One night in love

Окна в квартире Джорджа Расселла в Монако выходят на восток, так что солнце неизменно бьёт в глаза с пяти утра. Раньше это ужасно бесило — он натягивал одеяло на голову, ругался и пинал Макса, чтобы тот задвинул шторы, которые они вечно забывали задёрнуть ночью, потому что «ты ближе, блин». Тот всегда ворчал, бормотал проклятья на голландском, но шторы всё-таки задвигал. Теперь на солнце абсолютно плевать. Джордж даже не пытается встать — просто лежит и смотрит, как луч света медленно ползёт по стене, добирается до пустой подушки и застывает там, словно издеваясь. Смотри, вот где он должен лежать, а его нет. Джордж перекатывается на другой бок и нащупывает рукой пустоту. Рука, предательница, до сих пор не усвоила урок, она делает это движение автоматически — проверить, там ли ты, не упал ли, не замерз ли. Она шарит по холодной простыне, как слепой котёнок, и каждый раз натыкается на ничто. Пустота — это абсолютно нормально, убеждает он себя в трёхсотый раз. Пустота длится уже восемь месяцев, двадцать три дня и, если быть совсем точным, около четырёх часов. Он перестал отмечать дни в календаре, когда понял, что календарь — это просто дни недели, а Макс не вернётся ни в понедельник, ни в среду, ни в воскресенье. Он научился не смотреть на телефон первым делом, потому что в голову сразу же лезло, что раз Макса рядом нет, то ему нужно обязательно написать.  «Надо написать, что у соседей опять была вечеринка и этот дебилоид включил свой вонючий рэп в три ночи», а потом — «А, нет, он же свалил». Или: «Интересно, Макс видел тот отбитый обгон Леклера на выходных?» — «А, нет, ему плевать». Или: «Боже, как же хочется пожаловаться ему на это отстойное решение ФИА» — «А, нет. Жаловаться-то некому». И это «а, нет» било куда сильнее, чем всякий барьер на скорости триста в час. Привычки — это вообще жесть. Для формирования нужен всего двадцать один день, а выводить заразу будешь всю оставшуюся жизнь. Они въедаются в тебя, как резина в асфальт на точке торможения. Ты, конечно, можешь сменить траекторию, но след-то уже остался. Например, Джордж до сих пор чистит зубы только левой рукой, потому что справа обычно стоял Макс, и они толкались локтями и мычали друг на друга, строя рожи в зеркале. Теперь справа никого нет, можно чистить хоть двумя, но рука всё равно тянется влево. Идиотизм. Или вот он ловит себя на том, что варит кофе на двоих, а потом стоит и смотрит, как остывает вторая чашка. Она остывает нарочито медленно, будто назло. И он стоит, как дурак, и ждёт, пока исчезнет последний пар, потому что только после этого можно вылить эту чёртову чашку и не чувствовать себя предателем. «Он мне не нужен, — думает Джордж, выливая кофе в раковину. Смотрит на коричневую воронку, которая уходит в слив. — Это просто привычка. Биохимия. Серотонин там, дофамин. Организм просто скучает по химии, но я — не мой организм. Я выше, я справлюсь». Справляется он, кстати, хреново. Вот он включает телек и автоматически ищет ярко-синий болид и VER слева. А когда находит, на секунду его замирает сердце, но потом он понимает: нет, это архив. 2025-й. И он уже знает, чем закончится эта гонка, он помнит её наизусть, до каждого обгона, до каждого ругательства по радио, но всё равно смотрит. Потому что там есть он. Потому что там он ещё его. Прошёл почти год с тех пор, как Макс Ферстаппен объявил о своём уходе из Формулы-1. Заявление вышло сухим — Макс просто сказал, что новая эра и регламент, очень мягко говоря, «не его история» и он хочет развивать свою собственную гоночную команду. Джордж вспоминает, как первый раз читал этот регламент, все сто семьдесят восемь страниц юридического языка, который должен был объяснить, почему самые быстрые машины в мире теперь будут звучать как разгневанные пылесосы и весить как коровы на диете. Там было много умных слов про «устойчивое развитие», «зрелищность» и «будущее автоспорта». Макс же сказал куда короче: — Будущее сосёт. — Да ладно тебе! Всё же не так плохо. — Ничего личного, я просто хочу, чтобы у меня был нормальный болид, — он изобразил звук рукой, будто рисовал траекторию полёта комара. — А не этот посасомбус, который только и умеет, что: жжжжж, шшшш и пиу-пиу. — Ты бы ещё пальцами пощёлкал, — фыркнул Джордж, наблюдая за этой пантомимой. — А что, подозрительно похоже, да? — Макс щёлкнул пальцами для пущей убедительности. — Мы, блять, гоняемся под аккомпанемент чего-то среднего между жужжанием дрона и кашлем астматика. — У тебя просто ностальгия по старым V6, — заметил он. — Ты как дед, который вздыхает при виде карбюратора. — А ты как человек, который готов гонять на чём угодно, даже на стиралке, если там будет надпись «Формула-1». — Стиральная машина хотя бы громче твоего нового болида будет. — Да, а ещё она быстрее! Они тогда посмеялись. Расселл думал, что Ферстаппен просто фыркал и дурачился, как обычно. Голландец вообще был до ужаса консервативен в вопросах, касающихся гонок, и всегда ворчал на новые правила: на увеличение количества Гран-при, на наличие спринтов, на новые трассы. И в каждом ограничении он потом ещё и умудрялся быть лучшим. Макс рано или поздно привыкнет, куда деваться. Но в итоге он так и не привык. Первый сезон нового регламента Ферстаппен провалил. Ну, не то чтобы прямо совсем провалил — он финишировал четвёртым, пятым, третьим — для любого другого пилота это был бы нормальный сезон. Но не для Макса Ферстаппена, четырёхкратного чемпиона, который последние года доминировал на треке. Интернет тогда взорвался. «Ферстаппен сдулся», «Без Ньюи — полный ноль», «В новом регламенте сразу видно, кто реально гонщик, а кто просто на самовозке выезжал». Джордж знал, что это неправда. Он видел, как Макс пилотирует эту новую, тяжёлую, неповоротливую синюю кастрюлю, которую инженеры назвали «болидом». Видел, как он выжимает из неё невозможное, как борется с машиной, которая не слушается, как пытается адаптировать свой агрессивный стиль под новые правила — и у него просто не получается. Джордж помнил, как Макс после одной из квалификаций сидел в их моторхоуме, уставившись в стену. Он тогда поставил пятое время, что по меркам того сезона считалось почти подвигом, но лицо у него было такое, будто он даже в первый сегмент не прошёл. — Ты чего? — спросил Джордж, присаживаясь рядом. — Неплохо для этой… — Знаешь, что самое обидное? — перебил Макс, не глядя на него. Голос был ровный, но без обычной запальчивости. — Я сейчас проехал круг, на котором не ошибся ни разу. Идеальная траектория, совершенный апекс, выход — просто как по маслу. — И? — А этот… — Макс постучал пальцем по столу, будто пытался продавить дыру. — Этот болид сказал мне: «Спасибо, Макс, траектория заебись, конечно, но ты забыл на третьем повороте тормознуть для накопления энергии, так что твоя идеальность — это просто плюс ноль три к времени круга». — Он замолчал, потом добавил тише: — Я теперь не гонщик, а какой-то ёбаный диспетчер колл-центра. Ферстаппен замолчал, глядя в даль. И Расселл вдруг увидел в его профиле то, чего раньше не замечал: усталость. Не физическую — ту, глубинную, когда человек перестаёт узнавать себя в том, что делает. Джордж тогда подумал: «Драматизирует». Потому что сам он в этом новом мире чувствовал себя даже лучше — его аккуратный, просчитанный стиль идеально лёг на гибридные алгоритмы. Он собирал очки, набирал подиумы и искренне не понимал, почему Макса это так бесило. Расселл, помнится, отмахнулся и сказал что-то вроде «привыкнешь», мол, «это у всех так». Но от всех, в отличие от Макса, не требовали побед. Мир не хотел слышать про «стиль не подходит», ему было плевать на «машина не слушается». Миру нужна была кровь на асфальте, и Макс был тем, кто всегда давал её больше всех. Трибуны освистывали его гулом, но не овациями, а мерзким свистом. Звук разочарования толпы, которая чувствовала себя обманутой: «Ты обещал нам величие, а приносишь седьмое место…?». Джордж стоял в зоне для команд и слышал это своими ушами. Как тысячи людей, которые ещё вчера носили оранжевые футболки с его именем, сегодня выражали своё презрение. Он смотрел на эти пятна на трибунах и думал: «Предатели. Стадные животные. Вы не достойны даже шнурки ему завязывать». Но Макс проходил мимо, не оборачиваясь. Шлем скрывал его лицо. Потом, в моторхоуме, Джордж спросил: — Как ты это выдерживаешь? Макс стянул балаклаву и бросил её на стол. — А что я должен делать? Выйти и сказать им: «Ребята, я сам себя ненавижу сейчас больше, чем вы»? — Он посмотрел на Джорджа, и в глазах была усталость не от свиста, а от чего-то гораздо более глубокого. — Мне плевать на них, Джордж. Мне не плевать на то, что я не могу ехать как раньше. Потому что я не понимаю, зачем я вообще выхожу на трассу, если не могу получить от этого удовольствия. К следующему сезону хейт стал не просто фоном — он стал привычной частью пейзажа. Макс иногда выигрывал, но этого было как будто недостаточно. Гонщик ошибался, и это разбирали на мемы. Каждый его вылет, каждый неидеальный круг, каждое резкое слово по радио — всё становилось поводом для обсуждения. И Джордж понял, что в каждой шутке была только доля шутки, а остальное — это правда, которая сидела в Максе и точила его изнутри, как ржавчина — ему абсолютно перестало нравится то, чем он занимается. С каждым заездом его глаза тускнели, как будто внутри него кто-то каждый день выключал по одной лампочке. Сначала там был целый город огней, чуть позже спальный район, потом одинокий фонарь в поле, и в конце концов там осталась лишь тусклая подсветка приборной панели. А потом наступила гонка в Монце. Джордж до сих пор не может вспоминать её без кома в горле. Они шли нос в нос в начале, и на секунду Расселлу показалось, что сейчас, сейчас, вот оно — возвращение, сейчас Ферстаппен сделает тот свой коронный обгон по внешней, который никто другой не рискнёт повторить, и всё встанет на свои места. Макс действительно пошёл на обгон, но машина его не слушалась — она была тяжёлой неповоротливой тушей, которая вместо манёвра просто... не вписалась. Контакт был лёгким, почти невесомым, но его хватило, чтобы выкинуть Макса в гравий. Джордж проехал мимо. Естественно, он не мог остановиться в разгар гонки. Но он видел в зеркало заднего вида, как Макс выбрался из кокпита и, не снимая шлема, просто сел на барьере. Не пинал ничего, не ругался по радио, не кидал перчатки. Просто сидел и смотрел на свою машину. На этот синий гроб, который когда-то был его крыльями. После этой гонки будто бы что-то окончательно сломалось. Через пару недель, Макс официально заявил о завершении своего пути в Формуле-1. Когда Ферстаппен всё-таки ушёл в другую гоночную серию, то Расселл первое время был счастлив за него. Честно. Он ловил себя на том, что по сто раз открывает фотографии Макса в новой команде. Вот они выигрывают 24 часа Ле-Мана. Голландец стоит на подиуме, поливает сокомандников шампанским, и на его лице нет этой вечной складки между бровями, которая появилась в последний сезон Ф1. Вот он в Монце, на той самой злополучной трассе, где его засыпало гравием, теперь стоит на верхней ступени, и итальянские тифози скандируют его имя так, будто он свой. И Джордж чувствовал безмерную гордость. Такую острую, почти физическую, которая распирала грудь. Смотрите, какой он. Это мой Макс. Самый лучший! Он нашёл себя. Он не сломался, не ушёл в тень, он просто нашёл новый путь. Он всё так же быстр, всё так же хорош. Разве можно было в нём сомневаться? Гордость раздувает грудную клетку, да так, что аж рёбра трещат. Она горячая, почти обжигающая. Макс заслужил это. Он столько лет пахал, терпел это дерьмо, прессу, хейт — и вот, теперь он свободен. А потом гордость резко остывает, будто бы на неё вылили воду, и на её место приходит ледяной холод. Потому что этот кубок, эту улыбку, это дурачество с шампанским Джордж не разделял. Он смотрел на фото как зритель в первом ряду — близко, но за невидимой стеной. «Он счастлив. Без меня. Значит, я и правда был частью проблемы, а не решения». Джордж пытался выдавить эту мысль из головы, заменяя гордостью за любимого, но у него не получалось. Гордость и боль теперь просто шли в одном флаконе. Двухслойный коктейль: сверху — искреннее, чистое счастье за него, снизу — липкое, чёрное отчаяние от того, что ты в этом счастье не участвуешь. Напиток «Я горжусь тобой, придурок. И ненавижу тебя за то, что тебя нет рядом». А спустя пару гонок в новом сезоне Джордж понял, что Макс со своим уходом забрал не просто их утренний кофе и привычку толкаться локтями в ванной — он забрал войну. Ту самую, на которой они оба выросли. Ту, где мир сужался до размеров их с соперником болидов, до визга резины и бешеного стука сердца, которое пыталось выпрыгнуть из комбинезона. Ту, где каждый манёвр был разговором, где каждое «я тебя пропустил» значило «я тебя люблю», а «я тебя не пропустил» значило «иди нахер». Джордж потерял не просто любимого — он потерял своего единственного достойного противника. Человека, рядом с которым каждая победа имела вес, потому что ты победил его. И каждое поражение было уроком, потому что проиграл ему. А гонки без этого превратились в... просто гонки. В нарезание кругов и зарабатывание очков. Методичная офисная работа с 9 до 5. Джордж выигрывал — он адаптировался под новый регламент лучше всех, его хвалили инженеры, его обожали медиа. «Расселл — новый чемпион», «Джордж показывает, как надо ехать на этих болидах», «Наконец-то мы нашли наследника». Он стоял на верхней ступени подиума, поднимал над головой очередной кубок, и внутри него разливалось... ничего. Пустота. Потому что самое сладкое в победе — это повернуться к сопернику и увидеть в его глазах ярость и уважение одновременно. А там, где должен был стоять Макс, теперь зияла дыра. Он пытался объяснить это друзьям: «Понимаете, это как играть в паддел со стенкой. Можно отточить удар до идеала, но это же так скучно, блин! Потому что стенка не радуется, когда выигрывает, и не бесится, когда проигрывает. Стенка — просто стенка». Друзья вообще не понимали и говорили: «Ты же гонщик Ф1, у тебя куча соперников. В пелетоне ещё двадцать один пилот!» Да, соперников много. В пелетоне действительно ещё двадцать один пилот.  Но Макс Ферстаппен — один. И его нет на стартовой решетке. А без Макса это просто асфальт с нарисованными клетками. В каждом пилоте он видел только его. Когда Оскар Пиастри делал рискованный обгон по внешней, сердце Джорджа пропускало удар — Макс. Когда Ландо Норрис ворчал по радио на инженеров, голос срывался на ту самую хрипотцу — Ферстаппен. Когда Шарль Леклер, взбешённый тактикой команды, яростно сжимал руль — Джордж отворачивался, потому что этот жест был выучен до идеала другим человеком. В пелотоне был двадцать один пилот. Но для Джорджа это был просто набор силуэтов, которые не были Максом. Он пробовал представить, что будет дальше. Условно ещё пять лет в Ф1. Пять лет борьбы со стенкой. Пять лет побед, которые никому не нужны, или поражений, которые не обжигают. Столько же лет одиночества в толпе механиков, которые называют тебя «чемпион», но никогда не назовут «придурок» так, как это делал он. Однажды после гонки он сидел в моторхоуме, сжимая в руке бутылку с шампанским, и смотрел, как Шарль обнимается со своей женой Александрой. И Джордж вдруг осознал: он завидует не сколько победе, столько тому, что у Леклера есть с кем отпраздновать, что его победа — это не просто цифра в протоколе, а момент жизни, который разделён с кем-то. А победы Расселла теперь это просто строчки в контракте. Он пробовал договориться с Максом хотя бы о малом. — Слушай, может, ты иногда будешь приезжать в паддок? — спросил Джордж как-то раз. Голос звучал беззаботно, но пальцы теребили край стола. Макс скосил глаза от монитора, где крутились симуляции GT3. — Зачем мне в ваш паддок? — Не «в ваш», а «в наш». — Джордж подошёл ближе, стараясь говорить легко, будто это было неважно. — Кофе попьёшь, посмотришь, как я катаюсь на этих утюгах, позлишься там, в конце-концов. — А, то есть ты хочешь, чтобы я приехал смотреть, как ты страдаешь на этих корытах? — в голосе Макса прорезался знакомый ёрник. — Я хочу, чтобы ты приехал смотреть, как я побеждаю. — Я не буду твоей WAG, — резко сказал Макс. Джордж замер. — Что? — Я не буду сидеть в боксе, смотреть на тебя с обожанием и ждать, когда мой мальчик приедет с победой. Нет, спасибо. — Я же не имею в виду такой статус, я просто спросил, не хочешь ли ты быть, типа, моей моральной поддержкой. Повисла пауза. Макс всё же оторвался от экрана. — Моральная поддержка, которая сидит в боксе и ждёт, пока её парень накатает круги, — это WAG. Я этого не делал, когда сам гонялся, и не собираюсь начинать сейчас. — То есть ты слишком крут, чтобы сидеть в моём боксе? Макс сделал паузу. Посмотрел на него так, будто хотел сказать что-то важное, но в итоге лишь покачал головой. — Да, слишком крут, чтобы сидеть в чьём-то боксе. Даже в твоём. — Особенно в моём, — поправил Джордж. — Особенно в твоём. Они помолчали. Тишина была неловкой, но не вражеской. Скорее той, в которой человек ждал, что другой скажет: «Это была шутка. Конечно, я приеду». Джордж не выдержал первым. — Я даже дам тебе бейсболку, чтобы тебя не спалили. — Ты дебил? — спросил он без злобы. — Я не буду надевать твою бейсболку. — А я и не предлагал. Я сказал «дам». Ты сам будешь её потом упрашивать, когда пять человек с камерами побегут за тобой ловить «сенсацию возвращения». Макс отвернулся обратно к монитору. Но уголок его губ дрогнул. — Херня идея. — Ну, так ты бы мог просто меня поддержать, — тихо сказал Джордж. — Так я поддерживаю, — Макс опять повернулся, и взгляд на этот раз у него был серьёзным. — Каждую твою трансляцию смотрю. Но сидеть в твоём боксе и делать вид, что я не хочу вырвать этот руль из твоих рук и показать как надо? — Он покачал головой. — Это было бы нечестно ни по отношению к тебе, ни по отношению к этим... — он покрутил пальцем в воздухе, подбирая слово. — Пиздосям, которые этот регламент придумали. — Нет, ну честно, — не унимался он. — Ты хотя бы подумай над моим предложением. — Так, а нахера мне туда, Джордж? Чтобы стоять в твоём моторхроуме с табличкой «бывший чемпион, ныне счастливый пенсионер», чтобы ты мог чувствовать себя крутым? — Чтобы я чувствовал себя любимым, идиот! — выдохнул Джордж, и возникла тишина. Эти слова повисли между ними. Ферстаппен отвернулся к окну. Расселл видел, как он напрягся. — ...Прости, — глухо сказал голландец через минуту. — Я не могу. Пока не могу. Может, когда-нибудь потом. Но не сейчас. Вот тогда-то Джордж и понял, что «потом» для Макса — это категория, которой он не владеет. Или она просто не включает в себя Джорджа. А потом случилась дебильная ссора. Джордж смотрел на Макса, который спокойно паковал сумку в очередную командировку в новую команду, и чувствовал, как внутри закипала лава. — Ты даже не спрашиваешь, — начал он тогда, стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал спокойно. Макс замер, не оборачиваясь. — Что я должен был спросить? — Не «что», а «как». Как я без тебя? Хочу ли я, чтобы ты уходил? Не спрашиваешь, хочу ли я с тобой гоняться там. — Джордж, у тебя своя карьера. Ты не можешь просто... — А ты, типо, уже решил за меня, да? — уже зло спросил он. — Ты всегда решаешь за меня. Тебе кажется, что ты знаешь, что лучше, а лучше было бы спросить. Просто, блять, спросить! — Я не хочу, чтобы ты жертвовал... — А я не хочу, чтобы ты решал, чем мне жертвовать, а чем нет! — Джордж уже сорвался на крик. — Ты гребаный эгоист, Макс. Ты привык, что весь мир крутится вокруг твоей трассы, но я — не твоя трасса. Я человек, и я имею право сам выбирать: ехать с тобой или остаться. Макс поставил сумку и повернулся к нему. — Хорошо, я спрошу по-другому. Ты готов уйти из Формулы-1? Сейчас, на пике? — спросил он серьёзно. — Потому что я ушёл не от скуки, Джордж. — Ага, скучно ему было. Всего-то пять побед за сезон. — Мне насрать на победы! — Макс повысил голос впервые за весь разговор. — Понимаешь? Мне похер на кубки, на очки, на рекорды. Но я хочу чувствовать, как машина дрожит подо мной на пределе. Хочу, чтобы у меня немели пальцы от торможения. Хочу рисковать, блять! А теперь, если я рискую, то я просто потеряю десять процентов батареи и стану черепахой на прямой. Где здесь кайф? Джордж замолчал. Он не знал, что ответить. — Ты не понимаешь, — сказал Макс тише. — Ты никогда не поймешь, потому что для тебя гонки — это результат, а для меня — это состояние. — И поэтому ты бросаешь всё? Бросаешь меня? — Ты не понимаешь, что я ухожу не от тебя. Я ухожу от того, что меня убивает. Каждый раз, когда я выходил на трассу, я чувствовал, как во мне что-то умирает. Часть меня, которая любила гонки. И если бы я не ушёл, то там ничего не осталось бы. Совсем. Каждое утро я просыпался и думал: «Зачем мне это?». И не находил ответа. — А я? — Джордж шагнул к нему, почти вплотную. — Я разве не ответ? Макс посмотрел на него долгим взглядом. — Ты не можешь быть моим ответом на всё, Джордж. Это слишком большой груз даже для тебя, — он попытался приобнять Расселла. — Я не хочу, чтобы ты меня ненавидел. Если бросишь всё и поедешь, а потом пожалеешь. Джордж оттолкнул его. — А сейчас я разве тебя не ненавижу? И понеслось. Они наговорили друг другу того, что обычно не говорят. Джордж про то, что Макс конченый мудак, который думает только о баранке и собственном эго. Макс про то, что Джордж слишком зациклен на чувствах и ему бы в театральный кружок, а не в гонки. Слова были как осколки. Они летели друг в друга с такой скоростью, будто на тартановой дорожке. Джордж говорил и понимал, что говорил совсем не то, но остановиться уже не мог. Язык жил своей жизнью, а мозг сидел в углу и тихо ныл: заткнись, заткнись, ты потом пожалеешь. — Ты просто ёбаный трус! — выплюнул Джордж. — На самом деле ты сбежал из Ф1 просто потому, что не мог постоянно выигрывать и доминировать! Потому что вдруг оказалось, что ты не бог, а просто... просто... — Договаривай, — голос Макса стал тихим и опасным. — Ты просто посредственный гонщик, который вовремя соскочил, чтобы не портить статистику! Потому что боишься, что твоя легенда рассыпется в прах! Бездарность! Расселл хотел что-то добавить, но слова застряли в горле. Он вдруг понял, что происходило что-то необратимое. Не ссора, не скандал — а конец. Ферстаппен равнодушно кивнул, будто услышал всё, что хотел. Он молча взял уже собранную сумку и направился к двери. — Макс… — Джордж шагнул следом, голос вдруг потерял всю злость, стал тонким и чужим. — Макс, подожди... — Ты прав, я трус. И я соскочил, — сказал он, не оборачиваясь. — А теперь делай со своей карьерой что хочешь. Но без меня. Это был крик о помощи, который они оба, как всегда, проигнорировали. Макс кричал: «Я задыхаюсь в этой жизни, я хочу другую!». А Джордж кричал: «Но в этой жизни есть я, почему тебя не устраиваю я?». Джордж тогда подумал: Это пройдёт. Он остынет и вернётся. Нихера не прошло. Он не вернулся. Расселл перебирал в голове всё сказанное, пытаясь найти оправдание, хоть какой-то угол, за который можно было бы зацепиться, чтобы сказать себе: «Я был не прав, но это была обычная ссора». Но последняя фраза выбивала этот угол начисто. «Просто посредственный гонщик». Господи, он правда это сказал? Он же не идиот, он прекрасно знает, что это наглая ложь. Он видел, как этот «посредственный» выжимал из той синей кастрюли больше, чем она могла дать. Он помнит, как сам проигрывал ему на трассе, когда у Макса был трактор, а у него — нормальный болид, и всё равно проигрывал. «Бездарность». Он назвал его так, потому что хотел сделать больно. И сделал. Отлично сработано, Джордж. Молодец. Ты выбрал слово, от которого у него лицо вытянулось, как будто ты ему сказал, что гонки — это не его. А для него это хуже, чем сказать, что мать не любит. И ты это знал. Знал, сука, и всё равно сказал. Джордж ждал звонка три дня. Потом неделю. Потом месяц. Он писал сообщения, которые потом стирал, потому что они казались или слишком жалкими, или слишком злыми. Он надеялся, что Макс, как в тот раз, в начале отношений, первым пришлет смс «Я дебил, прости». Но телефон молчал. Телефон был так же пуст, как подушка справа. Он тогда подумал: «Ничего, отойдёт, мы же всегда так». Но это было не «так». Это было «так» в первый и в последний раз. Потому что раньше он никогда не называл его бездарностью. И теперь Джордж ненавидел себя за эту самоуверенность. За то, что он, как последний дурак, что можно наговорить человеку гадостей, а он, как верный пёс, вернётся, потому что привык. Расселл первое время даже пытался злиться. Честно пытался. Он составлял в голове списки: вот почему Макс Ферстаппен — эгоистичный мудак.  Пункт первый: бросил без объяснений.  Пункт второй: даже не попрощался нормально. Пункт третий: выбрал какие-то грёбаные GT3, вместо того чтобы хотя бы поговорить. Чем больше он думал, тем внушительнее получался список. Джордж даже испытывал что-то похожее на праведный гнев. Он чувствовал, как злость разгоняла кровь, как кулаки сами собой сжимались. Да, он имел право злиться! Он имел право кричать и имел право выкинуть нахер все вещи Макса в окно, чтобы они разбились о набережную Монако на глазах у богатых бездельников. А потом его мозг, этот вечно анализирующий хренов механизм, включал следующий пункт программы: «Пойми причину» — он устал и говорил об этом сто раз, он говорил, что Ф1 высасывает душу, он говорил, что хочет тишины, а ты вечно отмахивался. «Да брось, привыкнешь». Макс бы не хотел, чтобы ты жертвовал ради него своей карьерой. «Он прав, — шептал внутренний голос. — Ты будешь винить его. Каждый раз, когда будешь смотреть гонку. Каждый раз, когда старый знакомый будет получать контракт. Ты будешь его винить, и он это знает. Он знает тебя лучше, чем ты сам». И всё. Злость сдувалась, как проколотый шарик. С жалобным звуком, как тот самый кашель астматика, который они когда-то высмеивали вместе. Он может перечислить сотню причин, чтобы ненавидеть человека. Расписать их на бумаге, выучить наизусть, носить с собой как бронежилет. Но если пуля попадает не в бронежилет — в сердце — то непременно в голову. И тогда уже и неважно, что у тебя в кармане, ты всё равно упадёшь. Вся его проблема заключается в том, что он ненавидит с той же пылкой страстью, как и любит.  Он проанализирует всё до такой степени, что в итоге поймёт, почему тот человек так себя ведёт. Сопоставит факты, сложит пазл и получит на выходе не врага, а просто человека. Которого всё ещё любит. И не может на него злиться. Хотя очень, просто до зубного скрежета, хочет. До боли в кулаках, до желания разбить эту чёртову вторую чашку о стену, чтобы осколки вонзились в гипсокартон и остались там навсегда, как метеоритный кратер. Но не может. Потому что если разобьёт, то завтра снова будет искать её взглядом. И снова купит такую же. И будет варить кофе на двоих. Идиот. Сентиментальный придурок. Он много раз представлял, как там Макс. Как он просыпается один на своей белоснежной яхте и смотрит на море вдалеке. Море большое, синее и очень красивое. А Джорджа в этом море нет. И, видимо, больше никогда не будет.  Интересно, а он тоже ищет чужую руку в темноте? Или он уже переучился? Может быть, он уже забыл, какого это — пинать кого-то локтем в ванной, чтобы тот подвинулся. Может быть, он теперь чистит зубы спокойно, как нормальный человек, и даже не замечает пустоты рядом. В первую же неделю летнего перерыва сезона без Макса Джордж напился. Алкоголь, естественно, не помогал, но создавал хотя бы иллюзию, что у его боли была причина. Что он пил, потому что грустно, а не потому, что просто не знал, куда себя деть в этой квартире, где всё кричало о том, что здесь кого-то не хватает. Даже стены, казалось, тосковали. Они помнили, как он смеялся, как он орал на голландском, играя в приставку, как он ходил босиком по паркету, и каждый его шаг был метрономом, задававшим ритм жизни этого дома. В данный момент Джордж находится где-то в фазе «ем мороженое прямо из банки и смотрю нарезки старых гонок». Вот и сейчас — 2016 год, Гран-при Испании. Двое парней на «Мерседесах» выносят друг друга в первом повороте, а комментатор орёт про молодого Ферстаппена, который только что выиграл свою первую гонку. Самый молодой победитель Гран-при Формулы-1 в истории… — Ему было восемнадцать, — шепчет Джордж в пустоту, облизывая ложку. — Боже, ему было восемнадцать, и он уже был чёртовым гением. А я в восемнадцать думал, что круто научился парковаться параллельно. Экран гаснет, но перед глазами всё ещё стоит лицо юного Макса на подиуме. Такого же, каким Джордж его и запомнил в первые годы их знакомства — бесшабашного, дерзкого, уверенного, что весь мир принадлежит ему. «Посредственный гонщик, который вовремя соскочил». Слова всплывают из ниоткуда, как всегда в моменты, когда мозг решает, что Джорджу недостаточно больно. Он жмурится, но они не исчезают — они звучат его собственным голосом, с той самой интонацией, которую он ненавидит в себе: ядовитой, мелкой, рассчитанной на то, чтобы попасть точно в цель. В ушах шумит — то ли от усталости, то ли от того, что он не моргает, вглядываясь в экран, то ли от третьей банки «Бен энд Джерриз» с соленой карамелью за день. Джордж внезапно вспоминает свою последнюю победу в Сильверстоуне на домашней трассе — плотный шум на его трибуне, Юнион Джек на плечах, громко «Боже, храни короля». И он, Джордж Расселл, поднимает над головой тяжеленный кубок — и в этот момент чувствует себя не просто гонщиком — он чувствует себя богом. Он доказал всем этим хейтерам, которые писали «Расселл переоценен», что он может выиграть и на домашней трассе. Он может выиграть любую гонку, любой чемпионат. Ему для этого не нужен… Качели замирают на секунду в верхней точке. Ему для этого не нужен Макс. Он повторяет это про себя как мантру. Не. Нужен. Макс. Когда он лил ледяное шампанское себе за шиворот и орал что-то в камеру, он почти поверил в это. Он чувствовал себя цельным. Налитым до краёв. Абсолютно самодостаточным куском победителя. Но память — сука с эйдетической памятью и не спрашивает разрешения. Она без спроса подкидывает ему не финишный флаг и не рёв толпы. Она подкидывает ему тот момент за час до гонки, когда он стоял в боксе, натягивал перчатки и вдруг поймал себя на мысли: «Жаль, что он не видит, как я сейчас выгляжу. Белый комбинезон мне идёт гораздо больше, чем чёрный. Он бы сказал: "Как невеста, только злая"». Джордж тогда усмехнулся своим мыслям, тряхнул головой и сел в машину. А сейчас он понимает, что та мимолетная мысль была не багом, а уже грёбаным устройство его мозга. Он больше не знает, как радоваться без свидетеля. Как побеждать без зрителя в оранжевой кепке, который смотрит на экран и кривит губы: «Сойдёт. Но в мои времена ты был бы пятым». Потому что какой смысл быть богом на подиуме, если единственный человек, чьё мнение для тебя что-то значит, смотрит на это из другого мира? Если он даже не видел эту гонку, потому что в его новом мире другие трассы, другие машины и, возможно, другие люди, которые чистят зубы левой рукой и варят кофе на двоих. Вот эти качели и есть его жизнь сейчас. Мгновение — ты на вершине Эвереста, слизываешь солёную карамель с ложки и чувствуешь вкус победы. Следующее — ты уже сидишь в липкой луже этого же растаявшего мороженого, смотришь на своё отражение в экране телефона и не понимаешь, где закончился ты и началось это огромное, зияющее, размером с трассу в Спа, пустое место, которое ты так и не научился заполнять. И Джордж Расселл закрывает глаза. В тишине Монте-Карло, где единственный звук — это жужжание кондиционера, напоминающее тот самый разгневанный пылесос, из-за которого Макс ушёл, он снова проделывает этот путь. Вверх — «Я чемпион. Мне не нужен Макс». Вниз — «Но я хочу, чтобы он увидел». Вверх — «Он сам выбрал GT3». Вниз — «А я выбрал быть никем без него». Качели останавливаются ровно в той точке, где боль становится привычной. Где ты уже не плачешь, не злишься, а просто существуешь в режиме ожидания.