One night in love

Когда он открывает глаза, за окном всё так же солнечно, но как будто бы по-другому. Не средиземноморское солнце, которое бьёт в глаза с пяти утра и требует кофе. Это солнце южное и ленивое, оно льётся сквозь дешёвые пластиковые жалюзи. Где-то далеко лает собака, ветер шевелит листву за окном, и стрекочут — Господи, что это, цикады? В Монако цикад не бывает. Там только шум яхт и вечные отбойные молотки у очередного миллиардера, который решил перестроить террасу. Джордж приподнимается на локтях, и первое, что он понимает — это не его кровать. Это вообще не его комната. Он садится на кровать, и она скрипит. Настоящий скрип пружин, как в отеле, где останавливается твоя мама, потому что «там дёшево и завтраки включены». И пахнет не его лавандовым аромадиффузором, за который Макс вечно стебал его, а дешёвым мылом и почему-то вафлями. Кто-то за стеной, видимо, включил телевизор — комментатор орёт что-то на испанском про футбол.  На тумбочке лежит телефон. Джордж протягивает руку, берёт его, и у него перехватывает дыхание. Это iPhone 5. Или 5s? Он уже не помнит. Сам экран занимает процентов шестьдесят от всей площади, огромные поля сверху и снизу, легендарная кнопка «Домой». Джордж смотрит на этот доисторический раритет как на скелет динозавра в музее естествознания. В его мире — в том мире, который он считал реальным ещё две минуты назад, — такие телефоны продают на барахолках для коллекционеров. Он берёт его в руки, и экран загорается. Пятница 13 мая 10:02 Он выдыхает и вдыхает. Потом чувствует, как где-то в груди начинает нарастать нервный смех, который щекочет горло и норовит вырваться наружу истерическим квохтаньем. Пятница 13-е. Серьёзно? Вселенная решила собрать фулл-хаус и поиграть в это грёбаное клише? — Окей, — говорит он вслух пустой комнате. Голос хриплый, будто он не пил неделю. — Окей, я либо сплю, либо у меня инфаркт и это предсмертный бред, либо мешать вискарь с мороженым — не лучшая идея, и теперь у меня кома. Даже не знаю, что лучше. Инфаркт хотя бы быстрый. Он щипает себя за бедро. Чёрт, больно. Значит, не сон и не кома. Или в коме тоже можно чувствовать боль? Он не анестезиолог, он просто гонщик, который внезапно, видимо, оказался в машине времени без инструкции. Он встаёт с кровати — ноги слушаются, хотя слегка и ватные. На нём надеты смешные трусы в огурец, которые он купил когда-то в сувенирной лавке на Барбадосе за семь баксов. Он думал, что они потерялись при переезде или что Макс выкинул их в приступе плохого настроения. Потому что: «Джордж, это позорище, тебе тридцарик, а ты носишь огурцы на жопе». Но, видимо, временной континуум решил, что Джордж Расселл должен предстать перед прошлым именно в таком виде. Заебись! Спасибо, вселенная. Джордж будто в прострации подходит к окну, раздвигает пластиковые жалюзи и замирает. Где-то вдалеке, за домами, он видит кусочек неба. И по этому кусочку, разрезая его, проносится болид. Звук доходит через секунду. Боже блядский, этот звук… V6. Он его ни с чем не перепутает. Рёв, от которого вибрируют кости и кровь закипает в жилах. Не эти пылесосы, на которых они гоняются сейчас, с их жужжанием. Настоящий, живой, дикий рёв, который заставляет волосы на руках вставать дыбом. У Джорджа подкашиваются колени. Он садится прямо на пол, прямо в трусах в огурец, и закрывает лицо руками. Он не плачет — просто пытается собрать себя обратно, потому что ощущение такое, будто его разобрали до кварков, пропустили через временную воронку и собрали заново, забыв пару важных деталей. Чисто технически, наверное, так и было. Он сидит так несколько минут. Может, десять. Потом его руки сами находят телефон. Он прикладывает палец к кнопке, которая продавливается с характерным щелчком, — и телефон разблокируется. Отпечатки, оказывается, не меняются при перемещении в прошлое. Это утешает. Не сильно, но хоть что-то. Он первым же делом лезет в календарь. Май 2016 года. Твою налево… Он открывает галерею, и там обнаруживаются снимки, которых он не помнит: какие-то тусовки с командой, замыленная еда в кафе, его собственная дурацкая чёлка. Вот он с какой-то девушкой — имени не вспомнить, но лицо знакомое. Вот он в обнимку с парнями из Ф3, все в одинаковых куртках, строят рожи. Вот скриншот чьего-то твита — он тогда следил за новостями Ф1, как маньяк, и репостил всё подряд. Он закрывает галерею и открывает браузер. Страница грузится ужасно долго, по меркам 2028-го так вообще вечность. Он смотрит на полоску загрузки и вспоминает, что тогда ещё не было 5G, а 4G только начинал быть быстрым, и то не везде. Первая же новость, которую он видит: «Ферстаппен переведён в Ред Булл Рейсинг». Комментарии под статьёй — огонь. «Слишком рано», «Разобьёт машину в первом же повороте», «Непотизм в действии», «Папочка проплатил место». Джордж читает и чувствует, как внутри поднимается знакомая волна злости. Та самая, которую он чувствовал, когда в будущем читал то же самое про уход Макса, только там было «сдулся», а здесь — «сопляк». Одни и те же люди, одни и те же заголовки, только даты другие. Он закрывает браузер, потому что если прочитает ещё один комментарий, то начнёт с кем-то спорить в интернете 2016 года, а это уже полный провал по части сохранения временного континуума. Вдох. Выдох. Вдох. Совсем не помогает. Он зажимает запястье другой рукой и нащупывает пульс. Тук-тук-тук. Слишком быстро, но есть. Значит, не умер. Или умер, но сердце по инерции ещё бьётся.  Джордж смотрит на свои руки — молодые, ещё без шрамов и мозолей. В будущем на левой ладони у него был рубец от осколка после аварии. Макс тогда молча взял его руку, разжал пальцы и долго смотрел на этот шрам. А потом сказал: «Тебе идёт. Теперь ты как настоящий гонщик». Джордж тогда рассмеялся и пихнул его локтем. Сейчас шрама нет. Вообще ничего нет. Чистый лист. Ещё нераскрашенный. Но, самое главное — его руки не дрожат. И это пиздец как странно. По всем канонам он должен сейчас кричать, биться головой о стену и пытаться проснуться. Но вместо этого он просто стоит у окна и чувствует, как где-то глубоко внутри включается режим автопилота. Тот самый, который спасал его в авариях, когда мозг ещё не успел испугаться, а тело уже приняло решение. Он сжимает пальцы в кулак и разжимает. Всё работает. Всё так же, как и в 2028-м. Только легче. На десять килограмм, на двенадцать лет, на одну разбитую любовь и на сто невыплаканных ночей легче. Он находит джинсы на стуле, — аккуратно сложенные, неужели раньше он был таким педантичным? — натягивает их. Они узковаты в бёдрах. Тогда он был мельче, суше, ещё не набрал ту мышечную массу, которая появилась позже, когда Ф1 потребовала от него быть железобетонным. Он поворачивается к настенному зеркалу — мутному, в дешёвой пластиковой раме. Оттуда смотрит будто бы чужой человек. Тот же разрез глаз, те же скулы, но все равно как будто другой. Мягче, что ли. Ещё незакалённый мальчишка. Джордж не видел этого лица около десяти лет. Он смотрит на него и не знает, жалеть или завидовать. В кармане джинс он находит пропуск пилота Формулы-3. Джордж, на удивление, даже помнит его: пластиковая карточка с фото, где он смотрит в камеру с серьёзным лицом, но дебильная прическа а-ля Джастин Бибер на минималках выдаёт всё. Он даже не уверен наверняка, зачем приехал в Барселону в 2016-м. У него была гонка? Он по приколу приехал посмотреть? Хотя вряд ли, откуда у него на это деньги. В любом случае сейчас это его билет на трассу.  «Кстати, да, у меня же сегодня в теории заезд», — мелькает запоздалая мысль. Где-то там, в боксах Ф3, его команда уже наверняка ищет его. Он надевает футболку, обувается, суёт телефон в карман. Выходит из номера, спускается по лестнице — лифта в этом отеле, конечно же, нет, — и оказывается на улице. Барселона в мае: тепло, солнечно, пахнет цветами и выхлопными газами. Он идёт к трассе, и каждый шаг отдаётся в висках. «Если это сон, — думает он, — можно сходить на трассу. Если это предсмертный бред — тем более можно. Хуже не будет, меня уже почти нет. А если это реальность…» Он осекается. Если это реальность, значит, там, в боксах, ходит тот, кого он потерял. Восемь месяцев, двадцать четыре дня и почти одиннадцать часов. Он знает это с точностью до минуты, хотя клялся себе, что перестал считать. Каждую из этих минут он просыпался в пустой постели, шарил рукой по холодной простыне, варил кофе на двоих и выливал вторую чашку. Каждую из этих минут он прокручивал в голове ту последнюю ссору, и каждую из этих минут его собственный голос звучал в ушах: «Бездарность». Сердце пропускает удар. А потом бьёт так сильно, что кажется, рёбра сейчас треснут, не выдержав напора. В ушах шумит — то ли от бешеного пульса, то ли от рёва болидов вдалеке, то ли от того, что кислород вдруг перестал поступать в лёгкие. «Я увижу его». Мысль простая, но от неё всё внутри переворачивается. «Я увижу его молодым и счастливым. Я увижу его до того, как всё сломалось». И в этой фразе — вся надежда, весь страх, всё отчаяние и вся любовь, которые накопились за долгие месяца одиночества. Он срывается с места. Джордж почти бежит к пит-лейну, и сердце колотится где-то в горле, и кроссовки скользят по нагретому асфальту, и он не чувствует ног, не чувствует ничего, кроме одного — скорее, скорее, пока он не ушёл, пока не исчез, пока не растаял, как мираж, который ему привиделся в бреду.

***

Когда Джордж подходит к контролю, то на мгновение замирает. А если не сработает? Если охранник посмотрит на пропуск, потом на него и скажет: «А ты вообще кто?». Он протягивает пластиковую карточку. Работник — здоровенный испанец с усами, которые могли бы участвовать в отдельном чемпионате, — берёт пропуск, смотрит на фотографию, потом на Джорджа. Смотрит долго. Джордж чувствует, как по спине течёт капля пота. — Tú eres el piloto? — спрашивает охранник. — Ф3, — говорит Джордж. — Пришёл посмотреть. Охранник кивает, возвращает пропуск и открывает калитку. — Buena suerte, campeón. Джордж проходит внутрь и только потом понимает, что его назвали «чемпионом». В этом времени он ещё не был чемпионом ни в чём, но охранник сказал это просто так, по-доброму. Идти по пит-лейну, когда ты привык, что на тебя смотрят камеры, а к твоему боксу выстраивается очередь из журналистов, это как вернуться в школу после того, как ты выпустился. «В 2028-м, — думает Джордж, — меня бы уже узнали. Сфоткали бы, попросили селфи, а здесь я просто один из многих. Странное чувство». Все вокруг заняты своим делом, и никому нет дела до парня в форме Ф3 — механики таскают шины, инженеры уткнулись в ноутбуки. Он идет мимо боксов. «Уильямс», «Мерседес»… Он задерживается на секунду, глядя на великолепные доминирующие серебристые болиды. Там, внутри, Тото Вольфф — моложе, подвижнее, но наверняка такой же злой — строил свою империю, ещё не зная, как его собственные пилоты подставят его в воскресенье. Льюис и Нико тогда ещё не ненавидели друг друга так, как возненавидят позже, но уже были на грани. Джордж останавливается. Сердце ухает куда-то вниз, в живот, и застывает там огромным горячим комом. Взгляд падает на боксы «Ред Булла», и он видит его. Макс Ферстаппен образца 2016 года стоит у открытого бокса «Ред Булла», облокотившись на металлический забор. Джордж смотрит и не может оторвать взгляда. Внутри всё кричит от восторга, от боли, от нежности, от всего сразу. Молодой. Совсем молодой. Скулы без щетины, ещё не заострившиеся до той опасной резкости, которая появится позже, когда пресса и постоянные перелёты начнут вытачивать его лицо. Волосы — светлые, как пшеница на солнце, — торчат в разные стороны, потому что он только снял кепку и даже не пригладил. Он грызёт ноготь на большом пальце — привычка, от которой его отучат лет через пять, потому что «пилот Ф1 не должен грызть ногти, это негигиенично и не фотогенично». Джордж замечает, как кончик его пальца уже покраснел, а кожа вокруг ногтя обкусана до блеска. А глаза. Боже правый, эти глаза… Синие, ясные, без той усталой глубины, в которой Джордж привык тонуть последние годы. Ни намёка на мешки под глазами от недосыпа и бесконечных перелётов. Нет той стеклянной стены, которую Макс выстроил уже ближе к концу карьеры, чтобы не пускать никого, даже его. Но сейчас Джордж видит другое. То, что не замечал раньше, когда сам был молод и думал только о себе. Он видит, что кроется за этим внешним фасадом уверенности. В том, как Макс слишком часто переводит взгляд с одного механика на другого, будто проверяет, смотрит ли кто-то на него. В том, как он слегка сутулится, хотя ростом уже выше большинства. В том, как его пальцы слишком сильно сжимают край забора, когда кто-то проходит мимо, так и сквозит что-то зыбкое и незащищённое. Будто он всё ещё не верит, что имеет право здесь находиться. И самое необычное — Макс один. Совершенно один в толпе, которая кишит вокруг. Механики «Ред Була» проходили мимо, даже не глядя в его сторону, — с ним работала только его личная команда, остальные будто бы не замечали. Пара старших пилотов пересекли его траекторию и даже не кивнули. Один, кажется, Перес, бросил короткий взгляд, полный ледяного равнодушия, и тут же отвернулся, будто увидел что-то неприятное. Макс смотрит им вслед, и на секунду его лицо становится совсем детским — растерянным, почти обиженным. Но только на секунду. Потом Макс становится непроницаемым — тот самый приём, который он отточит до совершенства через годы. Но сейчас это ещё не броня, а просто попытка показать, что ему вообще похер на то, что остальные о нём думают. «Ничего, — думает он. — Ничего, я здесь. Я сейчас подойду, скажу что-нибудь… Я просто… я просто хочу услышать его голос». Джорджу следовало бы развернуться и уйти. Это было бы разумно, не хватало тут ещё эффекта бабочки, временных парадоксов и того, после чего ему будет стыдно. Это было бы безопасно. Это было бы правильно. Но когда Джордж Расселл в последний раз поступал правильно? Он делает шаг. Потом ещё один. Ноги сами его несут, пока сердце колотится где-то в горле. Макс замечает его не сразу. Сначала просто чувствует чужой взгляд — так работает его периферийное чутьё, отточенное годами картинга, когда нужно улавливать движение соперника краем глаза. Он переводит взгляд с трассы на Джорджа, и этот переход занимает долю секунды, но Расселл успевает заметить, как напрягаются его плечи — рефлекс человека, который привык, что внимание посторонних редко сулит что-то хорошее. Взгляд — тот самый, которым он позже будет буравить соперников на стартовой решётке. В восемнадцать он уже умел так смотреть: оценивающе, спокойно, будто просчитывает, стоит ли тратить время. Джордж чувствует, как этот взгляд проходит по нему — от аутсайдерской причёски до кроссовок — и останавливается на пропуске Ф3, висящем на шнурке. — Привет, — слегка испуганно говорит Джордж. В глазах Ферстаппена нет узнавания. Вообще никакого. — Привет. Мы знакомы? — просто спрашивает он.  Голос выше, чем у того Макса, к которому привык Джордж, — ещё не осевший окончательно, с той юношеской хрипотцой, которая исчезнет через пару лет, но интонации абсолютно те же: колючие и настороженные. Правда, голландский акцент ещё не сглажен годами жизни в Монако. «Мы знакомы?». Конечно нет. Он для этого парня никто. Пустое место. Просто какой-то левый тип. — Я… — он замолкает. В голове белый шум, смешанный с отдалённым рёвом болидов и собственным сердцебиением, которое, кажется, слышно на весь пит-лейн. — Я Джордж Расселл.  Макс ждёт. Его бровь слегка поднимается — это движение Джордж узнаёт мгновенно. Столько раз он видел эту бровь вживую, на экране, на фото. Сейчас она означает: «Ну и?» — И? Британец чувствует, что сейчас скажет какую-нибудь глупость. Или вообще ничего не скажет, просто будет стоять и пялиться. — Мы виделись лет… года три назад на соревнования по картингу, — он замолкает, понимая, что звучит как сталкер. — Сейчас я гоняю в Формуле… 3.  Ферстаппен щурится, вспоминая. Это длится секунд пять, но Расселлу кажется, что вечность. Ветер шевелит светлые волосы  Макса, и Джордж замечает, что они намного короче, чем он помнит. Одна прядь падает на лоб, и Макс машинально убирает её, проводя рукой по волосам. Жест такой знакомый, такой родной, что у Джорджа перехватывает дыхание. — А, — Макс кивает без капли той надменности, которую ему приписывают.  Скорее нейтральное любопытство. — КТ3 точно, вспомнил. Неплохо гоняешь. «Неплохо гоняешь». Слышать такое от восемнадцатилетней версии человека, который был для него всем, — весьма странное чувство. Потом Макс будет называть его «придурком» и «кретином» с такой нежностью, что у Джорджа будет подкашиваться колени. Сейчас же он просто «неплохой». — Спасибо, — говорит Джордж. Голос всё ещё слегка дрожит. Он понимает, что надо что-то добавить, чтобы не выглядеть конченым идиотом, но никак не может собраться. Голландец уже отводит взгляд к трассе, где вдалеке ревёт какой-то болид. Разговор, кажется, закончен, так толком и не начавшись. Он снова подносит палец ко рту, видимо, чтобы грызть ноготь, но вовремя останавливается, замечая, что Джордж смотрит. Прячет руку в карман, будто его поймали на чём-то постыдном. — Ты чего стоишь? — спрашивает Макс, оборачиваясь и ловя взгляд собеседника. Без злости, скорее недоумённо. — Что-то ещё хотел? Джордж сглатывает. «Да, — хочет сказать он. — Я просто хочу смотреть на тебя. Просто хочу убедиться, что ты настоящий». — Я просто хотел пожелать удачи, — говорит он вместо всего этого. — У тебя же сегодня первый заезд за «Ред Булл». Макс смотрит на него долгим взглядом. В нём нет подозрительности — скорее лёгкое удивление. Такой напор ради пожелания удачи? — Спасибо, — коротко благодарит он. И снова отворачивается. Джордж понимает, что сейчас или никогда. Если он уйдёт сейчас, то не вернётся. Или вернётся, но будет уже не то. Нужно оставить след. Что-то, что заставит Макса его запомнить. О чём с ним поговорить? Как его можно заинтересовать? — У меня есть… предчувствие. Насчёт гонки, — говорит он, и его голос звучит гораздо увереннее, чем он себя на самом деле чувствует. Макс опять медленно поворачивается. Теперь в его взгляде появляется искра — азарт охотника, который учуял необычную добычу. — Предчувствие? — Макс скрещивает руки на груди — защитный жест, который Джордж знает наизусть, но сейчас это выглядит почти по-детски, будто он пытается казаться старше, чем есть. — Эти медиумы на длинной дистанции… — Джордж чувствует, что забирается на опасную территорию, но остановиться уже не может. — Они будут вести себя не так, как все ожидают. Если будешь агрессивен с первых кругов, к финишу останешься без резины. Нужно сохранить их на первые два отрезка, а потом… потом ты сможешь атаковать. Макс молча на него смотрит. По его лицу сложно догадаться, о чём он думает. Его пухлые губы чуть приоткрыты, будто он хочет что-то сказать, но передумывает. В этом жесте будто бы вся его восемнадцатилетняя осторожность: не показать слишком много, не выдать, что ему действительно интересно. — Ты из Ф3, — наконец говорит он. — Откуда у тебя доступ к данным? — Анализировал. Смотрел прошлые гонки. У «Пирелли» есть тенденция… — Ты анализировал данные Ф1, гоняясь в Ф3? Ты знаешь, какие шины мы поставим на старте в воскресенье? — Макс перебивает его, и в голосе проскальзывает усмешка. — Серьёзно…? Джордж понимает, что попался. Он не может сказать правду, что вчера смотрел эту гонку в записи, но и врать будет как-то неубедительно. Он чувствует, как краснеет. Чёрт, он же чемпион Формулы-1, он стоял на верхней ступени подиума, а сейчас краснеет перед восемнадцатилетним мальчишкой. — Ладно, — говорит он, сдаваясь. — Просто… у меня предчувствие. Макс хмыкает. Это даже не смех, а так, воздух носом. Но у Джорджа внутри что-то обрывается и падает вниз, в живот, разливаясь теплом.  Боже, он так скучал по этому звуку. В принципе, по любому звуку, который издаёт этот человек. Ферстаппен стоит, всё так же облокотившись на забор, и смотрит на него своими синими глазами. Солнце падает на его лицо, и Джордж видит крошечные веснушки на переносице — те, что позже будут скрывать тонны тонального крема для фотосессий. Сейчас они видны, потому что он проводит слишком много времени на солнце и забывает про крем. Потому что ему восемнадцать, и он ещё не научился себя защищать. — Странный ты, — в итоге констатирует он.  Расселл не может понять, обидно это или нет. — Знаю. Макс отрывает взгляд от его лица, смотрит куда-то за плечо — туда, где механики уже машут ему руками, подзывая. Времени остаётся всё меньше. — Ладно, — говорит пилот «Ред Булла». — Я подумаю над твоим предчувствием. Джордж кивает. Ему хочется сказать ещё что-то, спросить, можно ли увидеться после гонки, пригласить на кофе — но язык не слушается. — Выиграй, — говорит он вместо этого. — Ладно? Макс не отвечает. Только чуть заметно кивает и уходит в боксы.

***

В воскресенье, когда Макс пересёк финишную черту, Джордж сидел на трибуне, вцепившись в поручень так, что побелели костяшки.  Он не помнил, как прошла гонка. Все круги слились в один сплошной рёв двигателей и бешеное сердцебиение. Он помнил только старт — как столкнулись Хэмильтон и Росберг, как Ферстаппен осторожно прошёл первый поворот, не рискуя, не лез в атаку. Помнил, как на трибунах зашептались: «Слишком осторожничает», «Боится», «Сопляк». Помнил середину гонки — как комментаторы начали менять тон, потому что резина «Ред Булла» держалась, а шины конкурентов сыпались. Помнил момент, когда Макс пошёл в атаку — на сороковом круге, когда все уже устали, когда соперники думали, что он сдастся. Он пошёл по внешней, на той скорости, которую Джордж видел сотни раз, но каждый раз у него перехватывало дыхание. А потом была финишная прямая. Джордж не помнил, как закричал. Он просто вдруг понял, что горло болит, а вокруг все орут, и его собственный голос смешивается с тысячами других, и он ничего не слышит, кроме одного — имени, которое он выкрикивает в пустоту, хотя Макс его не слышит, не может слышать, но, чёрт возьми, если кричать громче, может, он почувствует. «Ты выиграл, малыш. Твоя первая победа в Ф1. Ты даже не представляешь, сколько их ещё будет». Рядом орут фанаты, обнимаются, кидают в воздух кепки. Кто-то плачет — женщина в оранжевой футболке на два ряда ниже вытирает глаза тыльной стороной ладони. Джордж не знает, кто она, но понимает её. Потому что сам чувствует, как что-то подступает к горлу. Но когда Макс выбирается из кокпита, снимает шлем, и его светлые волосы, мокрые от пота, прилипают ко лбу — Джордж чувствует, как слёзы всё-таки потекли. Макс улыбается. Улыбается так, как Джордж не видел его много лет — беззащитно и совсем по-детски, ещё не наученный скрывать эмоции за маской профессионала. Не той дежурной улыбкой для камер, которая появится позже, когда каждое движение будут снимать сто объективов. А настоящей — от уха до уха, с ямочками на щеках, с зажмуренными глазами, потому что солнце слишком яркое, а он слишком счастлив, чтобы щуриться. А потом его окружают. Механики в синем хватают за плечи, трясут, кричат что-то, и Макс смеётся, отбиваясь от объятий, и его смех — громкий, мальчишеский, срывающийся на визг, — разносится по трассе. Кто-то нахлобучивает ему кепку задом наперёд, и он поправляет её, но не переворачивает — оставляет так, потому что ему всё равно, потому что он выиграл свою первую гонку в Формуле-1 и ему восемнадцать лет и мир принадлежит ему. Джордж замечает, как Макс смотрит по сторонам, будто ищет кого-то. Мелькает мысль — неужели меня? — но тут же понимает, что это глупо. Он ищет отца. Конечно, отца. Йоса, который всегда рядом, который всегда с ним, который сейчас наверняка уже пробивается сквозь толпу, чтобы обнять сына. Но Джордж не видит Йоса. Только механиков, только инженеров, только какого-то оператора с камерой, который лезет прямо в лицо Максу, а тот отворачивается, всё ещё улыбаясь, но в глазах уже мелькает что-то другое — растерянность? Он привык, что отец всегда рядом. Должен быть. А его нет. Макс отводит взгляд. Улыбка становится чуть меньше, чуть более контролируемой. Он находит кого-то из команды «Ред Булла», хлопает того по спине, говорит что-то, и Джордж видит, как он снова становится пилотом — собранным, профессиональным, взрослым. Но на секунду, на одно короткое мгновение, его лицо было лицом ребёнка, который только что сделал нечто невероятное и очень хочет, чтобы кто-то сказал, что он им гордится. Джордж хочет крикнуть: «Я горжусь тобой!». Хочет спуститься с трибуны, пробиться сквозь толпу, найти его и сказать: «Ты гений. Ты лучший. Ты заслуживаешь этого, малыш. Ты заслуживаешь всего». Но он не может. Он просто стоит на трибуне, сжимая поручень, и смотрит, как Макс поднимается на подиум.  Звучит гимн Нидерландов, который потом, спустя года, станет неофициальным гимном Формулы-1, и Макс замирает. Джордж видит, как слегка дрожит его рука, как он кусает губу изнутри. Видит, как ему вручают кубок — огромный, почти с половину его роста. Как он поднимает его над головой, и на секунду его лицо становится серьёзным, торжественным, почти испуганным — будто он только сейчас осознал, что сделал. И Джордж вдруг понимает: он один. На самой высокой точке, которую только можно достичь в этом спорте, он стоит один. Без отца, который не нашёл времени пробиться сквозь толпу. Без друзей, потому что у него их нет — не в этой команде, не в этом мире, где все смотрят на него с подозрением и завистью. Без того, кто сказал бы ему: «Я видел, как ты старался. Я знаю, как тебе было страшно. Я горжусь тобой». Джордж хочет закрыть глаза, потому что если он будет смотреть ещё секунду, то разревётся. Прямо здесь, на трибуне, среди тысяч чужих людей. Потом звучит «Кармен», пилоты традиционно обливают друг друга шампанским, и Макс уже улыбается — для камер, для истории и для всех, кто смотрит. Но Джордж видел ту секунду, когда он был просто ребёнком, который выиграл свою первую большую гонку и очень хотел, чтобы кто-то родной его обнял. Он смотрит на Макса и думает только об одном: «Кто-нибудь, обнимите его. Пожалуйста, просто обнимите». Механики подхватывают Макса, поднимают на плечи, и он снова смеётся — звонко, по-мальчишечьи, запрокидывая голову. Кепка падает, и кто-то ловит её на лету. Волосы разлетаются в разные стороны, и на секунду Макс становится снова просто ребёнком — счастливым, свободным, невесомым. Джордж выдыхает. «Я горжусь тобой, — шепчет он, зная, что никто не услышит. — Я так, блин, тобой горжусь». Впервые за долгое время Джордж Расселл улыбается сквозь слёзы вместе с Максом Ферстаппеном, будто бы разделяя победу и подиумное шампанское.

***

После гонки Джордж не ищет встречи с Максом. И не только потому, что тот явно занят празднованием своей первой победы.  Он возвращается в отель и первым делом лезет в телефон — проверить результаты, хотя сам видел всё своими глазами.  Новостные ленты пестрят: «Ферстаппен выигрывает дебютную гонку за Ред Булл Рейсинг», «Самый молодой победитель в истории», «Чудо в Барселоне». Расселл пролистывает комментарии — те же самые, что он читал утром, только теперь вместо «сопляк» и «разобьёт» пишут «гений» и «новый Шумахер». Он откладывает телефон и ловит себя на мысли, которая приходит не в первый раз: чувство причастности. Он прокручивает в памяти тот разговор. Свой голос: «У меня есть для тебя информация». И Макса: «Откуда ты это знаешь?» Сейчас, лёжа на скрипучей кровати, он думает: а что, если бы не сказал? Что, если бы он просто пожелал удачи и ушёл? Наверное, ничего бы не поменялось. Макс выиграл бы и без его «предчувствия», потому что он гений и сам бы всё понял про шины. Но эти слова приходят и уходят также быстро и незаметно, как помеха на радио. Джордж не хочет на этом задерживаться. Какая разница? Он уже здесь и уже дал совет. И Макс победил. Мысль о том, что он нужен, слишком сладкая, чтобы от неё отказываться. Он позволяет себе поверить. Всего на секунду. «Я причастен» греет сильнее, чем нужно. Сильнее, чем положено человеку, который просто рад за другого. В голове калейдоскоп моментов: Макс на подиуме, Макс с кепкой задом наперёд… Он ложится на скрипучую кровать и смотрит в потолок с трещиной. Пытается вспомнить свою собственную гонку в Ф3. Была ли она вообще? Он даже не помнит, вышел ли на старт. Кажется, да. Кажется, он финишировал где-то в середине пелотона. Или сошёл. Он не помнит. Ему всё равно. Он закрывает глаза и вновь видит только Макса. Как он выбирается из кокпита. Как его руки дрожат. Как он ищет кого-то взглядом. И думает: «Я сделаю так, чтобы в следующий раз кто-то был рядом. Я буду рядом». «Странный ты».  Не «придурок», не «кретин» — ещё нет. Пока нет. Но голос уже тот. Интонации те же. И Макс его послушал. Он мог бы сказать: «Пошёл ты со своим предчувствием», но он послушал. Это уже что-то. Это почти фундамент, тот самый, который должен в теории сохнуть хотя бы год. А если он есть, значит, можно уже что-то строить. Аккуратно, кирпичик за кирпичиком. Так, чтобы Макс даже не заметил, как оказался внутри. Может, это действительно знак? Подарок вселенной? Второй шанс? Может, он здесь не просто так? Теперь у него есть время. Почти двенадцать лет. Он знает всё наперёд: знает, какие ошибки нельзя допускать, какие слова нельзя говорить, в какие моменты нужно просто замолчать и быть рядом. Он все исправит. Слова звучат твёрдо, почти как обещание. В голове начинают складываться планы и слегка пьянящее чувство власти и собственных возможностей. Он же действительно может переписать их историю. Он может сделать её лучше. Идеальнее. Идея такая простая и такая правильная. Джордж почти физически чувствует, как всё встаёт на свои места. Ему кажется, что если он просто будет терпеливым и внимательным, то всё может получится. Он не скажет ему тех слов, не назовёт бездарностью. Он предостережёт его от ошибок, сделает так, чтобы Макс не выгорел. Он привяжет Макса к себе так сильно, что он никогда не уйдёт. Мысль о том, что привязать человека — это не то же самое, что сделать его счастливым, не приходит. Или приходит, но теряется в потоке других — более приятных. Джордж уже начинает засыпать, и его последнее сознательное чувство — это облегчение.  Пресловутые качели наконец-то замирают. Он чувствует это всем телом. Нет больше этого вечного маятника, нет этого тошнотворного движения вверх-вниз, вверх-вниз, когда не знаешь, в какой точке проснёшься завтра. Качели замерли на самой вершине. Не внизу, не в той липкой пустоте, где он сидел с банкой мороженого и смотрел старые гонки, а наверху. На самой высокой точке, откуда видно всё — пит-лейн, солнце, Барселону, этого восемнадцатилетнего мальчишку, который выиграл свою первую гонку и даже не знает, что его уже кто-то любит. Джордж оказался нужным.  Он снова в игре, вновь контролирует ситуацию. Он может всё исправить. Странное, почти забытое состояние, которое он не испытывал так остро даже на верхней ступени подиума: спокойствие. Бесконечное, как это испанское небо за окном, и такое лёгкое, что кажется, если подышать глубже, то можно взлететь. Завтра он придумает, как увидеть Макса снова. Послезавтра — как стать ему нужным. А через месяц — как сделать так, чтобы Макс не захотел уходить.