одного из них. Долго. И не сказал мне. — Не сказал. — И что этот человек считает, что имеет право на моего сына. — Я не считаю, что имею право, — тихо сказал Чес. — Я считаю, что он сам решил. — Ему восемнадцать лет! Чёрт тебя возьми, как долго ты к нему подбирался?! Это было первый раз за весь разговор, когда Глэм повысил голос. Не сильно — но повысил. И сразу же замолчал. Стоял и смотрел в пол — как человек который не ожидал от себя этого звука. Тишина. — Глэм, — тихо сказал Чес, - ты знаешь всю историю. — Не надо, — Глэм поднял руку. — Не надо сейчас ничего говорить про то, что он взрослый и что он сам решает. Я слышал это. От тебя. От него. — Он говорил ровно, снова, но под ровностью было что-то натянутое, как струна перед тем как лопнуть. — Я слышал оба ваших аргумента. И они правильные. Логически — правильные. Ди действительно взрослый. Действительно сам принял решение. Действительно — не ребёнок. — Тогда... — Но мне от этого не легче, — сказал Глэм. Тихо. — Вот в чём дело, Чес. Мне от этого не легче ни на грамм. Чес смотрел на него. — Я вижу его, — продолжил Глэм, — каждый день. За завтраком, за ужином. Я вижу, как он изменился за этот год. Я знал, почему — и не хотел знать. И сейчас я стою здесь и смотрю на тебя и думаю — что мне делать с тем, что я чувствую? Что мне делать с тем, что лучший друг, которому я доверял — и мой сын, которого я люблю — вот так? — Пауза. — Как это назвать? И куда мне это деть? Это был не риторический вопрос. Чес понял это — и именно поэтому не ответил сразу. Потому что ответа не было. Не было правильного ответа на этот вопрос — только честный. — Никуда, — сказал он наконец. — Это просто — есть. И будет. Я не могу это убрать. И ты не можешь. Глэм смотрел на него. Взгляд его был таким же тяжёлым. — Я могу убрать тебя, — сказал он тихо. И в его лице что-то дрогнуло, еле заметно. Пауза. — Из нашей жизни, — добавил он. — Это в моей власти. Чес стоял неподвижно. — Да, — сказал он. — В твоей. — Но, — продолжил Чес, — если ты это сделаешь — это не изменит того, что Ди чувствует. Ты это знаешь. Ты своего сына знаешь. — Это пройдёт. Первая влюблённость всегда проходит. - холодно ответил Глэм. Долгое молчание. Глэм стоял у окна. За стеклом январь лежал белый и тихий. Где-то вдалеке прошла машина — единственный звук. — Он сказал мне что я не умею быть рядом без того чтобы оценивать, — произнёс Глэм наконец. Тихо, почти себе. — Мой сын. Восемнадцать лет. Сказал мне это в лицо. — Да. — И ты думаешь он прав. — Я думаю, — осторожно сказал Чес, — что он говорил это не чтобы ранить. Он говорил, потому что наконец смог. Глэм не ответил. Стоял и смотрел в окно. — Я сказал тебе всё, что хотел, — сказал он наконец. — Глэм.. - начал Чес. — Не говори. Мне нужно побыть одному. Взял куртку. Оделся. Прошёл к двери. Остановился. — Глэм. — Что? — Что бы ты ни решил, — Чес говорил в его спину, — я не исчезну из его жизни, пока он сам не скажет мне уйти. — Пауза. — Не потому, что я не уважаю тебя. А потому что он важнее. Глэм не ответил. Толкнул дверь, и Чес остался один. Чес стоял у окна и смотрел как Глэм уходит. Потом его не стало видно. Он стоял ещё долго. Глэм шёл по пустой улице, снег кружился маленькими хлопьями и прилипал к пальто. Он думал о том, что Чес сказал последним: "он важнее". И о том, что именно это — именно эта фраза — была единственным за весь разговор с чем он не мог спорить. Потому что это была правда. Ди был важнее. Для обоих. Он закрыл глаза. Постоял. Потом достал телефон. Долго смотрел на экран. Нашёл контакт. Написал Ди одно слово: «Дома?» Ответ пришёл через минуту: «Да.» Глэм вызвал такси. Машина подъехала быстро. Всю дорогу домой Глэм пытался надеть привычную маску, но мысли о том, что ни Вики, ни Хэви не подозревают, что происходит; мысли о том, что Глэм не знает, как себя вести в этой ситуации, что он должен сделать или сказать, не давали ему покоя. — Сэр? Мы на месте. - вырвал его из раздумий таксист. — А, да, благодарю. Хорошего дня. - на автомате ответил Глэм. *Он важнее* звучало в его голове. Глэм закрыл за собой калитку и сделал шаг в сторону дома.