Мамочка! Мама? - Я не твоя мать!

День 13

Кэтрин сидела в кафе, и её лицо выражало высшую степень экзистенциального уныния. Напротив, сияя безупречной, почти пугающей дружелюбной улыбкой, расположился мистер Билл. Он неспешно потягивал кофе, выглядя так, будто только что выиграл в лотерею право мучить маленьких девочек своим присутствием. «Говнюк». — лаконично резюмировала Кэтрин в уме. Она с остервенением ткнула вилкой в яичницу, будто та была лично виновата во всех её бедах, но овощи уплетала охотно. Дома в холодильнике по-прежнему гулял ветер, отец не соизволил материализоваться, и Кэтрин, верная инстинктам выживания, решила перейти на подножный корм. Она выбрала самое глухое, заброшенное место в округе, чтобы спокойно пообедать жуками, но… — Хм-м… Ты любишь овощи, юная леди? — спросил Билл. Его взгляд, казалось, прошивал её насквозь, изучая содержимое не только тарелки, но и мыслей. Кэтрин обиженно засопела, раздувая ноздри, и демонстративно проигнорировала вопрос. «Он не дал мне съесть вкусного жука!» — кричало всё её нутро. По-детски ли это? О да. Но это был её жук! Она его выслеживала, ловила, планировала устроить изысканный пикник с костром и хрустящим деликатесом, а этот… этот костюмированный мудак обломал ей всё гастрономическое приключение! — Чашечку кофе? — мистер Билл с тихим стуком поставил фарфор на блюдце и с подозрительным радушием пододвинул напиток к ней. Обиды Кэтрин испарились быстрее, чем пар над чашкой. Кофе был её слабостью, её топливом, её запретным плодом. — Обожаю! — просияла она, мгновенно сменив гнев на милость. — Овощи — это вообще тема! И фрукты! Она вцепилась в чашку обеими руками, словно в сокровище, сделала жадный глоток и едва не замурлыкала, чувствуя, как по телу разливается благословенный кофеин. Правда вкус был немного странноватым, но какая разница? — Я даже знаю, где в лесу растут самые сочные ягоды и правильные грибы! — Кэтрин самодовольно шмыгнула носом, гордясь своими навыками выживальщика. — Я вообще непривередливая, могу съесть абсолютно что угодно. Даже мухомор, если правильно попросить! На долю секунды Кэтрин показалось, что у мистера Билла нервно дернулся глаз, а его идеальная маска вежливости дала трещину. Но улыбка быстро вернулась на место, хоть и стала какой-то натянутой. — Вот оно как… Полезный навык. Однако, — он выделил это слово интонацией, — я настоятельно прошу тебя воздержаться от дегустации ядовитых грибов. — Хм… Ну, я подумаю, — небрежно махнула рукой Кэтрин, наслаждаясь своей властью над его спокойствием. — Не «подумаю», а «не буду». — в его голосе проскользнул металл. — А вы мне не командуйте! — тут же парировала Кэтрин, расправившись с яичницей и воинственно выставив подбородок. — Вы мне не отец. И не мать. И вообще, почему вы преследуете меня, как тень? Вы — сталкер. Мистер Билл, как раз собиравшийся сделать глоток, поперхнулся. Тишину кафе нарушил его сухой кашель. — Я не сталкер, — поправил он, тщательно вытирая губы белоснежной салфеткой и пытаясь вернуть себе самообладание. — Я просто проявляю бдительность и забочусь о твоём благополучии. — Зачем? — Кэтрин прищурилась, переходя в атаку. — Я вам кто? Соседская сиротка? Благотворительный проект для очистки совести? — Ты — ребёнок, который пытается зажарить жуков на завтрак, — он посмотрел на неё с такой убийственной серьезностью, что Кэтрин на секунду замолкла. — Поверь, этого аргумента более чем достаточно. Кэтрин уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать очередную колкость, но в этот момент из кухни выплыла Кэрол. В руках она несла поднос, на котором, словно корона на подушке, возлежал роскошный кусок шоколадного торта, увенчанный вызывающе алой ягодой. — Кэти, это тебе, — Кэрол с мягким стуком поставила тарелку перед девочкой и заговорщицки подмигнула. Мистер Билл в ту же секунду как-то странно подобрался. Его лицо по-прежнему хранило печать приветливости, но взгляды, которые он метал в сторону официантки, были настолько острыми, что ими можно было шинковать капусту. — Босс сказал, что ты сегодня какая-то подозрительно бледная, — добавила Кэрол, игнорируя тяжелую ауру Билла. — Сказал, надо тебя срочно подкормить глюкозой. — Я всегда бледная, это мой имидж, — пробурчала Кэтрин, хотя глаза её уже хищно приклеились к десерту. Торт она, разумеется, отодвигать не стала. — Спасибо. Передайте боссу, что он классный мужик. Шарит в медицине. — Обязательно передам, — Кэрол улыбнулась, бросила на мистера Билла еще один короткий, почти вызывающий взгляд и упорхнула обратно к стойке, оставив после себя аромат ванили и легкое напряжение. Кэтрин не стала церемониться. Торт исчез в три гигантских укуса — казалось, она пытается поставить мировой рекорд по скоростному поглощению шоколада. Облизав вилку до зеркального блеска, она залпом допила остатки кофе и решительно спрыгнула со стула. — Спасибо за завтрак! — выпалила она с неестественной бодростью, от которой у любого взрослого начался бы нервный тик. — Мне пора. У меня дела государственной важности. — Какие еще дела? — мистер Билл мгновенно поднялся, на ходу поправляя безупречный пиджак. В его голосе зазвучали нотки «строгого опекуна». — Ну-у… — Кэтрин на секунду замялась, делая вид, что подбирает слова. — Секретные. Чисто детские разборки. Вам, взрослым со скучными галстуками, всё равно не понять. Не дожидаясь ответа, она резко рванула к выходу. Билл попытался было перехватить её за капюшон своей знаменитой «цепкой хваткой», но Кэтрин сегодня была в ударе. Она ловко вильнула в сторону, проскользнула под его рукой и вылетела на улицу, как пробка из бутылки шампанского. — Не вздумай собирать жуков! — донесся ей в спину его зычный, полный праведного негодования голос. — И есть их тоже не вздумай! Слышишь?! — Не буду! — крикнула Кэтрин, уже на ходу, даже не оборачиваясь. На её лице расплылась широкая, торжествующая улыбка. — Буду есть тараканов! Они жирнее! Она нырнула в ближайший переулок, заложила крутой маневр за угол, потом еще один, петляя между прохожими, как заяц, спасающийся от очень вежливого волка. Только убедившись, что за спиной не маячит высокая фигура в строгом костюме, Кэтрин сбавила темп. — Странный он какой-то, — пробормотала Кэтрин себе под нос, восстанавливая дыхание. — Точно странный. Но кофе у него зачетный, да и торт был что надо. Ладно, Билл, живи. На сегодня я тебя прощаю. Но если он и завтра не даст мне сожрать моих честно пойманных жуков, клянусь, я начну кусаться! Она неспешно побрела в сторону парка — единственного места, где можно было безнаказанно пинать палки и созерцать мироздание. Однако, проходя мимо улицы, ведущей прямиком к цирку, Кэтрин заинтересованно замерла. Там, впереди, бурлила толпа. Люди выстроились плотным полукругом, над которым висел гул голосов: кто-то возмущенно выкрикивал ругательства, кто-то испуганно шептался. «Опа, неужели махач?» — промелькнуло в голове у Кэтрин. Инстинкт самосохранения уступил место жгучему любопытству. Она начала пробираться сквозь человеческий заслон: пригибалась, ловко скользила между чужих ног и локтей, пользуясь своим «режимом невидимки», который так хорошо работал со взрослыми. Зачем она туда лезла? Ну, во-первых, это весело, а во-вторых, в этом скучном городе бесплатные шоу на дороге не валяются. В центре круга обстановка накалялась. До Кэтрин долетел злой, хриплый и подозрительно знакомый голос — обладатель голоса явно сейчас находился в той стадии опьянения, когда море по колено, а кулаки чешутся. — Из-за таких, как вы, люди пропадают! — рявкнул мужчина, брызжа слюной. — Мой брат пришёл на ваше чёртово представление и не вернулся! Где он, а?! Кэтрин наконец вынырнула в первый ряд и замерла, вытаращив глаза. Картина маслом: перед разъяренной толпой стояли двое. Арлекин в своём фирменном чёрно-зелёном костюме сжимал в руках пачку листовок, выглядя на удивление спокойным. А рядом с ним возвышался... второй. Он был высокий. Нет, не так — он был огромный. В чёрно-красном костюме, который казался зловещим в свете дня. Его лицо было мертвенно-бледным, а на губах застыла печальная, выписанная гримом улыбка, которая совершенно не сочеталась с его ростом и предполагаемой мощью. Кэтрин понятия не имела, как его зовут. По цветам она догадалась, что он из Красного шатра, но имя? В душе не чаяла. Она-то и имена мамы, папы и Арлекина узнала, только работая профессиональным подслушивателем. Вернув внимание к скандалу, Кэтрин принялась изучать агрессора. Мужик в поношенной кожанке, с красной, как перезрелый помидор, мордой, так и брызгал яростью. Он размахивал кулаком прямо перед носом высокого клоуна, напирая на него всем телом. А тот... тот просто стоял. Неподвижно, как статуя, и молча смотрел на скандалиста сверху вниз своими печальными глазами, будто изучал какой-то очень неинтересный вид плесени. Кэтрин прищурилась, вглядываясь в багровое лицо скандалиста. «Джеффри?! Ублюдок...» — внутри всё похолодело. Она узнала его. В той, прошлой реальности, он был собутыльником её отца, таким же никчемным и агрессивным куском мяса. Там он был мертв. Частично — по её вине, и она ни секунды об этом не жалела. «И почему в этом мире такие мудаки до сих пор дышат? Тьфу. Придурок», — подумала она, недовольно скрестив руки на груди и чувствуя, как внутри закипает нехорошее предвкушение. — Ты что, немой?! — заорал Джеффри, с силой толкая Пьеро в грудь. Клоун даже не шелохнулся, словно был сделан из чугуна, а не из плоти. Это, кажется, взбесило мужика ещё сильнее. — Уроды цирковые! Думаете, вам всё сойдёт с рук?! — брызгал он слюной. — Уважаемый, — встрял Арлекин. Его улыбка стала такой приторно-вежливой, что у Кэтрин заныли зубы. Она в очередной раз заметила, как неестественно двигаются мышцы его лица — никакой грим так не умеет. — Мы всего лишь распространяем информацию о нашем скромном заведении. Если у вас скопились претензии, вы всегда можете обратиться в администрацию... — Администрацию?! — Джеффри смачно сплюнул на асфальт, едва не попав Арлекину на ботинок. — Да там сидят такие же уроды, как вы! Он не стал больше тратить слова. Размахнувшись, он наотмашь ударил Пьеро по лицу. Удар был тяжелым, костяшки врезались в бледную щеку с мерзким звуком. Клоун от неожиданности потерял равновесие и рухнул на землю. Пачка листовок веером разлетелась по грязному тротуару. Толпа синхронно ахнула и отшатнулась. Арлекин мгновенно перестал улыбаться. Его лицо превратилось в застывшую маску, а взгляд стал таким холодным, что воздух вокруг, казалось, остыл на пару градусов. Кэтрин почувствовала, как в груди поднимается что-то горячее и колючее. Это не был страх. Это была ярость — чистая, концентрированная, какая бывает только у тех, кому уже нечего терять. Она сама не понимала, что с ней происходит в последнее время: почему эти странные цирковые существа стали ей дороже, чем спокойная жизнь? — Эй, козлина! — звонко, на весь квартал, выкрикнула она. Мужик замер и медленно обернулся. Он уставился на маленькую девочку, возникшую перед ним. Сначала в его глазах было тупое непонимание — откуда взялась эта малявка? Но через секунду его красная морда исказилась, брови поползли вверх, а в мутном взгляде промелькнуло узнавание. — Чего-чего, малявка? — Джеффри выдавил из себя презрительную усмешку, хотя в глазах промелькнуло замешательство. — Брысь отсюда, не лезь в дела взрослых людей, пока соплями не подавилась. — А вот и буду лезть! — Кэтрин решительно шагнула вперёд, по-хозяйски сунув руки в карманы кофты. — Потому что ты — мудак. И придурок. И, кстати, ты очень жирный. Толпа затихла так резко, будто кто-то нажал на кнопку «выключить». Сзади послышался одинокий, нервный смешок. Мужик, побагровев до цвета спелой свеклы, сделал угрожающий шаг к ней, но Кэтрин даже глазом не моргнула. Она стояла твердо, как маленькая бетонная колона. — Что ты сейчас вякнула, маленькая тварь? — прорычал он, обдавая её волной несвежего дыхания. — Т-о-л-с-т-ы-й, — повторила она, по буквам, с интонацией учительницы начальных классов. — И воняет от тебя перегаром и немытыми носками. А еще от тебя несет таким дешевым пойлом, что даже скунс бы побрезговал рядом с тобой присесть. — Да я тебя сейчас в порошок сотру!.. — Что, ударишь? — Кэтрин вызывающе наклонила голову набок, глядя на него с искренним любопытством. — Давай, рискни. Мне семь лет. Я маленькая девочка. Если ты меня ударишь при таком количестве свидетелей, ты себе путевку на нары гарантируешь в один конец. А с твоей, кхм, специфической рожей в тюрьме быстро разберутся, кто тут главный борзый, а кто будет полы зубной щеткой драить. Мужик замер. Его кулак, уже занесенный для сокрушительного удара, нелепо повис в воздухе. Он явно не ожидал, что семилетний ребенок в курсе тонкостей уголовного кодекса и тюремной иерархии. — Ты… — начал он, задыхаясь от ярости, но Кэтрин перебила его, не дав вставить и слова. — Я та, кто сейчас во всю глотку крикнет «Помогите! Убивают!», и все эти «добрые» люди хором подтвердят, что ты напал на беззащитного ребенка, — она обвела рукой толпу, на губах которой играла скептическая, почти издевательская улыбка. — Кстати, народ, видео кто-нибудь снимает? Сейчас же все всё снимают. Заголовок будет пушка: «Пьяный боров избивает семилетнюю девочку». Как думаешь, сколько лайков соберешь перед тем, как за тобой приедут? В тишине, наступившей после её тирады, отчетливо раздался характерный щелчок — кто-то из толпы действительно достал телефон и начал запись. Это стало последней каплей. Джеффри заметно побледнел, его запал испарился, оставив после себя лишь жалкую трусость. Он медленно опустил кулак, осознав, что проиграл битву семилетней девчонке. — Ты ещё пожалеешь об этом, дрянь, — прошипел он, пытаясь сохранить остатки лица. Мужик смачно сплюнул под ноги, развернулся и, грубо расталкивая зевак, скрылся из виду. Только его сутулую спину и видели. Кэтрин шумно выдохнула. Толпа начала лениво расходиться: кто-то с разочарованным вздохом (шоу закончилось слишком быстро), кто-то с одобрительной ухмылкой. Но, что характерно, к ней самой никто не подошел — ни спросить, всё ли в порядке, ни похвалить. «Ей же лучше», — подумала Кэтрин, хотя это безразличие в очередной раз кольнуло её. В этом городе люди были холоднее, чем мороженое из холодильника. Ничего нового. Арлекин грациозно присел перед ней на корточки. Его зеленые глаза сузились, изучая её лицо. — Мелочь, ты что, совсем дура? — спросил он. В голосе не было злости, скорее смесь искреннего недоумения и… какой-то странной гордости? Хотя Кэтрин решила, что гордость ей просто померещилась. — Он же мог тебя ударить. Одним махом бы пришиб. — Не мог, — отрезала Кэтрин, поправляя кофту. — Он трус. Настоящие мужики бьют тех, кто слабее, только когда уверены, что им за это ничего не будет. А он ненастоящий. Он даже штаны себе нормальные выбрать не в состоянии — вон, напялил кожаные, как гей из девяностых. Арлекин издал странный звук, подозрительно похожий на сдавленный кашель или попытку не заржать во весь голос. — Ты… ты только что серьезно назвала его геем? — Я назвала его безвкусным, — Кэтрин невозмутимо пожала плечами. — А про геев — это вы уже сами додумали в меру своей испорченности. Арлекин фыркнул. Он протянул руку и неожиданно легонько взъерошил её волосы, попутно сбив капюшон. Кэтрин тут же зашипела, как рассерженный котенок, и наградила его взглядом, обещающим скорую и мучительную расправу, после чего быстро вернула капюшон на место. — Ты абсолютно ненормальная, мелочь. Я это уже говорил? — Говорили. Просто напоминаю, что я это уже слышала, так что пластинку можно сменить. Она перевела взгляд на второго клоуна, который всё ещё сидел на земле. Листовки живописным ковром валялись вокруг него. Кэтрин, не дожидаясь приглашения, быстро собрала их и сложила аккуратной стопкой прямо на асфальт. Клоун не шевелился. Он просто смотрел на неё своими невероятными черными глазами с пульсирующими оранжевыми зрачками. На его мертвенно-бледной щеке медленно расплывалось багровое пятно — там, где кулак мужчины встретился с кожей. Кэтрин в очередной раз убедилась: это не грим. На масках не расцветают такие натуральные синяки. — Эй, — Кэтрин подошла к нему вплотную и встала в позу супергероя, уперев руки в бока. Присаживаться смысла не было: даже сидя, этот гигант был выше неё. Ну ладно, заметно выше. — Вы как? Живой вообще? Клоун моргнул. Медленно, словно кадр в замедленной съемке. Он продолжал смотреть на неё снизу вверх, и в этом взгляде читалось нечто такое, что Кэтрин не смогла бы расшифровать даже с гуглом. Благодарность? Вряд ли. Скорее, глубокое, экзистенциальное удивление, смешанное с чем-то еще. Прошла минута. Тишина затягивалась, становясь неловкой. Не дождавшись звукового сигнала от «красно-черного», Кэтрин повернула голову к Арлекину. — Он что, немой? Или у него зажигание позднее? — Не твоего ума дело, мелочь, — отрезал Арлекин, хотя в его тоне уже не было прежней колючести. — Пьеро! Хватит протирать штанами асфальт, вставай уже. Нас работа ждет. — О, так его зовут Пьеро? Как в той грустной сказке? Миленько, — Кэтрин, движимая внезапным порывом, вцепилась в огромную руку Пьеро обеими ладошками, пытаясь помочь ему подняться. Но что могла сделать хилая семилетняя девчонка против этой горы мышц? Она натужно закряхтела, но Пьеро даже не шелохнулся. — Тц… — Арлекин издал звук, по которому Кэтрин безошибочно определила, что он только что закатил глаза до самого затылка. Пьеро поднялся сам — плавно, будто его потянули за невидимые ниточки. Он отряхнул свой черно-красный костюм и снова уставился на Кэтрин. Его длинные серебристо-белые волосы рассыпались по плечам, а одна непослушная прядь упала на лицо, перечеркнув печальную улыбку. Он молчал. А потом его рука в черной перчатке медленно, почти нерешительно, поднялась и легла ей на голову. Он не стал ерошить волосы, как Арлекин, не пытался сорвать капюшон. Он просто… нежно погладил её. Это было так странно. Кэтрин почувствовала дикую смесь эмоций: отвращение от того, что её трогает кто-то чужой, и одновременно какое-то щемящее, забытое желание прижаться ближе к этой холодной ладони. «Что со мной? Я что, кошка?» — пронеслось в голове. Кэтрин замерла, боясь пошевелиться. — Э-э… — протянула она, косясь на Арлекина. — Дядя Арлекин, а ваш друг точно в адеквате? Он меня гладит. Это вообще законно? — Понятия не имею, — Арлекин скрестил руки на груди, наблюдая за этой сценой с явным интересом, в котором сквозило плохо скрываемое раздражение. Пьеро тут же убрал руку, будто обжегся, и наградил Арлекина таким убийственным взглядом, что у обычного человека, наверное, остановилось бы сердце. — Чего пялишься? — ехидно хохотнул Арлекин, явно наслаждаясь тем, как Пьеро закипает. — Неужели влюбился в меня, прекрасного? Признайся, я чертовски хорош в этом свете! Ну чего ты молчишь? Сказать нечего? Ах, точно… забыл. Кэтрин переводила взгляд с одного на другого монстра, забавляясь с их взаимоотношения. Пьеро выглядел почти убийственно, и Кэтрин решила встрять. — Пусть молчит, если хочет, — отрезала Кэтрин, вставая на защиту «тихони». — Молчание — золото. А вот вы, дядя Арлекин, слишком много болтаете. — Я вообще-то душа компании! — картинно обиделся Арлекин, прижав ладонь к груди. — Унылое настроение, — парировала Кэтрин. — Юмористическое! — Я что-то не смеялась. — Это потому, что у тебя чувство юмора умерло в один день с совестью, — фыркнул он. — Ага, спасибо за комплимент, — Кэтрин деловито огляделась по сторонам. Её взгляд зацепился за чахлые кустики подорожника у края дороги. — Так. Дядя Пьеро, стойте здесь и не шевелитесь! Она метнулась к кустам, сорвала несколько самых мясистых листьев и вернулась обратно. В её голове созрел идеальный план: либо она сейчас вылечит этого гиганта, либо окончательно выбесит его своей детской непосредственностью. Оба варианта её устраивали. — Дядя Пьеро, наклонитесь, пожалуйста! — попросила она, нацепив самую невинную улыбку из своего арсенала «ангельский ребёнок». Пьеро вопросительно посмотрел на Арлекина, ища поддержки, но тот лишь равнодушно пожал плечами, мол: «Сам разбирайся с этой мелкой террористкой». Клоун послушно наклонился, и Кэтрин, не теряя ни секунды, смачно плюнула на подорожник и с силой пришлёпала его прямо к багровому синяку на щеке Пьеро. Пьеро ощутимо вздрогнул. Его оранжевые зрачки стали круглыми и шокированными, как две перезрелые хурмы. Он медленно, с видом человека, чей мир только что рухнул, перевёл взгляд на Арлекина. Арлекин в этот момент уже не стоял — он согнулся пополам, держась за живот, и мелко трясся. Если бы не его странная «маска-лицо», можно было бы подумать, что у него случился приступ удушья от истерического смеха. — Ты… ты приклеила ему подорожник… на слюни! — выдавил он сквозь хрипы, тыча дрожащим пальцем в сторону товарища. — Пьеро! Ха-ха! У тебя на лице… трава! На слюнях! Это лучший день в моей жизни! Пьеро осторожно поднял руку и кончиками пальцев коснулся листа подорожника, который Кэтрин старательно разгладила на его щеке. Его зрачки расширились до размеров блюдец, отражая всю глубину экзистенциального кризиса. — Это чтобы синяк прошёл, — пояснила Кэтрин, ничуть не смущаясь своего «научного» метода. — Мне одна бабушка в парке рассказывала, а она старая, она врать не будет. Подорожник — это сила. Кровь останавливает, ушибы лечит. Вообще-то его положено жевать перед прикладыванием, но я не хочу, у него вкус противный, так что на слюне тоже сойдёт. Радуйся, дядя Пьеро, это народная медицина! Арлекин заржал еще громче, едва не заваливаясь на бок от избытка чувств. Он согнулся пополам, судорожно схватившись за колено, чтобы не упасть. — На слюне! Она реально сказала «на слюне сойдёт»! Пьеро, ты слышал?! — задыхался он от хохота. — Твоё лицо теперь официально дезинфицировано элитной детской слюной! Это же практически святая вода! Пьеро не проронил ни звука. Он продолжал смотреть на Кэтрин, но его взгляд медленно скользнул ниже, зацепившись за серебряную брошь на её воротнике. В ту же секунду его глаза опасно сузились. Он резко перевел взгляд на Арлекина, потом снова на Кэтрин, и так несколько раз, будто не веря своим органам чувств. — Да, да. Ты всё правильно понимаешь, — сказал Арлекин, вытирая несуществующие слезы и постепенно выпрямляясь. Голос его стал чуть серьезнее. — Эта малявка и есть «та самая». Наш маленький сюрприз. «Мне кажется, или я единственная в этом радиусе, кто вообще не вдупляет, что происходит?» — скептически подумала Кэтрин. Она была разочарована: её гениальный план по доведению Пьеро до белого каления провалился. Она-то думала, что чужая слюна на лице вызовет у него как минимум истерику, а он стоял как истукан. Тц. Пьеро снова поднял руку и почти благоговейно потрепал её по голове, а другой рукой — откуда-то из недр своего костюма — извлек и протянул ей маленькую плитку шоколада. — О! Халява! — Кэтрин мгновенно выхватила шоколад. — Спасибо, вы лучший, дядя Пьеро! Она решила отложить все свои экзистенциальные сомнения на потом — шоколад сам себя не съест. — Э?! — Арлекин возмущенно вскинулся. — Малявка, это я тут лучший дядя! Прежде чем Кэтрин успела среагировать, её резко подхватили под подмышки и бесцеремонно оторвали от земли, оттаскивая подальше от Пьеро. — Эй! — возмутилась Кэтрин, беспомощно болтая ногами в воздухе. — Дядя Арлекин, немедленно поставьте меня на место! Я вам не мешок картошки и не реквизит для фокусов! — Не-а, — он перехватил её поудобнее, прижав к груди, как огромную мягкую игрушку. Пьеро смотрел на Арлекина с такой лютой, концентрированной ненавистью, что воздух вокруг них, казалось, начал вибрировать. Кэтрин это даже позабавило. — Теперь ты моя, мелочь, — провозгласил Арлекин, победно глядя на напарника. — Я её первый нашел! «Он использует меня как живой щит и способ выбесить Пьеро, не так ли?» — с веселым азартом сообразила Кэтрин. Она поняла, что попала в эпицентр клоунских разборок. Кэтрин повисла в воздухе, смешно болтая ногами, и возмущённо засопела, раздувая щеки: — Дядя Арлекин, полегче! Вы меня сейчас сломаете, я вообще-то хрупкая и нежная! — Ты? Хрупкая? — Арлекин фыркнул так громко, что у него едва маска не отклеилась. — Напомнить, кто сожрал моего лучшего таракана и даже не поморщился? Ты уж точно сделана из «железа» и чистого упрямства, мелочь. — Кишки не имеют отношения к рёбрам, это биология! — парировала Кэтрин, отчаянно пытаясь уцепиться за его скользкий воротник, чтобы не болтаться, как сосиска. — А вы меня вообще душите! Это покушение! — Не душу, а надежно фиксирую, чтобы не сбежала за очередным жуком, — Арлекин ловким движением перехватил её поудобнее: одна рука под спину, другая под коленки. Кэтрин оказалась сидящей у него на руках, словно маленькая фарфоровая кукла. — Так лучше, Ваше Величество? — …Не жалуюсь, — буркнула Кэтрин. Она почувствовала, как щёки предательски начинают розоветь от такого внимания. — Но всё равно обидно. Я не игрушка из автомата. — Знаю, — Арлекин вдруг резко подбросил её вверх. Кэтрин взвизгнула, на мгновение ощутив невесомость, но он тут же поймал её, довольно оскалившись. — Ты хуже любой игрушки. Ты — малявка-катастрофа, которая ест всякую дичь и лечит людей подорожником на слюнях. — Это народная медицина, неуч! — возмутилась Кэтрин, вцепившись в него покрепче, когда он снова её поймал. — А вы — варвар! Нельзя просто так подбрасывать детей в стратосферу! — А ты веди себя как обычный ребёнок, и я буду вести себя как нормальный взрослый, — парировал Арлекин и внезапно закружился на месте. Мир вокруг Кэтрин превратился в цветное пятно, голова пошла кругом. Она вцепилась в его костюм мёртвой хваткой, зажмурившись. — Дядя Арлекин! Клянусь, если я сейчас выдам обратно шоколадный торт прямо на ваш костюм — это будет чисто ваша вина! И не говорите потом, что я не предупреждала о последствиях! — Только попробуй, — он резко затормозил и уставился на неё сверху вниз. — Твой «папа»-Шут меня за это в узел завяжет, а Билетёр добавит сверху. Мне не нужны проблемы с бухгалтерией и лишние траты на химчистку. Неожиданно Арлекин сделал несколько быстрых шагов назад, прижимая девочку к себе ещё крепче, будто защищая сокровище. — Э! Руки убрал! Моя малявка! — рявкнул он в сторону Пьеро. — Я с ней дольше знаком! Пьеро смотрел на Арлекина убийственно-мрачно, но в его оранжевых глазах, помимо злости, плескалась странная, почти осязаемая тревога. «С чего бы это он так дергается?» — подумала Кэтрин, непонимающе переводя взгляд с одного клоуна на другого. — О, да ладно тебе. Ты реально думаешь, что я ей наврежу? — Фыркнул Арлекин, аккуратно, почти бережно ставя её на землю. Кэтрин тут же надула губы. Несмотря на тошноту, ей чертовски понравилось это сумасшедшее кружение. — Эй! — она снова протянула руки вверх, состроив самую жалобную и милую рожицу, на которую была способна. — Хочу ещё! Давай, крути меня полностью! Арлекин самодовольно усмехнулся, глядя на Пьеро, который при этих словах заметно «сдулся» и поник. Победа в битве за внимание «той самой» явно осталась за зеленым трикстером. — Вот видишь! Я нравлюсь малявке, — Арлекин победно вскинул подбородок. Он снова подхватил её, сделав несколько стремительных оборотов. — Ещё! — потребовала Кэтрин, едва её кеды коснулись земли. Глаза её горели азартным огнем. — Кружите ещё! — А не блеванёшь? — прищурился он, но его руки уже сами тянулись к ней, словно он и сам вошел во вкус этой странной игры. — Не блевану. Наверное. — Врёшь. — Немного, — честно призналась Кэтрин, мертвой хваткой вцепляясь в его рукав. — Но кружиться хочется. Вы классно это делаете. Как настоящий аттракцион, только без очереди и билетов. Арлекин усмехнулся — широко и немного хищно — и снова подхватил её. Мир превратился в карусель из серого неба, цветных вывесок и зелено-черного костюма клоуна. Пьеро сделал шаг вперёд, но тут же замер. Его глаза неотрывно следили за каждым движением Арлекина, и в них читалось… непонимание? Словно он видел перед собой не просто игру, а какой-то сложный ритуал, смысл которого от него ускользал. Кэтрин мельком заметила это выражение лица «грустного гиганта» в одном из разворотов, но голова кружилась слишком сильно, чтобы строить теории. — Дядь Арлекин, — выдохнула она, когда он наконец остановился. Ноги у неё были как ватные. — Вы лучший. После мамы. И папы. И… — Замолчи, мелочь, — он легонько, почти ласково щёлкнул её по носу. — А то я сейчас расчувствуюсь, обижусь и больше кружить не буду. — Молчу-молчу. — Кэтрин хихикнула, пытаясь поймать равновесие, и вдруг нахмурилась. — А где дядя Пьеро? — Ушёл, — Арлекин небрежно махнул рукой в сторону соседней улицы, улыбаясь слишком уж дружелюбно и широко. — Работа, знаешь ли. Листовки сами себя в руки прохожим не запихают. — О… я вас отвлекаю, да? — Кэтрин сцепила руки за спиной и сделала лицо «самой невинности», хотя в глазах плясали чертики. Арлекин посмотрел на неё. Потом на пухлую пачку листовок в своей сумке. Потом снова на неё, выгибая бровь. — Ты? — переспросил он так, будто она предложила ему съесть сырую луковицу. — Мелочь, давай посчитаем. Сначала ты сожрала моего таракана. Потом нарисовала меня болотным кикиморой. Потом прилепила Пьеро подорожник на слюни. А теперь ты с серьезным видом спрашиваешь, не отвлекаешь ли ты меня? — Ну… — Кэтрин замялась, ковыряя носком ботинка асфальт. — Звучит логично. Но я же могу помочь! — Чем? — Арлекин скептически приподнял бровь. — Ты собралась раздавать макулатуру? Билетёр меня живьем закопает под цирком, если узнает, что я эксплуатирую детский труд. — А мы ему просто не скажем! Арлекин посмотрел на неё с глубоким сочувствием, как на человека, который верит в зубную фею. — Он знает всё, — выдохнул он, и Кэтрин заметила, как его лицо на мгновение перекосило от странного напряжения. — А почему вы так боитесь Билетёра? — Кэтрин любопытно наклонила голову. — Он же не страшный. Он даже… ну, милый по-своему. Строгий, но милый. Арлекин издал звук, средний между лающим смехом и приступом удушья. — Милый? — повторил он, глядя на неё как на сумасшедшую. — Ты назвала Билетёра милым? Того, кто… — он внезапно запнулся, видимо, вовремя вспомнив, что перед ним ребенок. — Ладно, забей. Ты абсолютно ненормальная, я это уже говорил. — Говорили. Я не спорю. Так я могу помочь с листовками? — Нет. — Ну пожалуйста! — Нет. — Я буду вести себя тише воды, ниже травы! — Не верю. — А вдруг я вас удивлю? Арлекин уже открыл рот, чтобы выдать очередное едкое «нет», но в этот момент из-за угла показались двое мужчин. Они оживленно переговаривались, вертя в руках ярко-розовые билеты. Кэтрин невольно засмотрелась на эти билеты — они казались ей пропуском в какой-то другой, более яркий мир, чем её серая и унылая жизнь. Мужчины прошли мимо, даже не замедлив шаг, лишь опасливо покосились на высокого клоуна и маленькую девочку в капюшоне. — Видишь? — Кэтрин гордо выпрямилась, провожая их взглядом. — Я не пугаю людей. Я располагаю к себе. Дети вызывают доверие, это психология. Я могу раздавать листовки и улыбаться, как ангелочек. Люди будут брать их просто из жалости. — Люди будут думать, что я похитил ребёнка и заставляю его работать за еду, — фыркнул Арлекин, поправляя сумку. — Нет. Иди домой, мелочь. Или к своей «маме», он уж точно будет тебе «рад» — особенно если узнает, что ты тут по улицам с нами шатаешься. — Я слышу сарказм в вашем голосе, — усмехнулась Кэтрин, ничуть не обидевшись. — Но ладно, вы правы! Мне нужно успеть сбегать домой за своими шедеврами. — Ага. Беги, мелочь, пока ноги носят, — махнул Арлекин рукой и тут же переключил внимание на новую группу прохожих. Кэтрин свернула за угол и припустила бегом. В голове пульсировала одна мысль: нужно успеть до того, как Джеффри доберется до телефона или до их квартиры. Если этот трус нажалуется отцу, вечер перестанет быть томным. «Сегодня ночую не дома», — вздохнула она, переходя на быстрый шаг, когда дыхание начало сбиваться. Сожалела ли она, что ввязалась в драку из-за Пьеро? Ни капли. Унизить Джеффри было чистым удовольствием. Но она знала цену этого удовольствия. Отец не прощал «позора» перед дружками. Это происходило не впервые, и Кэтрин уже привыкла просчитывать риски. Синяки заживут, это она знала точно. Главное — не дать ему снова сделать её ставкой в игре. Проигрывать её тело в казино было его любимым развлечением в прошлом, и по сравнению с этим любой удар казался просто дружеским похлопыванием. Добравшись до своей обшарпанной многоэтажки, Кэтрин привычно взобралась по ржавой пожарной лестнице. Окно поддалось с тихим скрипом. В квартире царила мертвая, пыльная тишина. Отца не было — видимо, заливал горе в ближайшем баре или всё ещё выслушивал жалобы Джеффри. Она метнулась к своему тайнику, схватила папку с рисунками и, не оглядываясь, выскользнула обратно. Спускаясь по лестнице, она перепрыгивала через ступени, чувствуя, как адреналин понемногу отступает, оставляя место усталости. «Хм… До первого шоу еще два часа. А до маминого… то есть, выступления Шута — еще четыре», — прикинула она, неспешно шагая по тротуару и прижимая папку к груди. — Тяжело… — вздохнула Кэтрин и подняла голову. — О как. Ноги сами принесли её к ярким шатрам. Она замерла перед главным входом. На кассе сидел какой-то заторможенный парень в розовом с улыбающейся маской на лице, лениво отсчитывая сдачу редким посетителям. Билетёра нигде не было видно, что было вполне ожидаемо — такие, как он, не сидят в будках, они материализуются из тени, когда это нужно. Когда Кэтрин уверенно зашагала по территории цирка, ни один «дурак» из персонала даже не шелохнулся в её сторону. Никто не преградил путь, не потребовал билет и не попытался вывести её за ворота. «Хотя у меня его уже несколько дней не проверяют, — скептично подумала она, мимоходом задевая пальцами края желтых и синих билетов в кармане — Я тут уже как предмет интерьера. Или как плесень — если завелась, то уже не выведешь». — Вы сегодня непривычно рано, юная леди, — раздался за её спиной глубокий, бархатистый голос, от которого Кэтрин подпрыгнула на месте. — Папа! — выдохнула она, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу. — Ты меня до инфаркта доведешь! Нельзя же так подкрадываться! Билетёр стоял прямо позади неё, безупречный, как всегда, сложив руки за спиной. Его высокая фигура отбрасывала длинную, неестественно четкую тень. — Я отлучался по делам логистики, — пояснил он, слегка наклонив голову в цилиндре. — Дураки вполне способны справиться с примитивной продажей билетов на протяжении пары часов. А вот вы, юная леди, нарушили график и появились на два часа раньше обычного. — Ну... — Кэтрин замялась, неловко переминаясь с ноги на ногу. Ей вдруг стало ужасно неуютно под его пронизывающим взглядом. — У меня сегодня появилось... э-э... окно в расписании. Форс-мажорные обстоятельства. Под «окном» Кэтрин подразумевала тактическое отступление от пьяного отца и неизбежных проблем, но Билетёру, по её мнению, такие подробности были ни к чему. — Окно? — повторил Билетёр таким тоном, который явно говорил: «Я вижу твою ложь насквозь, но я сделаю вид, что поверил». — Похвально. А где ваш рисунок? Вы всегда приходите с «отчетом» о проделанной работе воображения. — А, точно! Вот! — Кэтрин торопливо вытащила из кармана сложенный вчетверо лист. Билетёр взял рисунок двумя пальцами, словно это была редкая бабочка, и медленно развернул его. На листе красовался высокий человек в цилиндре с огромной тростью. Его ноги были неестественно длинными и — что самое примечательное — заканчивались массивными, детально прорисованными копытами. — Это... — Билетёр замер, вглядываясь в линии. — Копыта? — Ага! — Кэтрин засияла, гордясь своей находкой. — Я подумала: вы же такой быстрый и бесшумный. Как козёл! Ну, в смысле... — она осеклась, заметив, как дрогнула бровь мужчины, и быстро поправилась: — Как горный козёл! Они очень ловкие, прыгают по скалам и никогда не падают. Это комплимент! — Горный козёл, — голос Билетёра прозвучал ровно, но в нём появилась какая-то странная, почти осязаемая тяжесть. — Значит, в твоих глазах я — горный козёл. — С копытами, — подтвердила Кэтрин, энергично кивая. — И с тростью. Трость я особенно красиво нарисовала, правда? Она совсем как настоящая! Билетёр перевел взгляд на трость, которая на рисунке больше напоминала кривую корягу с набалдашником в виде погрызенной картофелины. — Весьма... узнаваемо, — вынес он вердикт после долгой паузы и аккуратно сложил листок, придерживая его длинным большим пальцем. — Я сохраню его. В своей... особой коллекции. — У вас есть коллекция? — искренне удивилась Кэтрин. — Моих каракулей? — С некоторых пор она начала стремительно пополняться, — Билетёр спрятал рисунок во внутренний карман пиджака, прямо к сердцу. — А теперь, юная леди, раз уж вы почтили нас своим ранним визитом, не желаете ли выпить чаю? Или, возможно, молока с мёдом? У нас как раз намечается небольшое затишье перед бурей. — Кофе! — выпалила Кэтрин, но, натолкнувшись на его тяжелый, почти испепеляющий взгляд, тут же пошла на попятную: — Ну... то есть молоко? Тёплое? Очень сладкое? С горой пенки? — Именно молоко, — удовлетворенно кивнул Билетёр, и в его голосе проскользнули нотки «я здесь главный взрослый». — Идемте. Он плавно протянул руки. Кэтрин замялась лишь на долю секунды — старые инстинкты еще шептали «беги», но любопытство и холодный вечер пересилили. Она сделала шаг вперед, и её тут же подхватили, как пушинку. «Я уже начинаю привыкать к этому виду транспорта...» — вздохнула она про себя, вцепляясь в безупречный синий пиджак, пахнущий старой бумагой и чем-то неуловимо металлическим. — Па... Дяденька Билетёр, — поправилась она, когда они миновали серый шатер, — а куда мы? Столовая вообще-то в другой стороне. — Мы идем не в столовую, — Билетёр уверенно свернул к небольшому, уже знакомому ей фургону, который всегда стоял чуть особняком. — О, — Кэтрин вытаращила глаза, и внутри у неё всё сжалось. — Пап... я же вроде ничего не нарушала? Ну, кроме того, что пришла раньше? — Вы, юная леди, нарушили уже все возможные и невозможные правила этого заведения, — спокойно отозвался Билетёр, открывая дверь фургона. — Но не переживайте. Сегодня я не в настроении заставлять вас их зазубривать. Считайте это внеплановым перерывом. Кэтрин облегченно выдохнула и обмякла у него на руках. Пронесло. Внутри фургона было тихо и странно уютно. Билетёр поставил её на пол, и Кэтрин тут же оккупировала деревянный стул, принимаясь весело болтать ногами, пока хозяин дома возился у маленькой плитки. — А вы что, не будете пить чай? — спросила она, когда перед ней появилась кружка с дымящимся молоком, а сам Билетёр опустился напротив с другой чашкой, от которой исходил густой, терпкий аромат. — Я пью кофе, — Билетёр откинулся на спинку стула, выглядя на удивление расслабленным. — А вы пьете молоко. — Это чистой воды дискриминация по возрастному признаку, — буркнула Кэтрин, но кружку обхватила обеими ладонями. Молоко было идеальной температуры. — М-м-м... Вкусно. Вы туда бухнули три ложки сахара? — Мёд, — поправил Билетёр. — Сахар — это пустые калории, вредные для растущего и без того слишком активного организма. — А шоколад? — Кэтрин вспомнила про заначку от Пьеро. — Тоже вреден. Но в терапевтических дозах допустим. — А тараканы? Или жуки какие-нибудь жирные...? Наступила тишина. Кэтрин показалось, что белая маска Билетёра стала на полтона бледнее, а рука с чашкой на мгновение замерла в воздухе. — Тараканы, — произнес он странным, каким-то надтреснутым голосом, — не являются продуктом питания. Ни для детей, ни для взрослых. Ни для... приличных существ. — А как же китайцы? По телевизору говорили, что в Китае их едят за обе щеки. — У них... специальные, диетические тараканы, выращенные на фермах, — после долгой паузы, подбирая слова, ответил Билетёр. — А не пойманные в пыли. Есть разница между деликатесом и... варварством. — А для монстров? — с веселым вызовом спросила Кэтрин, во все глаза наблюдая, как Билетёр внезапно поперхнулся своим элитным кофе. — М... они….предпочитают более... эстетичную пищу. — выдавил он, восстанавливая самообладание. — Человечину, что ли? — как бы невзначай уточнила Кэтрин с самым невинным детским любопытством, громко прихлебывая молоко и глядя на него поверх края кружки. Билетёр замер с поднесенной к губам чашкой. В фургоне повисла такая тишина, что было слышно, как где-то в углу тикают старые часы. — Юная леди, — начал он, и в его голосе проскользнула странная нотка — не то растерянность, не то глубокое экзистенциальное недоумение. — Откуда у вас такие... специфические предположения? — Ну, — Кэтрин беззаботно пожала плечами, — это же логично. В мультиках и фильмах ужасов, которые папа смотрит, когда напивается, монстры всегда едят людей. Или хотя бы кусают. — Логично, — эхом повторил Билетёр, и в его тоне смешались бесконечная усталость и что-то похожее на искреннее восхищение. — Вы, несомненно, самая логичная семилетняя девочка из всех, кого я имел сомнительное удовольствие встречать за последние пару веков. — Это комплимент? — прищурилась она. — В данном контексте – скорее диагноз. Кэтрин одним махом допила молоко, оставив над губой шикарные белые усы, и привычно вытерла рот рукавом куртки. Билетёр даже не поморщился, он просто молча достал из ящика стола ослепительно белую накрахмаленную салфетку и протянул ей двумя пальцами. — Пользуйтесь цивилизованными средствами, юная леди. Вытирайся нормально. — А зачем? — Кэтрин взяла салфетку, скептически вертя её в руках. — У меня же есть рукав. Он всегда при мне, он многоразовый и экологичный. — И немытый, — веско добавил Билетёр. — На нём живут целые цивилизации бактерий. — Бактерии — это полезно! Они мой иммунитет тренируют, как солдаты на плацу. — Юная леди, вы что, в свободное от поедания насекомых время почитываете медицинские справочники? — спросил Билетёр подозрительно мягким тоном. — Нет, — честно призналась Кэтрин. — Но мне учительница в школе говорила, что если есть из одной миски с животными, то никогда не заболеешь. Мол, природа сама защитит. Билетёр замер, и Кэтрин услышала, как жалобно скрипнула ручка его кружки под давлением пальцев. Сама девочка в этот момент с легкой ностальгией вспомнила тот «добрый» совет. Она тогда была совсем наивной и реально поела из миски соседской кошки. Закончилось всё феерично: её рвало весь день, а мир кружился, как после очередной ее встречи с Винсентом. Той учительнице она больше не верила. «Земля ей пухом, гореть ей в аду ярким пламенем», — злорадно подумала Кэтрин, вспоминая застывшее лицо этой женщины и аккуратную дырочку от пули в её лбу. Да, это было хорошее время, справедливое. — Я… я даже не знаю, с чего начать разбор этого педагогического бреда, — выдохнул Билетёр. — Во-первых, у тебя нет питомца. Во-вторых, даже если бы он была, это вопиющая антисанитария. В-третьих… — Дяденька Билетёр, — перебила его Кэтрин, махнув салфеткой, — вы слишком много паритесь. Я живу с отцом, который пьёт всё, что горит, и не убирает в квартире с прошлого Рождества. Свежие продукты у нас — это праздник, который случается редко. У меня иммунитет как у… бродячей собаки! Я однажды нашла в холодильнике йогурт, просроченный на три месяца. Съела — и ничего! — Ничего?! — голос Билетёра дрогнул, в нём прорезалась нотка искреннего, почти человеческого шока. — Ну, живот поболел немного, поскрипел для приличия. Но я выжила, как видите, — Кэтрин беззаботно пожала плечами, не понимая, почему такая мелочь вызвала у него подобную реакцию. В её мире выживание после просроченного йогурта было обычным вторником. Билетёр медленно закрыл лицо рукой, опираясь локтем о стол. — Вы в порядке? — спросила она, любопытно наклоняя голову и пытаясь заглянуть под его ладонь. — Нет, — глухо отозвался он из-под пальцев. — Я официально заявляю, что мой рассудок подвергся серьезному испытанию. Слушай меня внимательно, Кэтрин: больше никогда не ешь просроченную еду. Если в твоем холодильнике завелась «цивилизация», оставь её в покое. Хочешь есть — приходи сюда. В любое время. — Но... — Это не обсуждается, — отрезал Билетёр, резко откидываясь на спинку стула. Его фигура снова стала жесткой и властной. — Я не позволю своему лучшему... художнику пасть жертвой молочнокислой диверсии. В фургоне воцарилась тишина. Кэтрин на мгновение забыла о реальности за пределами цирка. Она забыла, что через пару часов её, возможно, ждет «воспитательная беседа» с отцом, подкрепленная тяжелым кулаком. Она забыла про Джеффри. Здесь, в этом пахнущем кофе и тайной фургоне, она чувствовала себя в странной, почти невозможной безопасности. Неожиданно дверь фургона распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли тараном. В проёме, тяжело дыша, стоял Шут. Его яркий костюм контрастировал с мрачным выражением лица. — Чем обязан такому эффектному появлению, Шут? — Билетёр выпрямился, и его голос зазвучал невероятно довольным, почти издевательским. — Почему ребенок у тебя? — процедил Шут, игнорируя светский тон собеседника. Его глаза метали молнии, он явно был на взводе. — Она пришла раньше обычного. Я, как гостеприимный хозяин, решил, что ей стоит подождать начала шоу в комфорте, а не бродить по пыльным кулисам, — Билетёр изящно пожал плечами, не сводя глаз с Шута. — Решил он... Благодетель нашелся, — недовольно пробурчал Шут, заходя внутрь. Его взгляд упал на пустую кружку с остатками белой пенки. — Что ты вообще ей налил? — Молоко с мёдом. Натуральный продукт, крайне полезный для растущего организма, — невозмутимо ответил Билетёр, даже не шелохнувшись. — Она пила молоко с мёдом? — Шут резко перевёл взгляд на Кэтрин, в его глазах читалось недоумение. — Ты же мне полчаса доказывала, что терпеть не можешь молоко и у тебя на него чуть ли не аллергия! — Я говорила про обычное молоко, — Кэтрин невинно захлопала ресницами. — А это было с мёдом. Это совсем другое дело, это вкусно. Шут сделал глубокий, шумный вдох, будто пытался не взорваться прямо на месте. Затем он решительно шагнул к столу и одним коротким, но бережным движением буквально снял Кэтрин со стула, прижимая к себе. — Ай! — возмутилась Кэтрин, беспомощно повиснув у него под мышкой, как мешок с мукой. — Мам! Ну сколько можно, я не котёнок. — Замолкни, — отрезал Шут, решительно направляясь к выходу и даже не сбавляя шага. — Билетёр, она идёт ко мне. У меня есть для неё дело. И не смей её больше подкупать своим элитным пойлом. — Какое еще дело? — насторожилась Кэтрин, продолжая болтать ногами в воздухе и едва не задевая ботинками косяк двери. — Мам, ты меня пугаешь. В твоем лексиконе никогда не было слова «дело». Обычно ты говоришь что-то вроде: «Сгинь с глаз моих» или «Сиди тихо и не отсвечивай». — Вот и сиди, и не отсвечивай, — фыркнул Шут, выходя на свежий воздух. — «Дело» — это просто громкое слово для привлечения внимания. На самом деле ты будешь сидеть в углу и рисовать. Под моим присмотром. — Это не дело, это рабство! Эксплуатация детского труда! — Кэтрин вывернула шею, отчаянно глядя назад на фургон. — Папа! Спасай! Мама меня похищает в рабство! Билетёр, оставшийся сидеть за столом в уютном полумраке, неспешно сделал глоток кофе и невозмутимо отозвался вслед: — Мои полномочия на этом всё. Я ничего не вижу и не слышу. Юная леди, юридически вы покинули помещение самостоятельно. Ваше молоко было вкусным? — ПРЕДАТЕЛЬ! — из последних сил крикнула Кэтрин, прежде чем дверь фургона окончательно захлопнулась. Шут нёс её через весь цирк, как ценный, но крайне неудобный свёрток. Кэтрин быстро поняла, что сопротивление бесполезно, перестала дрыгаться и просто обмякла, свесив руки и ноги с видом великомученицы, идущей на плаху. — Мам, — сказала она устало, когда они миновали вольеры, — у тебя костюм жесткий. У меня ребро вот тут упирается в какую-то твою пряжку. Я сейчас превращусь в отбивную. — Потерпишь, — лаконично бросил Шут. — А если я скажу, что мне действительно больно? — Соврёшь. Ты слишком громко возмущаешься для того, кому реально больно. — А если нет? Если я сейчас упаду в обморок от болевого шока? — Тогда я переложу тебя на другое плечо. Или на другое ребро. Выбор за тобой. Кэтрин вздохнула с такой преувеличенной трагичностью, что проходящий мимо Пьеро даже остановился и сочувственно прижал руку к сердцу. Кэтрин лишь благодарно ему кивнула. — Знаешь, — пробормотала она, — я начинаю скучать по тем славным временам, когда ты просто рвал мои рисунки и игнорировал моё существование. Таскать меня как мешок картошки — это уже какой-то новый уровень близости, к которому я не готова. Это было... ну, почти мило. — Почти? — в голосе Шута послышалась усмешка, но он не замедлил шаг. Кэтрин не ответила, лишь недовольно бубня себе под нос какую-то невнятную бурду про «нарушение прав человека» и «козлиную логистику». Наконец он занёс её в свой шатер и наконец поставил на пол. Кэтрин демонстративно отряхнулась, с преувеличенным усердием поправила кофту и наградила Шута самым тяжелым, осуждающим взглядом, на который была способна семилетняя девочка. — Я не хочу рисовать, — заявила она, скрестив руки на груди. — У меня творческий кризис. Вдохновение ушло вместе с молоком. — А чего ты тогда хочешь, о великий творец? — Шут тоже скрестил руки, возвышаясь над ней, как пестрая грозовая туча. Кэтрин на секунду зависла. А чего она, собственно, хочет? Спать? Нет, адреналин еще гулял по венам. Есть? После литра молока с медом в неё не влез бы даже самый диетический китайский таракан. Она просто не знала ответа, но рисовать из принципа не собиралась. — А есть книжка? — спросила она после затянувшейся паузы, когда не смогла придумать ничего более оригинального. — Книга? — Шут удивленно вскинул брови, и его грим забавно сморщился. — Да. Можно мне книгу? Желательно без картинок, я взрослая, — Кэтрин старалась звучать максимально солидно. Шут помолчал несколько секунд, разглядывая её так, будто видел впервые, а затем развернулся и подошел к массивному старомодному шкафу в углу шатра. Кэтрин раньше его даже не замечала — темное дерево идеально сливалось с густыми тенями. Он открыл дверцу, и девочка ахнула. Внутри стояли аккуратные ряды книг. Их было не так много, чтобы открыть библиотеку, но достаточно, чтобы впечатлить ребенка, чей отец читал разве что этикетки на бутылках. — Ого... — выдохнула Кэтрин, подходя ближе и задирая голову так сильно, что едва не потеряла равновесие. — Ты реально всё это читаешь? Или это для вида, чтобы казаться умным? — А что, по мне не видно, что я интеллектуал в десятом поколении? — Шут ловко выудил с полки увесистый том в потертом кожаном переплете и протянул ей. — Держи. Только предупреждаю: если найду хоть одну каляку-маляку на страницах — скормлю Арлекину. Я проверю каждую главу. Кэтрин взяла книгу, повертела её в руках. На обложке золотилось название на каком-то странном, изящном языке, подозрительно похожем на французский. — Мам, ты серьезно? — Кэтрин посмотрела на Шута как на полного придурка. — Я это не прочитаю. Я, конечно, гений, но не полиглот. Тут буквы как макароны запутались. Шут раздраженно фыркнул, выхватил книгу обратно, едва не задев её нос, и бесцеремонно сунул том на полку. Вместо него он достал другую книгу — более тонкую, в строгом переплете с интригующим названием: «Искусство манипуляций». — Подойдет? — спросил он с явным вызовом. Кэтрин перевела взгляд с названия на Шута, потом снова на название. В голове зароились мысли: «Это он так намекает, что я им манипулирую? Или дает мне пособие по выживанию в этом дурдоме?». Вслух она, конечно, ничего говорить не стала. — Сойдет.— пожала она плечами. И тут же, не успев даже пикнуть, была снова подхвачена на руки. Кэтрин не успела возмутиться — через секунду она уже сидела на коленях у Шута, который устроился за своим рабочим столом. Книга лежала у неё на коленях, а Шут, как ни в чем не бывало, начал что-то строчить на своих бесконечных бумажках, используя её как живую подставку. Она открыла было рот, чтобы высказать всё, что думает о таком обращении, но тут же осеклась. «Зачем возмущаться? — подумала она, глядя на мелькающее перо в его руке. — Шут просто ведет себя со мной как с домашним питомцем. Ничего личного». Тихо вздохнув, Кэтрин открыла книгу на случайной странице, но буквы расплывались перед глазами. Она не читала. Её взгляд застыл, устремленный в пустоту, пока в голове шел лихорадочный математический расчет выживания. «Сколько времени нужно отцу, чтобы остыть и перестать чесать кулаки об мою голову?» — размышляла она. По её прикидкам — неделя. Но это при идеальном раскладе: если он не встретит её на улице и не увидит это дерзкое выражение лица, которое он так ненавидел. Если увидит — пиши пропало. Бить будет вдвое сильнее за «попытку уклониться от заслуженного наказания». На самом деле, если он её просто побьет — это полбеды. Кэтрин уже привыкла к этой рутине. Пара новых синяков, пара ссадин... они заживут за пару недель. Боль — штука временная, с ней можно договориться, её можно задвинуть в дальний угол сознания и жить дальше. Но была другая мысль, от которой в жилах стыла кровь. Что, если в качестве компенсации за сегодняшнее унижение Джеффри, отец снова решит «одолжить» ему её тело? Снова превратить её в разменную монету в своих пьяных долгах? Кэтрин передернуло так сильно, что книга едва не соскользнула с колен. Реальность шатра вернулась вспышкой ярких красок. — Ты замерзла? — Шут оторвался от своих бесконечных ведомостей и посмотрел на неё сверху вниз. Его фиолетовые глаза изучали её лицо с тем самым холодным, аналитическим любопытством, от которого становилось не по себе. — Ага, — соврала Кэтрин, поспешно утыкаясь носом в книгу. — Сквозняк у тебя тут гуляет. Холодно, как в морге. — В моём шатре нет сквозняков, — ровно отозвался Шут. — Значит, у тебя призраки завелись, — она демонстративно перевернула страницу, не глядя на текст, лишь бы он перестал сверлить её взглядом. — Ходят тут, дуют в шею. Невоспитанные покойники. Шут хмыкнул, но развивать тему не стал. Его рука, до этого покоившаяся на подлокотнике кресла, медленно переместилась ей на спину. Он не обнимал её, просто положил ладонь, будто проверял температуру или контролировал, не собирается ли она дрожать дальше. Кэтрин внутренне сжалась, превратившись в комок натянутых нервов, но терпела. «Это ничего не значит, — заклинала она себя, глядя на непонятные строчки. — Это просто логистика. Он меня откармливает. Как призовую свинью перед ярмаркой. Чтобы мясо было нежным, животное не должно испытывать стресс». Страницы шелестели под её пальцами. И тут до неё дошло: текст был на португальском, хотя название на обложке гордо сияло английским золотом. Типичный цирковой парадокс. Кэтрин разбирала примерно треть слов — в своей «прошлой» жизни, когда ей было двенадцать, она пыталась учить этот язык, чтобы когда-нибудь уехать в Португалию и затеряться в трущобах. Остальное приходилось угадывать по смыслу. Но мысли всё равно соскальзывали в темную яму. Она была готова на любые пытки, на голод, на побои, на что угодно — лишь бы не то самое. Только не снова. — Ты уже минут десять сидишь на одной странице, — голос Шута прозвучал прямо над её ухом, заставив вздрогнуть. — Книга настолько увлекательная или ты просто любуешься шрифтом? — Очень увлекательная! — не моргнув глазом, соврала Кэтрин, судорожно вцепившись в края переплета. — Тут про то, как манипулировать людьми через их слабости. Прямо пособие для начинающих диктаторов. — Вот как? Тогда просвети меня, о чём именно ты сейчас прочитала. — Э-э... — она быстро пробежалась глазами по португальской вязи. «Чёрт, чёрт, чёрт...» — Там говорится, что люди — идиоты. Ну, в смысле, они всегда верят в то, во что им хочется верить. И если подсунуть им достаточное количество липовых «доказательств», они сами придумают себе правду и будут её защищать. Шут хмыкнул. — Неплохо, — хмыкнул Шут, и в его голосе проскользнуло нечто похожее на одобрение. — Может, из тебя и выйдет какой-то толк, если перестанешь тратить время на поедание насекомых. — Я и так сплошной толк, — пробурчала Кэтрин, не отрываясь от страницы. — Просто меня в этом мире никто не понимает. Я — непризнанный гений в теле первоклашки. — Ты не гений, ты просто мелкая и на редкость противная, — парировал Шут. — Это не мешает тебе таскать меня под мышкой, как любимого котёнка, — парировала она в ответ, наконец-то подняв на него взгляд. Шут ничего не ответил. Его перо снова заскрипело по бумаге, выводя бесконечные колонки цифр и имен. Кэтрин попыталась снова сосредоточиться на португальских манипуляциях, но образ Джеффри, как назойливая муха, кружил в голове. Отец мог и не узнать... теоретически. Если у Джеффри проснется хоть капля гордости. Но Кэтрин знала этого человека слишком хорошо. Он был мстительным, как подвальная крыса, и злопамятным, как старый слон. Он не простит ей того позора в парке. Он придет к отцу. Обязательно придет. Вопрос лишь в том, какую цену он назначит за свое молчание и «моральный ущерб». — Тц... — Шут внезапно отложил перо и, не говоря ни слова, снова схватил её за шкирку, как неодушевленный предмет. — Ты чего, мам?! — возмутилась Кэтрин, испуганно глядя, как книга «Искусство манипуляций» падает на пол, едва не лишившись обложки. — Обед, — лаконично бросил Шут, пересаживая её на соседний стул у небольшого обеденного стола. — Чего? Какой обед? — Кэтрин захлопала глазами. — Мам, я только что пила молоко! С мёдом! У Билетёра! Я еще чувствую его вкус! Шут одарил её таким выразительным взглядом, что Кэтрин на секунду показалось, будто его фиолетовые глаза светятся в полумраке. — Это было два с половиной часа назад, — отрезал он. Кэтрин застыла с открытым ртом. «Два с половиной часа?» — пронеслось в голове. Как время могло так предательски быстро пролететь? Она настолько глубоко ушла в свои мрачные расчеты и страхи, что не заметила, как просидела на коленях у монстра целую вечность. «Пиздец», — лаконично подумала она. Она даже не заметила, как Шут бесшумно выскользнул из шатра и вернулся. Её пугала не еда, а этот провал в реальности. Как можно было так потерять бдительность в логове хищников? Кэтрин сидела на стуле, тупо уставившись в одну точку на скатерти. Два часа. Она просидела на коленях у Шута, чувствовала его дыхание и скрип его пера, и при этом была абсолютно в другом месте — в своей личной преисподней с Джеффри и отцом. Это было похоже на монтажную склейку в кино: моргнул — и ты уже в другой сцене. — Ты чего застыла? — раздался голос Шута. Он возник в дверном проеме с подносом, от которого исходил умопомрачительный аромат горячего супа и свежего хлеба. — Я не знаю, — честно ответила Кэтрин, часто моргая, чтобы прогнать наваждение. — Я просто... задумалась. Глубоко. — О чём же? О мировом господстве? — О времени. О том, как оно летит, не спрашивая разрешения. О бренности бытия, — она скорчила нарочито трагичную мину, скрывая за шуткой настоящий холод внутри. — И о том, что твой суп пахнет подозрительно вкусно. Шут поставил поднос перед ней и сел напротив. Перед ним материализовалась неизменная чашка черного кофе, а перед Кэтрин — снова стакан молока. — Ешь, философ недоделанный, — кивнул он на тарелку. — Не забивай голову бренностью, у тебя для таких раздумий мощности в мозгу не хватит. Перегреешься. — Это было грубо, — фыркнула Кэтрин, но ложку всё же взяла. Суп был грибным, густым, с домашней лапшой и свежей зеленью. Он был по-настоящему вкусным, домашним, совершенно не вяжущимся с образом жуткого цирка. Она хлебала его, периодически поднимая глаза на Шута, который молча пил свой кофе, глядя куда-то сквозь неё. Кэтрин сидела тихо, болтая ногами под столом, и чувствовала, как внутри, вопреки вкусному обеду, поднимается тяжелая, липкая тревога. Это было ментальное давление — ощущение, будто она оттягивает неизбежное. Словно она сидит в теплом уютном домике, зная, что снаружи, в темноте, её уже ждет расплата. И чем дольше она здесь задерживается, тем страшнее будет выходить. — Ты какая-то подозрительно тихая сегодня, — заметил Шут, прищурив свои фиолетовые глаза. — Даже для твоего обычного состояния «затишья перед бурей». — Я могу быть тихой! — обиделась Кэтрин, выпрямляя спину. — Я вообще, если захочу, сущий ангел. Паинька. Хоть сейчас на икону рисуй. — Ангел с дохлыми жуками в кармане? — в голосе Шута прорезалась откровенная усмешка. — У меня нет насекомых в кармане. Сегодня, — она сделала многозначительную паузу и добавила с легким сожалением: — Я их хотела съесть еще утром, на завтрак. Но мистер Билл меня перехватил. Жаль, они были такие жирные, сочные... Шут, который как раз собирался сделать глоток кофе или выдать очередную едкую шутку, внезапно замер. Воздух в шатре будто наэлектризовался. — Кто такой... мистер Билл? — переспросил он, и в его голосе зазвучал опасный холод. — Ну... — Кэтрин замялась, ковыряя ложкой в пустой тарелке. Она кожей почувствовала, что сейчас начнется допрос с пристрастием. — Мужчина в пальто. Высокий такой, серьезный. Он не дает мне есть жуков и водит завтракать в кафе. Купил мне карандаши, чтобы я не рисовала углем на обоях. И аптечку. И шампунь... Я разве не хвасталась? — Вот же мерзкий, скользкий... — Шут выдал такую тираду ругательств, что Кэтрин невольно прониклась к нему глубоким уважением. Половины слов она не поняла, но по интонации догадалась: это были лингвистические шедевры высшей пробы, адресованные кому-то очень ненавистному. — Мам, ты чего так разозлился? — спросила она, любопытно наклонив голову. — Ты его знаешь, что ли? — Нет! — отрезал Шут, с грохотом отодвигая чашку так, что кофе едва не выплеснулся на скатерть. — И знать не желаю эту пародию на джентльмена. Говори быстро, что он еще делал? — Ну... — Кэтрин принялась загибать пальцы, перебирая в памяти их редкие встречи. — Он методично выкидывал моих жуков в мусорку, кормил меня вкусными завтраками, купил карандаши, аптечку, шампунь и шоколадку? А еще пригрозил, что если я продолжу питаться тараканами, он натравит на меня опеку. Но это он, наверное, так шутил. У него специфическое чувство юмора, почти как у тебя. — Жалуется он, посмотрите на него! — Шут скрестил руки на груди, и его плечи напряглись. — Нашелся, понимаешь, святой покровитель бездомных детей. Благодетель в кашемировом пальто! — Ты злишься? — Кэтрин хитро прищурилась. — Нет! — слишком быстро и громко выпалил он. — Мне абсолютно, кристально, фиолетово плевать. — Врёшь, — констатировала девочка. — Не спорь со мной, чертенок! Кэтрин тяжело вздохнула, понимая, что в споре с ревнивым монстром победить трудно, доела остатки супа и отодвинула тарелку. — Я всё. Было вкусно, спасибо мам. Шут молча, с каким-то яростным изяществом сгреб пустые тарелки на поднос. Он резко встал, обошел стол и, не давая Кэтрин опомниться, привычно схватил её за шкирку, как провинившегося щенка. — Ну что еще, мам? — проныла Кэтрин, когда Шут вынес её из жилого шатра на прохладный воздух. — У меня от твоих перемещений скоро морская болезнь начнется. — У меня скоро шоу, нужно начать подготовку. Посидишь в гримерке тихо, — с явным раздражением ответил Шут, чеканя шаг. — Опять в четырех стенах? Круто, — саркастично буркнула Кэтрин, понимая, что спорить сейчас бесполезно: Шут в режиме «перед выступлением» был страшен. Он занёс её в гримёрку и почти торжественно водрузил на старый кожаный диван. — Сиди, — сказал он, наставив на неё длинный палец. — Не вставай. Не шуми. Не мешай. И упаси тебя бездна трогать мои парики. — А могу я хотя бы дышать? Или мне нужно подать письменный запрос? — осведомилась Кэтрин, задирая подбородок. — С моего личного разрешения, — отрезал он и скрылся за тяжелым пологом. Как только шаги Шута стихли, Кэтрин тут же спрыгнула с дивана. «Сиди, не шуми», — передразнила она его мысленно, скорчив рожу. — «Я тебе не дрессированная собачка и не реквизит для фокусов». Гримёрка ничуть не изменилась с её последнего визита: тот же запах пудры, старой ткани и чего-то неуловимо тревожного. Она подошла к рабочему столу и заглянула в разбросанные бумаги. Текст был написан от руки крупным, нервным почерком — буквы будто пытались убежать с листа. Какой-то монолог про страхи, про зеркала, про то, как весело сходить с ума, глядя на собственное отражение. Кэтрин пробежалась глазами и разочарованно вздохнула. Скучно. Слишком много драмы, маловато логистики. Она уже собралась было запустить руку в коробку с какими-то заманчиво блестящими побрякушками, когда услышала снаружи голос Шута. Он раздавал команды «дуракам» — тем самым безликим помощникам. Голос был спокойным, холодным и деловым, без той язвительности или «притворной» заботы, которую он использовал в общении с ней. Кэтрин мгновенно отскочила от стола и рыбкой нырнула обратно на диван, приняв максимально невинный вид. Как раз вовремя: полог откинулся, и в гримёрку заглянул один из дураков. Убедившись, что «объект» сидит на месте и не грызет декорации, он молча кивнул и исчез. — Шпионы, — буркнула Кэтрин, когда он ушел. — Настоящие шпионы в трико... Интересно, а они тоже монстры? Или просто люди, у которых отобрали чувство собственного достоинства? Она сидела, болтая ногами, и ждала. Ждала долго. Сначала ей было просто скучно, потом она достала из кармана свои огрызки карандашей и начала рисовать на обрывке какой-то программки. Нарисовала Шута в виде гигантского паука с восемью ногами, причем на каждую ногу нацепила по шутовскому колпаку с бубенчиками. Получилось на редкость отвратительно и даже немного пугающе. А потом её снова затянуло в воронку мыслей. Началось всё с безобидного любопытства: почему у дураков никогда не возникает вопросов? Почему они беспрекословно делают всё, что им прикажут? Есть ли у артистов выходные и ходят ли они в обычные магазины за хлебом? Это было увлекательно, пока мысли плавно, но неотвратимо не вернулись к её собственной дерьмовой ситуации. Из липкого марева мыслей её выдернул резкий, дребезжащий звук динамиков, висящих под самым потолком. Раздался голос Шута, усиленный микрофоном и искаженный эхом шатра: — Добро пожаловать! Добро пожаловать, мои драгоценные монстры дня! Кэтрин, забыв про все запреты, соскользнула с дивана и прильнула к узкой щели в занавесе. Сцена отсюда просматривалась плохо — лишь вспышки прожекторов и край арены, — но голос Шута доносился кристально четко. Он не просто говорил, он плел паутину. Сегодня он рассказывал историю о человеке, который продал свою душу за бессмертие, а потом, спустя сотни лет, с ужасом осознал, что бессмертие — это не дар, а бесконечное проклятие одиночества. Голос его был хриплым, тягучим, почти физически ощутимым. Он то падал до вкрадчивого шепота, от которого по коже бежали мурашки, то взрывался безумным хохотом. Кэтрин слушала, затаив дыхание. Ей казалось, что Шут говорит не о вымышленном герое из старой книжки, а о ком-то очень знакомом. О себе? О Билетёре? Она не знала. Но в его интонациях было что-то такое, от чего у неё странно сжалось сердце. Нет, это не был страх. Жалость? Кэтрин не была уверена, что вообще умеет жалеть кого-то, кроме себя, но это чувство было максимально близко к определению «тоскливой пустоты». Она закусила губу и резко отвернулась от щели. Хватит с неё театра на сегодня. Когда шоу закончилось и гром аплодисментов, больше похожий на шум прибоя, стих, Кэтрин уже сидела на диване в своей «идеальной» позе, делая вид, что всё это время прилежно изучала португальские манипуляции. Через несколько минут в гримёрку вошел Шут. Он выглядел выжатым, как лимон, грим немного потек, а плечи опустились под тяжестью невидимого груза. — Не скучала, мелочь? — спросил он, буквально рухнув на стул перед зеркалом. — Ага, — кивнула Кэтрин, стараясь придать голосу обычную долю вредности. — Ты круто выступал. Как всегда. Даже почти не переигрывал. Шут посмотрел на неё через отражение в зеркале — задумчиво, долго, как смотрят на сломанный часовой механизм, причину поломки которого никак не могут найти. — Мам... — Кэтрин сделала паузу, разглядывая свои ботинки. — Могу ли я сегодня остаться здесь? С ночевкой. Вопрос прозвучал почти небрежно, как будто она спрашивала разрешение съесть еще одну конфету. Но внутри всё сжалось в тугой узел. Это не был страх отказа — это было осознание того, что она впервые за долгое время по-настоящему о чем-то просит. Просит защиты, хотя никогда бы в этом не призналась. Шут замер. Его фиолетовые глаза медленно скользнули по её лицу, задержались на растрепанных волосах, потом на её судорожно сцепленных пальцах. — Нет, — сказал он ровно, без тени сомнения. Кэтрин коротко кивнула. Никаких слез, никакого разочарования или обиды. Она просто приняла это как новый факт в своей таблице выживания. — Ладно. Поняла. Она спрыгнула с дивана, поправила кофту. Шут продолжал смотреть на неё, будто ждал продолжения: нытья, расспросов «почему?», классического детского «ну пожалуйста!». Но Кэтрин молчала. Она слишком рано усвоила урок: если человек не объясняет причину отказа сразу, значит, он либо не хочет, либо — что гораздо хуже — просто не может. А устраивать допросы монстрам — это не её метод. Это нелогично. — Проводишь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Провожу, — коротко бросил Шут, поднимаясь с кресла. Они вышли из гримёрки. Вечерний цирк гудел, как потревоженный улей: где-то вдалеке ещё играла бравурная музыка, мелькали разноцветные огни, слышался смех уходящих зрителей. Но здесь, за кулисами, в «закулисье монстров», царила густая, вязкая тишина, нарушаемая лишь хрустом гравия под их ногами. — Ты даже не спросила, почему, — заметил Шут, когда они свернули к нелюдимому служебному выходу, подальше от любопытных глаз. — А зачем? — Кэтрин пожала плечами, упорно глядя себе под ноги. — У тебя свои причины. Ты взрослый, ты не обязан передо мной отчитываться, как школьник перед директором. — Обычно дети требуют объяснений. Истерят. Топают ногами, — в его голосе послышался странный оттенок, будто он сам пытался оправдаться перед собой. — Я не обычный ребёнок, — она криво улыбнулась уголком губ, наконец подняв на него взгляд. — Ты сам это талдычишь каждые пять минут. Так что не жалуйся на отсутствие драмы. Шут ничего не ответил, лишь выше поднял воротник своего пестрого костюма. — Завтра придёшь? — спросил он, когда они замерли у самой границы цирковой территории, за которой начинался обычный, серый и враждебный город. — Ага, — Кэтрин кивнула, а потом вдруг спохватилась. — Кстати... чуть не забыла. Она порылась в глубоком кармане кофты и выудила два помятых листка бумаги. — Вот. Это тебе, я забыла раньше отдать. А второй... — она замялась, протягивая рисунки Шуту. — Второй для дяди Арлекина. Передашь ему, мама? Скажи, что это за «подорожник». Шут принял рисунки молча. Он не стал их разворачивать прямо сейчас, не стал язвить или насмехаться. Он просто держал их в своих длинных пальцах, глядя на девочку так, будто видел её в последний раз. — Ну, до завтра? — как-то отрешенно бросила Кэтрин, не дожидаясь ответа. Она развернулась и пошла прочь, в темноту городских улиц. Она не оглядывалась, хотя спиной чувствовала его неподвижный взгляд. На душе было тяжело, как будто она проглотила кусок свинца, и одновременно пусто. Домой она не пошла. Кэтрин была не глупой — она знала, что сегодня её появление в квартире равносильно самоубийству. Отец либо уже пьян и зол из-за Джеффри, либо ждет её с ремнем наготове, чтобы «выбить дурь». Слегка дрожа от пронизывающей ночной прохлады, Кэтрин дошла до городского парка. Она знала здесь каждый куст. Забравшись в самую глубь заросшего сектора, где старые ивы сплетались ветвями, образуя подобие шалаша, она опустилась на холодную землю. Свернувшись тугим клубком и спрятав ладони в рукава, Кэтрин закрыла глаза.

День 14

Кэтрин проснулась не от пения птиц или ласковых лучей солнца, а от того, что её собственное тело объявило ей забастовку. Оно просто отказалось слушаться. Когда она попыталась разжать кулаки, пальцы — белые, с пугающей синевой под ногтями — отозвались лишь тупой, далекой ломотой. Она их почти не чувствовала, будто руки принадлежали какой-то тряпичной кукле, брошенной в морозилку. Ноги затекли настолько, что превратились в два тяжелых бревна. Любая попытка пошевелиться вызывала в мышцах колючие разряды «иголок». Она сидела, привалившись спиной к шершавому стволу старого дуба, и угрюмо смотрела на розовеющее небо. Солнце только-только начинало выползать из-за горизонта, окрашивая верхушки деревьев в нежно-персиковый цвет. Раннее утро. Воздух потихоньку прогревался, но для продрогшей до костей девочки это было слабым утешением. «Как же бесит это немощное детское тело…» — с тихой яростью подумала Кэтрин. В своей «прошлой» жизни, к шестнадцати годам, она была закаленной, как и все уличные животные. У неё была броня — физическая невосприимчивость к холоду и голоду, которую она кропотливо вырабатывала годами ночевок где придется. Она могла спать на бетоне и просыпаться бодрой. А сейчас... сейчас весь этот прогресс обнулился. Система откатилась к заводским настройкам «хрупкого ребенка», и она снова ощущала весь спектр унизительной человеческой немощи. «Идиотка. Стоило пойти в заброшку на окраине, — корила она себя, с трудом начиная растирать онемевшие бедра. — Там хотя бы стены есть, ветер не так выдувает остатки тепла. А здесь — романтика под дубом, чтоб её...» Когда ноги наконец перестали напоминать два чужеродных куска льда и в них вернулась чувствительность, Кэтрин, пошатываясь, встала и сделала короткую разминку. Каждый сустав протестующе скрипел, но деваться было некуда. Она побрела в сторону дома. «Нужно взять бумагу и карандаши…» — вздохнула она, стараясь не думать о том, как сильно дрожат её плечи. — «Без инструментов я там просто бесполезный рот. А так — художник со стилем, который хоть что-то оставит на память, когда его сожрут». План в голове выстроился быстро и четко: «Сейчас утро. Отец либо еще не вернулся из очередного притона, либо уже в отключке и без сознания. Быстро заскочу, схвачу вещи и выскочу обратно. Он даже не заметит, что я была здесь». Кэтрин дошла до своего дома, когда солнце уже поднялось выше крыш, заливая обшарпанные стены неприятно ярким светом. Двор был подозрительно пуст, только облезлая бродячая кошка грелась на лавочке, провожая девочку ленивым взглядом. Кэтрин привычно, на одних инстинктах, вскарабкалась по пожарной лестнице и замерла у окна своей комнаты. Тихо. Она осторожно приоткрыла створку, затаив дыхание. В квартире не было слышно ни привычного тяжелого храпа, ни шагов, ни пьяных голосов. «Похоже, отца нет дома», — подумала она с облегчением, проскальзывая внутрь. Она двигалась как тень, бесшумно ступая по скрипучим половицам, которые знала наизусть. В коридоре стоял густой, застоявшийся запах перегара и дешёвого табака — привычный аромат её «детства». Кэтрин уже почти дошла до кухни, планируя быстро проверить наличие хоть какой-то еды в дорогу, когда реальность нанесла удар. Её грубо, до хруста в шее, схватили за волосы и с размаху бросили на пол. Мир на секунду перевернулся. Удар об облезлый линолеум выбил воздух из легких, а в голове зашумело. Кэтрин не вскрикнула — она давно разучилась это делать. Она просто сжалась в комок, прикрывая голову руками, и, как ни странно, почувствовала странное, извращенное облегчение. Она не удивилась. Даже где-то в глубине души немного обрадовалась. Это был всего лишь отец. Значит, её худший кошмар про Джеффри пока не сбылся. Её просто побьют. Обыденно, привычно, жестоко. «Просто побьют? Ну и ладно, — отстраненно пронеслось в её сознании, пока она ждала первого удара ногой. — Это я переживу. Синяки — это просто цвет кожи. Главное, что не то... другое». — Ах ты мелкая тварь! — голос отца, сиплый со сна и густого перегара, рванул над самым ухом, заставляя барабанные перепонки вибрировать. — Джеффри рассказывал, как ты его при всём народе опозорила! Удар пришёлся в плечо. Кэтрин успела сгруппироваться, инстинктивно втянув голову в плечи, как училась когда-то давно, в той, другой жизни. Голова всё равно мотнулась и ударилась об пол, в глазах на мгновение вспыхнули ослепительные звёзды, но она молчала. Кричать было бесполезно — соседи не придут. Они никогда не приходили, только прибавляли громкость телевизора, чтобы не слушать «семейные разборки». — Скажи спасибо, что не отдал тебя ему прямо вчера в качестве извинений! — отец пнул её в бок. Кэтрин скрутило от резкой вспышки боли, дыхание перехватило, но она лишь сильнее закусила губу. Боль была... освежающая. Слишком сильная для этого маленького, неокрепшего организма. «Детское тело…» — глотая невольные слезы, с безграничным презрением к собственной слабости думала она. Было больно, невыносимо больно, хотя сценарий не содержал ни одной новой ноты. Всё те же декорации, всё тот же финал. — Ты что, немая?! Язык проглотила?! — отец замахнулся снова, но Кэтрин, извернувшись ужом, перекатилась к стене, прижимаясь спиной к холодным, отклеивающимся обоям. Дыхание сбилось, в боку кололо так, будто туда вогнали раскаленную спицу. Она чувствовала, как по щекам катятся горячие капли, хотя внутри было пусто и холодно. Да, больно. Но кроме физической боли — ничего. Ни страха, ни любви, ни надежды. Только расчет. — Говори, тварь! — он навис над ней, пьяный, красномордый, источающий запах гнили и ярости. Его кулак, уже не раз пересчитывавший её рёбра, снова сжался. — Что сказать? — Кэтрин выплюнула кровь с разбитой губы прямо на грязный линолеум и внезапно усмехнулась. Она знала, что он её не убьет. Не из любви, конечно — просто он был слишком ленив для того, чтобы прятать труп, и слишком дорожил своим пособием и «статусом» отца. Ну ударит сильнее, ну сломает что-нибудь... Будто её это когда-нибудь останавливало. — Что сказать? Что ты — ничтожный алкаш? Что твой дружок Джеффри — трусливый мудак, который жалуется на семилетку? Что вы оба — уродливые ошибки природы? Ты это хочешь услышать, «папочка»? Он взревел и пнул её ещё раз, в бедро. Кэтрин до крови прокусила губу, чтобы не издать ни звука. Потом ещё раз. И ещё. Удары градом сыпались на её маленькое тело, превращая его в сплошной очаг пульсирующей боли. — Будешь знать, как позорить меня перед людьми! — отец тяжело дышал, стоя над ней и вытирая пот со лба. Он выглядел почти удовлетворенным, будто совершил великий подвиг. Кэтрин лежала у стены, глядя в потолок. Перед глазами всё плыло, но в голове уже выстраивался маршрут до цирка. Ей нужно было забрать карандаши. И ей нужно было уйти. Сейчас. Пока он не решил, что «извинений» перед Джеффри всё-таки было недостаточно. — Я тебя не позорила, — прошептала Кэтрин, свернувшись калачиком на грязном полу. Голос звучал на удивление спокойно, несмотря на то, что каждое слово отдавалось вспышкой боли в ребрах. — Ты сам себя позоришь. Каждый раз, когда открываешь бутылку. Каждый раз, когда распускаешь руки. Ты — ходячий позор, папа. — Заткнись! Сдохни уже, тварь! Последний удар пришелся точно в висок. В глазах не просто потемнело — мир взорвался мириадами искр и мгновенно схлопнулся в черную точку. Кэтрин провалилась в вязкую, густую тишину. Там не было ни отца, ни боли, ни холода. Только странное, обволакивающее тепло и покой. На секунду ей даже показалось, что она снова в лаборатории Брока, и всё это — лишь долгий, затянувшийся кошмар. Она очнулась от собственного хриплого дыхания. С трудом разлепив глаза — Кэтрин почувствовала под щекой холодный, липкий линолеум. В воздухе висела тяжелая смесь запахов: пыль, застарелый перегар и резкий, металлический привкус меди. Кровь. Она попыталась пошевелить рукой, и из горла вырвался невольный стон. Тело превратилось в один сплошной синяк. Казалось, кости внутри стали стеклянными и треснули в десяти местах одновременно. — Давно я... этого не ощущала, — прохрипела она, сплевывая вязкую розовую слюну. Голос был чужим, надтреснутым. — Прямо ностальгия... бьет через край. Буквально. Она медленно, преодолевая тошноту и головную боль, перевернулась на спину. В квартире стояла мертвая тишина. Ни храпа, ни бормотания телевизора. Отец ушел — видимо, выплеснул остатки ярости и отправился «догоняться» к собутыльникам. Куда именно — плевать. Главное, что его нет. «Так, проведем диагностику останков», — мысленно приказала себе Кэтрин. Плечо — горит огнем, скорее всего, сильный вывих или гематома. Ребра — болят при каждом вдохе, но, кажется, целы, раз она еще не кашляет кровью. Ноги — слушаются, это главное. Голова... голова гудит, как церковный колокол, и мир слегка покачивается, как палуба корабля. Сотрясение? Вполне вероятно. — Отлично, — сказала она пустоте, пытаясь улыбнуться разбитым ртом. — Я в полном порядке. Почти модель для обложки журнала «Жизнь на дне». Опираясь дрожащей рукой о стену, она начала медленно подниматься. Комната совершила коварный кувырок, но Кэтрин вцепилась в обои, впиваясь ногтями в бумагу, и устояла. — Нужно... — она посмотрела на свои руки: сбитые костяшки, грязные ссадины, под ногтями — засохшая корка крови. — Сначала умыться. Нельзя показываться в цирке в виде свежеотбитой отбивной. Кое-как, цепляясь за мебель, она доплелась до ванной. Взглянула в зеркало и невольно присвистнула, насколько это позволяла разбитая губа. Зрелище было... эпическое. На бледной детской щеке уже расцветал багрово-синий след от мужской ладони — четкий, как клеймо. Губа превратилась в бесформенный вареник, на лбу красовалась рваная ссадина. Но хуже всего были волосы — свалявшийся, грязный колтун, пропитанный кровью и пылью. Кэтрин включила ледяную воду и начала методично, стиснув зубы, смывать с себя следы «семейного тепла». Она знала: сейчас нельзя расслабляться. Нужно уходить. В любом случае, улица или даже клетка с монстрами сейчас были куда безопаснее этой квартиры. — Красавица, — прошептала Кэтрин, кривя разбитые губы в подобии улыбки. — Прям модель с обложки журнала «Мисс Вселенная». Только короны не хватает. Она методично умывалась ледяной водой, стараясь не задевать самые болезненные раны. Лицо горело, но холод помогал притупить пульсацию. Сложнее всего оказалось привести в порядок волосы: кровь запеклась намертво, превратив пряди в жесткие, липкие иглы. Кэтрин потратила уйму времени и почти половину пузырька перекиси водорода, пытаясь вычистить этот кошмар, но в какой-то момент терпение лопнуло. С тихим рычанием она схватила старые кухонные ножницы. Раздался резкий хруст — и первый окровавленный клок упал в раковину. Снова посмотрев в зеркало, Кэтрин поморщилась от асимметрии и решительно взялась за вторую сторону. Она резала безжалостно, не заботясь о ровности среза, просто стараясь сделать так, чтобы волосы были примерно одной длины. Теперь вместо длинных, вечно путающихся прядей у неё было рваное каре чуть выше плеч. «Так даже лучше», — подумала Кэтрин, сгребая отрезанные волосы и брезгливо выбрасывая их в мусорку. Теперь не нужно тратить время на расчесывание и прически. В её нынешней жизни в этом больше не было никакой необходимости. Лишняя деталь, лишняя уязвимость. Грязную, пропитанную пылью и потом одежду она просто швырнула в угол. «Постираю когда-нибудь потом. Если выживу». Она выудила из кучи «благотворительных» вещей, отданных сердобольными соседями, чистую кофту и штаны. Одежда была великовата, штанины пришлось подвернуть, а кофта висела мешком, скрывая худобу и свежие синяки на ребрах. В последний момент она вспомнила о самом важном: дрожащими пальцами отцепила броши от старой кофты и переколола их на новую. Эти маленькие железки были её единственным якорем в новой реальности. Тяжело вздохнув, Кэтрин достала спрятанную аптечку «мистера Билла». Выудила пластыри и заклеила самые глубокие царапины на лбу и руках. Остальное... остальное само заживет. В аптечке всё равно не было мази от гематом или таблеток от отцовской ярости. Взгляд Кэтрин упал на коробку с карандашами, сиротливо лежащую на столе. Она долго смотрела на них, но внутри было пусто. Никакого желания рисовать. Никакого желания идти в цирк. Никакого желания вообще что-либо делать. Она отвернулась от стола, чувствуя, как внутри разрастается тяжелая, липкая апатия. Выбравшись на пожарную лестницу, она подставила лицо ветру. Судя по положению солнца, было уже около трех часов дня. Еще час — и цирк распахнет свои пестрые объятия для толпы. Обычно она ждала этого момента, но сейчас мысль о ярких огнях, запахе попкорна и ядовитых шутках её «хозяина» вызывала лишь глухое отторжение. Кэтрин глубоко вздохнула, чувствуя, как ноет каждый сантиметр кожи. «Если я не приду, они решат, что я сбежала. Или сдохла. Или...» — она зажмурилась. — «А если приду, Шут увидит это лицо. И тогда начнется совсем другое шоу».      

***

Кэтрин сидела на скамейке в самом заброшенном углу парка, там, где дорожки давно потрескались, а кусты разрослись в непролазные дебри. На душе было стерильно чисто и пусто. Ни страха, ни злости — просто серая, вязкая апатия, в которой тонули все мысли. Синяк на щеке пульсировал в такт сердцебиению, превращая левую сторону лица в сплошной очаг жара. Тело ныло, пальцы мелко дрожали, а в голове продолжал гудеть невидимый рой рассерженных ос. Она просто смотрела вдаль, в одну точку, стараясь не шевелиться. — Чего это мы тут киснем? — раздался из-за спины знакомый, дребезжащий и насмешливый голос. Кэтрин вздрогнула всем телом, будто её ударили током. Рефлекс сработал быстрее осознания: она машинально дернула головой, пытаясь прикрыть левую щеку своими новыми, короткими и неровными волосами. — О! Дядя Арлекин! — она резко обернулась, натягивая на лицо самую широкую и «счастливую» улыбку, на которую только была способна. Улыбка вышла кривой и жалкой — разбитая губа тут же отозвалась резкой болью, а в глазах не отразилось ничего, кроме холодного равнодушия. — А вы чего тут? — выдавила она, стараясь придать голосу звонкости. Арлекин прищурился, его гримированное лицо в ярком дневном свете выглядело еще более гротескным и чужеродным. Он молча и скептически потряс стопкой рекламных листовок. Жест был красноречивым: «Не видно, что ли? Работаю». Кэтрин про себя отметила, что он придурок — раздавать листовки в безлюдном тупике парка было верхом неэффективности. Она тут же отвернулась обратно к кустам. Сил поддерживать образ «шумной бестолочи» не было. Ритм их привычного общения сейчас казался ей непосильной ношей, как попытка пробежать марафон со сломанными ногами. Арлекин не ушел. Он сделал шаг вперед и перегнулся через спинку скамейки, оказываясь с ней на одном уровне. Его лицо замерло в паре десятков сантиметров от её головы. — Мелочь, — протянул он, и в его голосе привычная насмешливость смешалась с чем-то острым, как скальпель. — Ты чего тут прячешься? И... у тебя новая прическа? Кэтрин почувствовала, как внутри всё сжалось. Она до боли сцепила пальцы в замок на коленях, костяшки побелели. Глаза заметались по земле, выискивая хоть какую-то зацепку, хоть какую-то ложь, которая прозвучала бы убедительно. — Я… — начала она, судорожно сглатывая и до боли кусая губы, но движение Арлекина заставило её замолчать. Он смотрел на неё, сузив зрачки до тонких вертикальных щелочек, а затем медленно, почти торжественно, протянул руку к её лицу. Кэтрин вздрогнула, всё её существо кричало «беги!», но она осталась на месте, лишь вцепившись пальцами в край скамьи. Его длинные, холодные пальцы коснулись её кожи. Он не царапал, не сжимал — он просто осторожно отвел в сторону рваные пряди волос, обнажая поврежденную щеку. Арлекин замер. Он недоверчиво посмотрел на свои пальцы, а затем перевел взгляд на темно-фиолетовый, наливающийся багровым синяк, на распухшую губу и ссадину на лбу, которая выглядывала из под яркого пластыря. Он медленно убрал руку. Улыбка на его загримированном лице, Кэтрин могла поклясться, стала тоньше. Острее. Холоднее, чем лед в морге. — Это что, мелочь? — спросил он непривычно тихо. В этом шепоте слышался скрежет металла по стеклу. — Ничего, — Кэтрин резко дернула головой, возвращая волосы на место. Её начинала по-настоящему раздражать эта ситуация. Она не хотела жалости, не хотела расследований. — Упала. С лестницы. Знаете, как бывает: нога за ногу, и привет, гравитация. Она сегодня особенно жестока. — С лестницы, — повторил Арлекин тоном, в котором не было ни грамма, ни атома веры. — И разбила губу. И получила синяк в виде четкого отпечатка мужской ладони. И ссадины на руках. Всё на одной лестнице. — Коварная лестница, — кивнула Кэтрин, глядя ему прямо в глаза с максимально невинным и пустым выражением. — Я на неё обязательно пожалуюсь в жилищную инспекцию. Арлекин медленно выпрямился, его фигура на мгновение заслонила солнце, отбрасывая на Кэтрин длинную, ломаную тень. — Это же был твой отец? Мммм? — вопрос прозвучал почти ласково, и от этой ласки у Кэтрин поползли мурашки по спине. Она замерла. Внутри что-то коротнуло. А затем она усмехнулась — криво, болезненно, чувствуя, как снова лопается корка на губе. — Дядя Арлекин, вы детектив? — спросила она с вызовом. — Прямо Шерлок Холмс в юбке. То есть в… ну, в вашем этом… трико. — Не юродствуй, — Арлекин внезапно присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Его зеленые зрачки-иглы впились в её лицо, пытаясь прошить его насквозь. — Он тебя бил? Да или нет? — Нет, — Кэтрин безразлично пожала плечами, стараясь принять максимально беззаботный вид, хотя каждое движение отзывалось стоном в ребрах. — Я просто неуклюжая. Упала неудачно. Много раз подряд. Бывает. Арлекин резко оттолкнулся от скамейки, отходя на несколько шагов назад. Он начал мерить дорожку шагами, нервно перебирая стопку листовок. Его движения стали дергаными, ломаными, как у неисправного автомата. — Ага, — он заломил руки за голову, выпрямился, суставы громко щелкнули. — Сама упала, сама побилась. Ну прям сама самостоятельность. Ладно, бывай, мелочь. Мне надо идти работать. Арлекин подчеркнуто равнодушно развернулся на каблуках. — Дядя Арлекин! — окликнула его Кэтрин, и в её голосе против воли прорезалась паника. — А вы можете... не рассказывать маме? Арлекин замер. Медленно, пугающе медленно он повернул голову через плечо. Его улыбка стала шире, острее, опаснее — теперь она напоминала разрез бритвой на белом холсте. — Не говорить? — переспросил он, смакуя каждое слово. — А что именно не говорить? Что я тебя нашёл в парке? Или что ты прячешься здесь и смотришь в никуда? Или что тебя избили? Кэтрин дёрнулась так, будто её ударило током. Внутри всё клокотало от странного противоречия. В своей прошлой жизни она никогда не скрывала побоев — в этом просто не было смысла. Все знали, всем было плевать, помощь никогда не приходила. Но сейчас она врала, отчаянно и глупо, сама не понимая, почему так боится, что Шут узнает. — Меня не… — Тебя не? — Арлекин развернулся полностью и сделал стремительный шаг к ней. — Ты не избита? Не прячешься? И даже к «мамочке» не бежишь за утешением? — А при чем тут мама?! — вырвалось у Кэтрин прежде, чем она успела прикусить язык. — Он меня не любит! Это я прихожу и навязываюсь, а он просто терпит. Ему нет никакой нужды тратить на мои проблемы время, да и бесполезно это! Никто мне не поможет, ясно тебе?! В глазах Арлекина что-то мелькнуло. Что-то быстрое, тёмное, маслянистое. Но на лице застыла всё та же насмешливая, хищная маска. — Не любит тебя, значит? — протянул он задумчиво, будто пробуя эту мысль на вкус. — Интересно. Очень интересно. Так кто тебя бил, крошка? — Никто! — Кэтрин ответила слишком быстро, слишком резко, почти выкрикнула. Арлекин разочарованно цыкнул, покачал головой и, больше не проронив ни слова, пошел прочь, взмахивая пачкой листовок, как веером. — Дядя Арлекин, пожалуйста! Не говорите, пожалуйста, маме! — крикнула она ему в спину, но он даже не обернулся. Его пестрая фигура быстро растворилась в тенях деревьев. Когда его силуэт окончательно скрылся, Кэтрин снова опустилась на скамейку, с трудом подтягивая колени к груди. Она просидела так несколько минут, обхватив себя руками и пытаясь унять дрожь. Нужно было уходить. Этот парк перестал быть убежищем — её здесь находили слишком часто. И ночевать здесь второй раз она не собиралась: детское тело не выдержит еще одной ночи на сырой земле. «Нужно в тринадцатый район. Там есть хорошая заброшка, старая типография. Там стены толстые, ветер не так свищет. Переночую там», — решила она. Кэтрин поднялась и, игнорируя вспышки боли, которые прошивали тело при каждом шаге, перешла на бег. Она бежала прочь от парка, прочь от дома, прочь от ярких огней шапито. В этот день она не пришла в цирк.

День 15

Кэтрин стояла в глубокой тени рекламного щита, чувствуя себя лишним элементом в этом празднике фальшивых огней. Она наблюдала за входом в цирк, прижимаясь лопатками к холодному железу. Очередь была жидкой, Билетёр работал на автопилоте, его компостер щелкал ритмично, как метроном. «Может, ну его? — вяло подумала она. — Уйду в тринадцатый район, спрячусь в подвале типографии и буду смотреть, как плесень растет. Это честнее, чем всё это». Она уже начала разворачиваться, когда один из «дураков» у стойки — безликое существо в ярком розовом костюме клоуна — медленно повернул голову в её сторону. Пустые глазницы впились в неё сквозь толпу. Он не шелохнулся, не издал ни звука, просто медленно поднял тонкую руку и указал пальцем в сторону входа. — Идиотские шпионы, — буркнула Кэтрин под нос. Ноги, вопреки воле, понесли её вперед. Она прошмыгнула мимо Билетёра, кожей чувствуя его тяжелый, оценивающий взгляд, и нырнула вглубь территории. Зеленый шатер был закрыт, в красном гремели аплодисменты — там было слишком людно. Оставался только фиолетовый. «Не хочу заходить…» — Кэтрин замерла перед тяжелым пологом. Изнутри доносился голос Шута. Сегодня он звучал особенно хрипло, тягуче, будто он не рассказывал историю, а выплетал паутину из слов. Кэтрин стояла, опустив голову. Ей не хотелось сидеть на первом ряду под прицелом его внимательных глаз. Ей не хотелось этой странной, удушающей заботы, которая всегда пахла подвохом. — Ты чего торчишь как неродная? — раздалось за спиной. Кэтрин вздрогнула, едва не вскрикнув от неожиданности. Позади стоял Арлекин. Он выглядел почти обыденно, если это слово вообще применимо к нему: телефон в одной руке, стаканчик с чем-то дымящимся — в другой. Но его взгляд... Зеленые глаза медленно, с хирургической точностью прошлись по её лицу. Синяк, распухшая губа, рваные, наспех обрезанные волосы. — Привет, дядя Арлекин, — Кэтрин натянула на лицо привычную маску, но та треснула, не успев закрепиться. Улыбка вышла пустой, как заброшенный дом. — Я просто... воздухом дышу. Говорят, для легких полезно. И для цвета лица. — Воздухом, — повторил он без тени привычной насмешки. Его голос был сухим, как песок в пустыне. Кэтрин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она сделала шаг назад, подальше от него, поближе к выходу. — Ладно, я, пожалуй, пойду. Дела, знаете ли... Деловой график плотный. — Стоять. Слово ударило, как хлыст. Голос Арлекина стал тихим. Слишком тихим даже для него. Кэтрин замерла, приросшая к месту. — Зайди внутрь, — приказал он. — Джестер скоро заканчивает. — Да не хочу я! — огрызнулась она, чувствуя, как внутри закипает бессильная злость. — Оставьте меня в покое! — Я не спрашиваю, хочешь ты или нет, — Арлекин сделал шаг вперед, нависая над ней. Улыбка исчезла с его лица, стертая ледяным безразличием. Остались только глаза — два изумрудных провала, в которых не было ни капли сочувствия, только приказ. — Я сказал — зайди. Живо. Кэтрин посмотрела в его лицо и поняла: спорить бесполезно. Арлекин сейчас не играл. Он выполнял чью-то волю. Или свою собственную, что было еще страшнее. Она медленно повернулась и, чувствуя себя приговоренной к казни, откинула полог фиолетового шатра. — Вы мне не папа, — буркнула она, вкладывая в это слово всю накопившуюся горечь, но всё же сделала шаг к входу. — Вот и славно, — Арлекин коротко кивнул, его фигура мгновенно расслабилась, и он пошел дальше по своим делам, оставив её одну перед тяжелым пологом. Кэтрин глубоко вздохнула, борясь с желанием просто убежать, толкнула плотную ткань и вошла внутрь. Фиолетовый полумрак шатра принял её, окутывая запахом старой пыли и благовоний. Она не стала пробираться к своему обычному месту в первом ряду. Вместо этого она тенью скользнула вдоль стены, обходя ряды кресел сзади, пока не нашла самый темный, глухой угол в глубине зала. Там, за последним рядом, царил абсолютный мрак, куда не долетал свет софитов. Вздохнув, Кэтрин практически сползла по стене и плюхнулась на пыльный пол. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и тщательно поправила свои обрубки-волосы, стараясь, чтобы они максимально закрывали левую сторону лица. Голос Шута, доносившийся со сцены, действовал гипнотически. Под его тягучие интонации Кэтрин, измотанная болью и бессонной ночью в заброшке, сама не заметила, как задремала. Она проснулась только от грохота аплодисментов, возвестивших о конце представления, но не шелохнулась. Она продолжала сидеть в своем углу, прижавшись к стене, и тупо смотрела в пол, на котором в свете уходящих зрителей танцевали пылинки. Люди потянулись к выходу, обсуждая увиденное. Когда последний человек покинул шатер и тяжелая шторка за ним опустилась, отрезая шум внешнего мира, в помещении повисла густая, звенящая тишина. Только «дураки» бесшумно, как призраки, скользили по сцене, убирая реквизит. — Ты что там, в углу, мышей ловишь? — раздался голос Шута. Он прозвучал так неожиданно близко, что Кэтрин вздрогнула всем телом. Голос был привычно язвительным, с той самой интонацией, от которой обычно хотелось огрызнуться в ответ. Она не подняла головы. Напротив, она еще сильнее вжалась в угол, стараясь слиться с тенью, стать частью декораций. Надежда на то, что её не заметят, была глупой и детской, но это было всё, что у неё осталось. — Я знаю, что ты там, — шаги Шута приближались, медленные и уверенные. — Ты думаешь, если спрятаться в тени, то станешь невидимкой? Плохие новости, мелочь: в этом шатре я вижу даже то, чего нет. Твой фокус не работает. Шаги остановились в паре метров от неё. Кэтрин видела только его пестрые ботинки на фоне замусоренного пола. Сердце забилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в разбитой губе. Она молчала, надеясь, что он просто посмеется и уйдет, но Шут не уходил. Он стоял и ждал, и это ожидание было тяжелее любого удара. — Подними голову, — сказал он. Голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь, не терпящая возражений. — Не хочу, — буркнула Кэтрин, еще сильнее утыкаясь лицом в колени. Она чувствовала себя маленьким зверьком, который надеется, что если он закроет глаза, то весь мир исчезнет. — Я сказал — подними. — А я сказала — не хочу. Оставьте меня в покое, — её голос дрогнул, но она постаралась придать ему твердости. Шут молчал несколько секунд. Тишина в пустом шатре стала почти осязаемой. Затем Кэтрин услышала шорох ткани — он присел на корточки прямо перед ней. В густой тени угла его лицо было едва различимо, но фиолетовые глаза светились мягким, пугающим светом, как у хищника, выслеживающего добычу в ночи. — Ты чего раскисла? — спросил он, и Кэтрин с удивлением отметила, что в его интонациях нет привычного яда. Скорее, холодное, почти клиническое любопытство. — В прошлый раз была нормальная. Сегодня — мокрая курица в углу. Портишь мне интерьер своим унылым видом. — Я не раскисла. Я просто... отдыхаю. У меня был тяжелый день. — В пыльном углу? Оригинальный выбор курорта. — Здесь уютно, — соврала Кэтрин и тут же предательски чихнула от забившейся в нос пыли. Шут хмыкнул. Его рука молниеносно протянулась вперед и ухватила её за шкирку, как провинившегося котёнка, пытаясь вытянуть на свет. — Ай! — Кэтрин резко дёрнулась, от острой боли в плече, где кожа всё еще горела после вчерашнего, у неё перехватило дыхание. Она до крови закусила губу, но короткий, болезненный вскрик всё равно вырвался наружу. Шут замер. Его пальцы на её воротнике слегка ослабли, но не разжались. Он почувствовал, как она напряглась, как задрожала под его рукой. Кэтрин попыталась вывернуться из его хватки, чтобы отползти обратно в спасительную темноту, но Шут не позволил. Наоборот, он плавно, но неумолимо подтянул её ближе к себе. Его пальцы скользнули по её плечу, случайно сжав поврежденное место сильнее. — Ай! — вырвалось у неё снова, на этот раз громче и отчаяннее. Шут замер окончательно. Его фиолетовые глаза сузились, превратившись в две тонкие светящиеся щели. Атмосфера в шатре мгновенно изменилась — воздух будто наэлектризовался. — Что с твоим плечом? — вопрос прозвучал как приговор. — Ничего, — Кэтрин забилась в его руках, пытаясь освободиться. Сознание поплыло, и она в панике выпалила: — Отпусти, мам, я в полном порядке! Мое плечо не сломано даже, просто син… Она осеклась, осознав, что сказала, но было поздно. — Не дёргайся, — отрезал Шут. Он разжал пальцы на воротнике, но тут же перехватил её за запястье. Его хватка была как стальной капкан — не больно, но абсолютно надежно. Он бесцеремонно задрал рукав её кофты вверх. В тусклом свете, пробивающемся сквозь купол, обнажились заклеенные ссадины, царапины, огромные, уродливые синяки. Они переливались всеми оттенками фиолетового и жёлтого, а в центре отчетливо виднелись багровые пятна — следы пальцев, которые сжимали её руку с нечеловеческой силой. Кэтрин попыталась выдернуть руку, её лицо исказилось от стыда и боли, но Шут держал крепко, молча разглядывая отметины. В этом молчании зрело что-то по-настоящему страшное. — Кто. — медленно произнес он. Он не поднимал глаз, продолжая изучать гематому на её руке, словно читал по ней какую-то мрачную летопись. — Никто. Упала, — прошептала Кэтрин, отворачиваясь к стене. Голос звучал жалко, и она сама это ненавидела. — Упала так, что кто-то держал тебя за руку? — его голос стал тихим. Слишком тихим. Так звучит воздух перед ударом молнии. — Спрашиваю еще раз. Кто? — Никто. — Чертенок. Не играй со мной. Отвечай. Кто. Это. Сделал. — Он чеканил каждое слово, и от этого ритма в висках у Кэтрин начала пульсировать боль. Она всё-таки подняла голову. В густой темноте угла его глаза светились ровным, потусторонним светом. В них больше не было привычной насмешки или ядовитого сарказма. Было что-то другое. Что-то древнее и опасное, чего она не могла — и, честно говоря, не хотела — понимать. — Это неважно, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Внутри она уже сто раз прокляла тот момент, когда решила прийти в цирк. — Бывает. Я привыкла. Это просто... жизнь. Шут медленно разжал пальцы, отпуская её запястье. Но прежде чем она успела вздохнуть с облегчением, он, не спрашивая разрешения, протянул руку и резким, но точным движением откинул волосы с её левой щеки. Кэтрин дёрнулась, попыталась закрыться, но он уже видел всё: багровый след ладони, распухшую губу, ссадину на лбу. — Сядь, — приказал он. Это не было просьбой. Он подхватил её под мышки — на этот раз осторожно, обходя травмированные зоны — и буквально переставил из угла на ближайшее бархатное кресло последнего ряда. От резкого перемещения, ее голову прострелила головная боль, в глазах запрыгали черные пятна, но Кэтрин взяла себя в руки. Сам Шут присел на корточки прямо напротив неё. — Смотри на меня. Кэтрин упорно смотрела в сторону, на пустую сцену, на колышущиеся тени. Она чувствовала себя выставленной на витрину сломанной куклой. В следующий момент его рука жестко, но не грубо перехватила её за подбородок. Он силой повернул её лицо к себе, заставляя встретиться взглядами. — Смотри, я сказал, — прошипел Шут, чуть сильнее сжав её челюсть. Кэтрин судорожно сглотнула. В горле стоял ком, глаза щипало — ей до безумия, до крика хотелось расплакаться. Просто уткнуться в это дурацкое пестрое плечо и выреветь всё: и страх перед Джеффри, и боль от ударов отца, и холод ночного парка. Но гордость, выжженная годами бродяжничества в шестнадцать лет, стояла костью в горле. «Я — Кэтрин. Я не плачу. Я не плачу из-за мнимой заботы монстров. Я для них просто еда, просто забавная зверушка. Им нужно, чтобы товар был целым. Вот и всё. Ничего личного», — твердила она себе как мантру. — Кто? Глаза Шута вспыхнули ярким, неестественным фиолетовым пламенем. Кэтрин завороженно смотрела в этот свет — он казался ей невероятно красивым, гипнотическим, манящим. Весь мир вокруг начал медленно растворяться, превращаясь в фиолетовое марево. Её рот уже открылся, чтобы в сотый раз соврать «маме», что это был несчастный случай, что лестница была скользкой... но слова застряли. Сознание внезапно померкло, как будто кто-то просто выключил свет в комнате. Кэтрин пришла в себя от странного ощущения невесомости и мерного покачивания. Голова гудела, как пустой колокол, в который только что ударили со всей силы, а перед глазами плясали фиолетовые искры. Каждое движение отдавалось тупой болью в ребрах. — М-м-м… — промычала она, пытаясь сфокусировать взгляд. Вместо пыльного пола она увидела черную, расшитую серебром ткань костюма и пряди фиолетовых волос, свисающие почти к самому её лицу. — Мам?.. — Молчи, — голос Шута был сухим и резким, как щелчок кнута. Кэтрин почувствовала, как его руки — неожиданно сильные и надежные — чуть крепче прижали её к его груди. — Не дёргайся, если не хочешь свалиться. — А куда мы… — она попыталась повернуть голову, чтобы осмотреться, и тут же зажмурилась от резкого приступа тошноты. Мир крутанулся в безумном вальсе. — Ой. Кажется, меня сейчас вырвет. Прямо на твой красивый костюм. — Только попробуй, — Шут даже не замедлил шаг. — Я тебя сегодня не кормил, так что блевать тебе нечем. Экономь ресурсы. — Спасибо, мам, ты очень добр. Настоящий ангел милосердия, — прошептала Кэтрин, снова закрывая глаза. — У меня голова… раскалывается… Твой голос только хуже делает. Слишком громкий. — Заткнись. — Ты грубый… — выдохнула она, окончательно обмякая в его руках. Шут не ответил. Он нес её быстро, но удивительно плавно, обходя препятствия, которые Кэтрин не видела. Она чувствовала кожей прохладу ночного воздуха — значит, они вышли из фиолетового шатра. А потом запах изменился. Исчез аромат сладкой ваты и опилок. Вместо него в нос ударил резкий, стерильный запах спирта, формалина и чего-то приторно-сладкого, от чего во рту появился металлический привкус. — Открывай глаза, — скомандовал Шут. Кэтрин послушалась. И тут же пожалела об этом. Они стояли в шатре, который она раньше никогда не видела. Стены здесь были странного бирюзового цвета, а свет был таким тусклым, что казалось, будто они под водой. Но самое жуткое было не это. Вдоль единственной тропы, ведущей вглубь, висели... тела. Кэтрин видела смерть достаточно часто, чтобы не ошибиться: это были трупы. Но они не были мертвы в обычном понимании. Когда Шут проходил мимо, их головы — у кого-то целые, у кого-то наполовину сгнившие — синхронно поворачивались вслед за ними. Из пустых глазниц лился ровный, мертвенно-голубой свет. Шут пронес её мимо высокого металлического стола, на котором тускло поблескивали инструменты. Кэтрин успела заметить на них бурые пятна засохшей крови. В её затуманенном сознании внезапно всплыл образ Брока. Старый, вечно ворчащий «мясник» из её прошлой жизни. Он был тем еще мудаком, но врачом — отменным. Шут опустил её в массивное кресло. Ноги Кэтрин привычно не доставали до пола, болтаясь в воздухе. Она скользнула взглядом по подлокотникам и ножкам кресла. Кожаные ремни с тяжелыми пряжками. «Похоже, для особо буйных пациентов, — отрешенно подумала она. — Эх… помню, как Брок меня на такие же приковывал, когда я пыталась сбежать с недошитым животом… Были времена…» — Это ещё что за вторжение, Шут? — голос Доктора разнёсся по шатру, холодный, ровный, как скальпель, скользящий по коже. Шут не ответил, просто отошел в тень, позволяя хозяину шатра приблизиться. Кэтрин во все глаза уставилась на Доктора. Маска чумного врача с длинным, хищным клювом скрывала его лицо, а из глубоких глазниц на неё смотрели ярко-голубые линзы, за которыми не было видно глаз — немигающие, изучающие, пугающе спокойные. Только ярко-красные волосы, уложенные в подобие петушиного хохолка, выбивались из этого мрачного образа. Он действительно напоминал Брока. Та же тяжелая посадка плеч, те же выверенные движения человека, который привык резать живую плоть. Брок был ниже и вечно пах дешевым табаком и спиртом, а от этого веяло холодом. — Пациент, — коротко бросил Шут. Его голос доносился откуда-то из-за спины Кэтрин, из темноты, где он затаился, как наблюдатель. Кэтрин сидела в кресле, болтая ногами, и с искренним любопытством разглядывала трупы-светильники. «Ничего себе интерьерчик, — подумала она, стараясь не обращать внимания на тошноту. — Даже у Брока так не было. Хотя у него был подвал с крысами, а не шатёр с мертвецами-фонариками. Стильно, ничего не скажешь». — С каких пор мы пускаем в цирк детей? — Доктор медленно подошел к креслу. — Я не ребенок! — возмутилась Кэтрин, надув губы и посмотрев на маску с обидой. — Мне семь лет. Это почти взрослая. Я уже умею... много чего умею! — Замолкни, — фыркнул из темноты Шут. — Тебе на вид больше пяти не дашь. Мелкая, шумная и бесполезная. Доктор обошёл её по кругу, остановился напротив и склонил голову набок, точь-в-точь как ворон, разглядывающий блестящую бусину. — Альбинос. Давно я их не видел, — произнес он, и в его голосе послышался профессиональный азарт. — Фотофобия, низкая пигментация, повышенный риск онкологии. Возраст... семь, говоришь? Выглядишь на пять. Задержка физического развития, явный признак систематического недоедания. — Спасибо, очень приятно, — буркнула Кэтрин. — Вы тоже не модель. Клюв у вас, как у утки. Только утки милые, а вы страшный. И пахнете как в морге. — Ху-ху, — Доктор издал звук, отдалённо напоминающий смешок, и линзы его маски на мгновение блеснули зловещим красным светом. — Острая на язык. Шут, где ты нашёл это чудо? В кунсткамере ? — Она сама пришла, — голос Шута был полон мрачной обречённости. — И не отлипает. Как банный лист. — Я не прилипала! — Кэтрин попыталась резко повернуться в сторону его голоса, но мир тут же накренился, и она вцепилась в подлокотники, чтобы не упасть. — Я просто... прихожу. Иногда. Чтобы проверить, не сошли ли вы тут все с ума без меня. — Каждый день, — уточнил Шут. — Я вчера не приходила! — победно заявила Кэтрин, хотя вспоминать причину своего отсутствия ей совсем не хотелось. — И пришла сегодня избитая. — фыркнул Шут, его голос в темноте звучал как скрежет металла. — Меня не били! Я просто упала с лестницы! — Кэтрин упрямо выпятила подбородок, хотя от этого движения в голове снова застреляло. — Ху-ху-ху, — Доктор снова издал этот странный, сухой звук, похожий на шелест крыльев. — Ребёнок. В моём шатре. Давненько такого не было. — Он отошел за её спину, его длинный плащ шуршал по полу. — Ладно, Шут. Забирай её. Я не работаю с детьми. У них слишком тонкие кости и слишком много шума. — Мне нужен полный осмотр, — отрезал Шут, выходя из тени. Его фиолетовые глаза горели недобрым светом. — У неё может быть сотрясение. И синяки. И... — Я вижу, — перебил Доктор, не оборачиваясь. — Я не слепой. Шут, я не работаю с детьми. — повторил он, и в его голосе проскользнуло нечто, отдалённо напоминающее брезгливость. — Она не плаксивая, — Шут сделал шаг ближе к креслу, его взгляд впился в Доктора. — И она не хрупкая. Это та самая, которая ела тараканов. Доктор замер. Его голова медленно, почти на сто восемьдесят градусов, повернулась в сторону Шута. Движение было настолько плавным и неестественным, что Кэтрин невольно залюбовалась — Брок так не умел. — Она? — заинтересованно переспросил Доктор. Его голубые линзы снова сфокусировались на девочке. — Ага, — подтвердила Кэтрин с кресла, болтая ногами. — И жуков. И мышей. Крыс тоже ела, но они жёсткие, даже если молодые. Приходится долго варить, иначе зубы сломаешь. В шатре повисла такая тяжелая тишина, что Кэтрин отчетливо услышала, как один из трупов-светильников скрипнул шейными позвонками, поворачиваясь к ней с новым, почти плотоядным интересом. Доктор медленно перевёл взгляд на неё. Теперь в его глазах не было брезгливости. Только научный азарт. — Ты... варила крыс, — произнёс он, смакуя каждое слово. — Ага. И голубей жарила на костре из газет. Голуби вкуснее, если есть специи или хотя бы соль. Но у меня специй не было, — Кэтрин пожала плечами и тут же поморщилась, хватаясь за плечо. — Ай. Вот чёрт. — Не выражайся, — автоматически бросил Шут, скрестив руки на груди. — Я не выражаюсь, я реагирую на физический раздражитель. — она откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок, где в бирюзовом мареве покачивалась единственная красная лампа, похожая на вырванный глаз. Доктор молча отошел к металлическому столу. Раздался мелодичный звон — он перебирал инструменты. Кэтрин проводила его взгляд спокойным, даже скучающим взором. Она видела такие столы сотни раз. Видела зажимы, скальпели, иглы для сшивания кожи. Брок называл свой кабинет «мастерской», и Кэтрин знала вкус крови на этом металле. — Снимай кофту, — бросил Доктор, не оборачиваясь. Он возился с каким-то раствором, и звук капающей жидкости в тишине шатра казался оглушительным. Кэтрин поморщилась. Не от страха — страх она оставила где-то в подвалах Брока — а от чистой досады. Раздеваться перед очередным «мясником», пусть и в маске птицы, было сомнительным удовольствием. — Я могу оставить футболку? — с надеждой спросила она. — Можешь. Но тогда я не увижу, что у тебя с рёбрами. И не пойму, есть ли внутреннее кровотечение. Решать тебе: футболка или жизнь. Кэтрин вздохнула. Смерть в семь лет, или в шестнадцать, смотря как считать, в её планы сегодня не входила. Она медленно, стараясь не тревожить отбитое плечо, стянула кофту, а следом и футболку. На её бледной, почти прозрачной коже альбиноса синяки расцветали жутким букетом. Тёмно-фиолетовые, свежие следы пальцев на плечах, багровые пятна на рёбрах и старые, уже желтовато-зелёные разводы на предплечьях. Она выглядела как карта боевых действий. Из темноты, где затаился Шут, донеслось низкое, утробное рычание. Раздался резкий хруст — звук ломающегося дерева. Кажется, опорный столб шатра только что лишился куска дерева. — Шут. Выйди, — холодно бросил Доктор, застыв на месте. Его взгляд был прикован к груди Кэтрин. — Нет. — голос Шута изменился. В нем больше не было игры. Это был голос существа, которое едва сдерживает первобытную ярость. — Выйди. Сейчас же, — Доктор скрестил руки на груди, загораживая Кэтрин собой. — Я не собираюсь делать с ней ничего плохого. А вот ты сейчас сорвешься и разнесешь мой шатер. Или её. — Я не... — Шут. На выход. Иначе я передумаю и пальцем не коснусь твоего ребенка. В темноте что-то тяжело колыхнулось, и Кэтрин увидела, как длинная, ломаная тень стремительно покинула шатер. Полог за Шутом захлопнулся с такой силой, что трупы-светильники закачались на своих крюках. Кэтрин непонимающе посмотрела вниз, на свое тело, и ей стало неловко. Она вдруг поняла, почему Шут так отреагировал. Никто не любит «испорченный товар». Вдоль её грудной клетки, от ключиц к солнечному сплетению и вниз, шел тонкий, идеально ровный Y-образный шрам. Классический след патологоанатомического вскрытия. «О… Я уже и забыла, что он перенесся вместе со мной… — отрешенно подумала она. — Надеюсь, они не передумают меня кушать из-за него. Брок говорил, что шрамы на вкус не влияют, только на эстетику». Доктор медленно подошел вплотную к креслу. Его голубые глаза за линзами маски расширились. Он протянул руку в перчатке, но не коснулся кожи, лишь провел пальцем в миллиметре от шрама. — Это... — голос Доктора упал до шепота, в котором слышалось почти благоговение. — Профессиональное вскрытие. Идеальный шов. Тебя... тебя вскрывали? Кто тебя резал, дитя? Кэтрин проследила за его взглядом, потом равнодушно пожала плечами, снова поморщившись от боли. — Не важно. Это было давно и на добровольной основе, — буркнула Кэтрин, съёжившись от холода. И ведь даже не врала. Она действительно сама легла на тот стол. Брок тогда сказал, что её случай уникален, а она... она просто хотела знать, почему её тело такое неправильное, почему она не такая, как все. То, что он чуть не отправил её на тот свет окончательно, было лишь «незначительным побочным эффектом» их научного союза. Доктор медленно опустился на корточки перед креслом. Даже так он оставался огромным, возвышаясь над ней, как темная гора. Его ярко-голубые линзы блестели в полумраке, немигающие, сканирующие каждую клеточку её бледного лица. — На добровольной основе, говоришь? — его голос стал ровным, почти ласковым, но в глубине слышалось нечто среднее между профессиональным азартом и... искренним изумлением. — Вскрытие. Семилетней девочки. Добровольное. — Ага, — Кэтрин кивнула, хотя понимала, что в теле семилетки эта история звучит как бред сумасшедшего. — Мне было… интересно. Посмотреть, как всё устроено. Ну и он тоже интересовался. Взаимовыгодное сотрудничество. — Взаимовыгодное сотрудничество, — повторил Доктор, и его голос стал на полтона ниже. — Ты позволяла кому-то резать себя из чистого любопытства? — Ну, не только. Я ему — свои внутренности для изучения, он мне — ужин, бесплатное лечение и пару книжек по анатомии на вечер. Честный обмен. В наше время информация и еда стоят дорого. Доктор издал свой странный звук — «ху-ху» — не то смешок, не то задумчивый вздох. Он выпрямился во весь рост, его тень накрыла Кэтрин полностью. — Книжки по анатомии, — повторил он, обходя кресло. — И ты их читала? Понимала хоть что-то? — Не всё, конечно. Картинки в основном. И про мышцы. Там интересно нарисовано, как они крепятся к костям. Как рычаги. — Хм. Доктор приложил длинный палец к её груди, прямо в центр Y-образного шрама, там, где линии расходились к ключицам. Кэтрин вздрогнула — перчатки были ледяными, как у мертвеца. «Он серьезно будет проверять мое дыхание через касание? — подумала она. — Разве для этого не нужен стетоскоп? Хотя он ведь монстр, может, он слышит движение крови прямо сквозь кожу». — Дыши. — скомандовал он. Кэтрин послушно вдохнула, стараясь не обращать внимания на то, как его палец слегка надавливает на грудину. — Глубоко. Она втянула воздух так сильно, как только могла. Легкие расширились, толкая ушибленные ребра изнутри. Резкая, колющая боль прошила грудную клетку, и Кэтрин тут же согнулась, заходясь в сухом, мучительном кашле. — Хрипов нет — констатировал Доктор, убирая свою руку. — Но дышишь ты поверхностно. Какие будут жалобы ? — Рёбра болят. Когда глубоко дышу возникает колющая боль. — не увиливая призналась Кэтрин. А смысл? Он уже и так видит все ее травмы, поэтому врать нет смысла, а лучше бы ускорить осмотр и отвечать честно. — Понятно. Ремни. — Доктор взялся за первый ремень, ждя, пока она положит руки на подлокотники. — Да, я знаю. — Кэтрин подняла руки, позволяя зафиксировать запястья. — Чтобы буйные не брыкались. Я не буйная. Но если надо, пристёгивайте. Доктор замер на секунду, потом зафиксировал вторую руку. Не больно, но надёжно. Кэтрин сидела рассматривая интерьер. И все таки выставить трупы людей в качестве «декораций» умно. Никто не заподозрит, а наоборот посчитает это «атмосферным», особенно для цирка ужасов. — Ты не боишься. — констатировал Доктор, отходя к столу. — А зачем? — Кэтрин повернула голову. — Вы же не будете меня резать без наркоза. А с наркозом я всё равно ничего не почувствую.  Доктор вернулся с небольшим шприцем. Голубая жидкость тускло блестела в красном свете. — Это противовоспалительное. Но сначала осмотр. Он начал с головы. Прощупал череп, осторожно провёл по ссадине на лбу, предварительно убрав пластырь и обработав дезинфекционным веществом, заглянул в глаза маленьким фонариком. — Зрачки реагируют нормально. Голова болит? — Гудит. И тошнит немного. — Кэтрин честно призналась. — Я думаю, сотрясение. Но вы врач, вам виднее. — Ты теряла сознания? — Было. Долго. — Она закрыла глаза, когда фонарик снова засветил. — Пару часов. — После удара? — Да. — Сотрясение средней степени. — вздохнул Доктор убирая фонарик и переходя к синякам. Ощупывал рёбра, проверял, нет ли трещин. Кэтрин молчала, только иногда шипела, когда пальцы попадали на особенно болезненное место. — Три ребра ушиблены — сказал Доктор, выпрямляясь. — Переломов нет. Повезло. — Он сделал шаг к столу, вернулся со смоченной в чем-то ватке, которой он начал растирать ее ссадины и царапины. Он делал это молча, но явно ожидая от нее какой-то определенной реакции, но Кэтрин как воды в рот набрала. Да, было немного больно и раны неприятно жгло, но это можно было вытерпеть. Не получив от нее реакции, он закончил обрабатывать и наклеил новые пластыри, после чего снова удалился к своему столу. Вернулся с двумя иглами. Во второй была розоватая жидкость. — Это для профилактики. Не дёргайся. Кэтрин смотрела, как игла входит в вену на локтевом сгибе. Холодная жидкость потекла по вене, и через несколько секунд боль начала отступать, превращаясь в глухое, далёкое нытьё. Доктор убрал первый шприц, вводя в вену другой руки второй.  — Спасибо — сказала она, когда Доктор вытащил иглу и прижал ватку к месту укола, заклеивав эластичным пластырем. — Я люблю врачей, которые не спрашивают «больно ли тебе?», а просто делают. — А тебе не больно? — Доктор звучал заинтересовано. — Было больно. Сейчас уже нет. — Она посмотрела на потолок. Голова болела меньше — Эффективное лекарство. Что это? — Секрет. — Значит, наркотик? — Возможно. — Круто. Кэтрин откинула голову назад, снова уставившись в красную лампу, пока Доктор ходил где-то в темноте и гремел склянками.  — Твои родители в курсе, что тебя систематически бьют? — спросил он неожиданно ровно. — Какие родители? — Кэтрин не поняла. У нее нет родителей. Отец не считается.  — Шут и Билетёр. — А, эти. — Кэтрин помолчала, потом сказала почти беззаботно. — Мама увидел. Папа ещё нет. Но мама увидел и разозлился. Поэтому я тут. — Поэтому ты тут — повторил Доктор, вернувшись с какой-то баночкой в руках. — И как долго это продолжается? — Что именно? — Кэтрин притворилась, что не понимает вопроса. — Побои. — Ну… — Она задумалась, прищурившись и глядя в пустоту. В голове всплывали обрывки воспоминаний из той, прошлой жизни, которые теперь странным образом накладывались на её нынешнее маленькое тело. — До трёх лет ни разу, кажется. В четыре он только пару раз ремнём отшлепал, за разбитую вазу или что-то такое. А именно бить начал в пять, после того как мама повесилась. Ему стало тяжело. Начал пить. Сначала немного, потом ещё. Но вообще бьет он меня раз в месяц, может реже. Он обычно редко обо мне вспоминает, только если ему не нужно… Кэтрин резко осеклась, прикусив язык. Холодная волна тошноты, не имеющая отношения к сотрясению, поднялась к горлу. Она чуть не ляпнула лишнего. Доктору не нужно знать о «друзьях» отца, о липких взглядах и о том, как её продавали за бутылку дешевого пойла. «Фу… Даже вспоминать противно…» — она непроизвольно съёжилась, пытаясь стать еще меньше в этом огромном кресле. Доктор ничего не ответил. Он молча открыл баночку, и по шатру разлился резкий запах хвои и чего-то химического. Он начал наносить прохладную мазь на её ушибы, втирая её в кожу точными, почти механическими движениями. Когда он закончил с рёбрами, он мимоходом расстегнул ремни на её запястьях, давая ей свободу, и отошел на шаг назад. — Мазь впитается через десять минут, — сказал он, отворачиваясь и возвращаясь к своему столу, где снова зазвенел инструментами. — Синяки пройдут через три-пять дней. Рёбра затянутся за неделю, если не будешь прыгать с трапеции. Сотрясение — за пару суток. — Спасибо, дедушка. — выдохнула Кэтрин. Доктор замер у стола. Его плечи на мгновение напряглись. Он медленно повернул голову через плечо, глядя на неё из-под маски. — Не называй меня так, — произнес он. Но Кэтрин готова была поклясться, что его голос стал... теплее? Словно за этой ледяной маской на секунду промелькнул человек. Хотя, скорее всего, ей просто казалось из-за розовой жижи в венах. — А как тогда? — Она с любопытством наклонила голову набок. — Дядя Доктор? Док? Профессор? Дедушка Док? Старший брат? Страшный дядя с клювом? Чумной... — ...Дедушка сойдёт, — буркнул Доктор, окончательно отворачиваясь к своим склянкам. — Одевайся. И проваливай. У меня еще много работы с теми, кто уже не разговаривает. Кэтрин дважды повторять не пришлось. Она тут же натянула футболку, стараясь не задевать мазь, а следом набросила кофту. Когда она спрыгнула с высокого кресла на пол, голову неприятно прострелило острой болью, а пол на мгновение качнулся, как палуба корабля. Но Кэтрин лишь тряхнула головой, мастерски игнорируя слабость. — А мне полагается конфета за смелость? — Кэтрин состроила самую невинную рожицу, на которую была способна, сложив руки за спиной и глядя на Доктора огромными, жалобными глазами. От такой наглости даже трупы-светильники, казалось, синхронно моргнули своими голубыми огнями. — Что? — Доктор медленно повернулся к ней, застыв со скальпелем в руке. — Конфетка! Или аскорбинка. Ну, знаете, как в нормальных больницах дают храбрым детям, которые не плачут, когда их тыкают иголками. За смелость! — улыбаясь во весь рот, пояснила Кэтрин. Доктор молчал несколько секунд, а потом начал медленно надвигаться на неё. Его высокая фигура полностью перекрыла свет. — У тебя хорошие зубы. Белые. Крепкие, — вдруг выдал он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между гастрономическим интересом и профессиональным одобрением. — Чего? — Кэтрин немного опешила от такого комплимента и на всякий случай сделала шаг назад, к выходу. Когда она уже была готова выскочить из шатра, Доктор внезапно запустил руку в глубокий карман своего черного плаща. Раздался шуршащий звук, и он вытащил несколько леденцов на палочке в ярких обертках. — Я дам их тебе. Но только после того, как рассмотрю твои зубы поближе, — поставил он ультиматум. Кэтрин, несмотря на весь свой жизненный опыт, повелась на это, как самый обычный, продажный ребенок. — Хорошо! Я ловлю вас на слове, Дедушка Док! — радостно воскликнула она и подскочила к нему, доверчиво протягивая руки вверх. Доктор на мгновение замешкался, будто не привык к такому контакту, но затем подхватил её и легко, как пушинку, посадил на сгиб своего локтя. Кэтрин оказалась на уровне его маски. «Какой же он великан..!» — пронеслось у неё в голове. Даже если бы ей вернули её шестнадцать лет и прежний рост, она всё равно чувствовала бы себя рядом с ним крошечной. Она послушно и очень широко открыла рот, демонстрируя свои «белые и крепкие». Доктор достал фонарик и с дотошностью ювелира начал изучать её ротовую полость. Доктор своей второй, свободной рукой крепко, но аккуратно держал её за щеки, заставляя широко открыть рот. Он рассматривал линию её зубов с таким тщанием, будто искал там спрятанные сокровища. — У тебя удивительно здоровые зубы для твоего образа жизни. Как часто ты их чистишь? — изумленно спросил он, надавливая пальцем в перчатке на её нижнюю губу, чтобы увеличить обзор. — …Э… Редко? — выдавила Кэтрин, как только он отпустил её челюсть. — Когда нахожу чистую воду и когда не забываю. У меня есть старая щетка, но она уже похожа на ершик для унитаза. — Хо-хо-хо, как интересно. Генетика — великая вещь, — задумчиво произнес Доктор, поправляя её положение на своем локте. Он начал медленно идти, но не к главному входу, а вглубь шатра, к неприметному черному выходу за висящими трупами. — А чем ты в основном питаешься? Расскажи подробнее о своем рационе. — Так, ну, про тараканов, жуков и мышей вы и так знаете, — Кэтрин начала загибать пальцы, чувствуя себя странно уютно на руках у этого гиганта. — Я еще ем хлеб, который периодически покупает отец, когда у него остаются деньги после выпивки. Варю себе крупы — овсянку или перловку, если он соизволит их купить. Летом кушаю ягоды, которые собираю в лесу, и грибы оттуда же, жарю их потом на жестянке. — Она на секунду задумалась. — О! Меня еще в местном кафе кормят! Кэрол, официантка, иногда выносит мне остатки пирогов или супа, бывает дают и полноценную еду или десерты! Но я этим не злоупотребляю, прихожу туда редко, когда совсем прижмет или если Кэрол сама меня затащит. Доктор слушал её очень внимательно, кивая в такт словам своим длинным клювом. Они вышли через задний полог шатра в узкий проход между палатками, где было совсем темно и тихо. — Это довольно... специфический, но в чем-то даже здоровый образ питания, — заключил Доктор. — Натуральные продукты, почти полное отсутствие сахара и химии. Но я бы настоятельно посоветовал тебе перестать употреблять насекомых и диких грызунов. Мыши и крысы — переносчики чумы, лептоспироза и еще десятка болезней, которые превратят твои внутренности в кашу быстрее, чем горит свеча. Их мясо... опасно. Оно не для человеческого желудка. Он наконец остановился и осторожно спустил её на землю. Кэтрин, которая до этого беззаботно болтала ногами, почувствовала под ступнями твердую почву и невольно вздохнула. — А если их хорошо прожарить? — с надеждой в голосе спросила Кэтрин, не желая так просто отказываться от доступного источника белка. — Это снижает риск, но не исключает его полностью, — отрезал Доктор. — Паразиты и токсины бывают крайне живучими. — Жалко, — вздохнула Кэтрин, искренне огорченная потерей «бесплатного меню». — Жалко ей! Ну только посмотрите на неё. — голос Шута возник неожиданно, разрезая тишину ночи. Он перехватил Кэтрин с рук Доктора резким, собственническим движением, словно забирал свою игрушку, которую кто-то посмел потрогать без разрешения. Кэтрин издала возмущённый писк, когда её тело на секунду зависло в воздухе, а потом приземлилось уже на другие руки — более знакомые. — Мам, я сама могу ходить, — буркнула она, устраиваясь поудобнее на его локте. Голова всё ещё слегка кружилась, но благодаря лекарствам Доктора боль почти ушла, сменившись приятной негой. — Не можешь, — фыркнул Шут, даже не глядя на неё. — Могу! — возмутилась Кэтрин на такую явную ложь, но сопротивляться не стала. — Шут, на пару слов, — Доктор протянул Кэтрин три леденца, ожидающе глядя на него. Его поза не предвещала ничего хорошего. Кэтрин схватила леденцы, как голодный хомяк — все сразу, — сунула их в глубокий карман кофты и довольно заулыбалась, сверкая глазами. — Спасибо, дедушка! Вы лучший! — Замолкни, — бросил Шут, наконец опуская её на землю. Кэтрин хихикнула, чувствуя, как на неё накатывает легкая, тягучая сонливость — похоже побочный эффект розовой жидкости в венах. Доктор отошёл на несколько шагов в тень, жестом приглашая Шута следовать за собой. Шут на мгновение замер, бросив на неё строгий взгляд. — Никуда не уходи. Стой тут, — наставил он, поправляя капюшон на её голове так, чтобы он почти закрыл ей глаза. — Хорошо, мама! — Кэтрин показала Шуту большие пальцы вверх, едва сдерживая смешок. Она осталась стоять на том месте, где её опустили, у самого выхода из бирюзового шатра, в узком, пропахшем сыростью проходе между полотняной стеной и какими-то старыми ящиками. Голоса доносились из-за угла. Доктор говорил тихо, ровно, без эмоций, как и подобает врачу. Шут отвечал сквозь зубы, явно сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик. Кэтрин затаила дыхание и вытянула шею, стараясь превратиться в одно большое ухо, чтобы лучше слышать их разговор. — …сотрясение средней степени, нужно проследить, чтобы не было осложнений. Будить каждые 2-3 часа, проверять реакцию зрачков, — голос Доктора звучал сухо, будто он зачитывал пункты из медицинской карты. — Ввёл противовоспалительное и обезболивающее. На сегодня хватит. — Она вчера не приходила, — голос Шута прозвучал глухо и как-то странно, непривычно для его обычно язвительного тона. — Я думал, она… Не знаю, что я думал. — Ты не её отец, Шут, — холодно заметил Доктор. — Я знаю. — И не её мать, как бы она тебя ни называла. — Я. Знаю, — в голосе Шута послышался опасный скрежет. Наступила долгая пауза. Кэтрин услышала, как Доктор тяжело вздохнул, и в этом вздохе было больше человеческого, чем во всей его маске. — Синяки старые и новые. Некоторые двухнедельной давности, другие вчерашние. Это систематическое избиение, Шут. Не единичный случай. Её ломали долго и методично. И я уверен, что то, что видел сегодня, далеко не все травмы и шрамы, которые у нее есть. — Я понял. — Ей нужно мыться. От неё пахнет улицей и потом. Она ночевала не дома, скорее всего, где-то в подворотне. В её волосах листья и мелкий мусор. Она запущена, Шут. — Я понял, — повторил Шут, и в его голосе появились нотки, которые Кэтрин не слышала раньше. Злость? Нет. Что-то более тяжелое, похожее на глухое рычание зверя, запертого в клетке. — Что ты предлагаешь? Забрать её у отца? — Я ничего не предлагаю, Шут. Я врач, а не социальный работник. Но если она продолжит приходить в таком состоянии, рано или поздно кто-нибудь из посетителей заметит её и вызовет полицию. А нам лишнее внимание и проблемы ни к чему. — Значит, надо сделать так, чтобы она не приходила в таком состоянии. — отрезал Шут. Разговор затих. Кэтрин услышала тяжелые шаги — кто-то направился в её сторону. Она мгновенно «отклеилась» от стены и сделала несколько быстрых шагов назад, принимая максимально беззаботный вид и сосредоточенно разглядывая носки своих потрепанных ботинок, будто ничего интереснее в мире не существовало. Из-за угла вышел Шут. Увидев её, он замер. Его фиолетовые глаза, обычно искрящиеся безумием или иронией, теперь казались темными и глубокими. Он медленно скользнул взглядом по её лицу, задержавшись на багровом синяке на скуле, потом на спутанных, грязных волосах, в которых действительно застрял сухой лист. Шут схватил её за шкирку — привычный, почти кошачий жест, от которого Кэтрин уже даже не дёргалась. Он легко поднял её в воздух, перехватил поудобнее, прижимая к себе, и размашисто зашагал прочь от бирюзового шатра. — Мам, ну сколько можно? — проныла она, картинно болтая ногами в воздухе. — Я сама умею ходить. У меня ноги есть. Целых две. Почти новые! — Я заметил, — отрезал Шут, не сбавляя темпа и направляясь прямиком к своему фиолетовому шатру. — Но они тебя вечно не туда носят. То в канаву, то под кулак. Поэтому пока я ношу тебя сам. Так надежнее. — Это нелогично, — парировала Кэтрин, поудобнее устраивая голову на его плече. — Это практично. Он нёс её быстро, но удивительно осторожно. Кэтрин прислушивалась к своим ощущениям: он не надавил ни на один ушиб, не задел ноющие рёбра. «Откармливают, — цинично подумала она, прикрыв глаза. — Заботятся, чтобы ценный инвентарь не повредился раньше времени. Всё логично, Кэтрин. Тут нет никакой привязанности, просто бережное отношение к собственности. Как Брок берег свои скальпели». Они вошли в фиолетовый шатёр. В гостиной мягко горела лампа, разливая уютный желтоватый свет. За столом, с чашкой дымящегося кофе в руке, сидел Билетёр. Вид у него был безупречный, как и всегда, несмотря на глубокую ночь. На столе рядом с ним стояла тарелка с чем-то очень ароматным — пахло жареным мясом и специями — и высокий стакан молока. — Добрый вечер, юная леди, — произнес Билетёр, неспешно отставляя чашку. — Вы сегодня... чрезвычайно декоративны. — Ага, — Кэтрин дёрнула плечом, предпринимая слабую попытку сползти с рук Шута, но тот держал крепко, как стальные тиски. — Новый образ. Как вам? Я решила поэкспериментировать с оттенками фиолетового и багрового. В тон интерьеру, так сказать. — Очень смело, — Билетёр снова взял чашку и сделал глоток. Его разномастные глаза — один холодный, другой пронзительный — скользнули по её лицу, задержавшись на багровом синяке ровно на секунду дольше, чем того требовали приличия. В этом взгляде не было жалости, скорее холодная оценка ущерба. — Шут, поставь её на стул. Она не мешок картошки. — Спорим? — буркнул Шут, но на стул её всё-таки поставил, причем довольно аккуратно. — Сиди. Не дёргайся. Кэтрин послушно замерла, положив ладони на стол. Она уставилась в столешницу, разглядывая узоры на дереве. Тишина в шатре повисла тяжёлая, почти осязаемая. Билетёр молчал, задумчиво глядя в свою чашку, Шут замер за её спиной каменным изваянием. Только откуда-то издалека, сквозь слои плотной ткани, доносились приглушенные звуки цирковой музыки и гул толпы — там, снаружи, жизнь продолжалась, пока здесь время будто остановилось. — Мне разве не пора домой идти? Уже поздно. Отец будет... недоволен, — сказала Кэтрин в пустоту. Она произнесла это просто чтобы нарушить тишину, хотя сама мысль о возвращении в холодную типографию вызывала у неё лишь глухое оцепенение. Билетёр снова отставил чашку, и этот тихий звук удара фарфора о дерево прозвучал как выстрел. Шут, стоявший за её спиной, скрестил руки на груди. Они переглянулись — Кэтрин видела это движение теней краем глаза, хотя её собственный взгляд всё ещё был прикован к столу. — Сегодня ты остаёшься здесь, — сказал Билетёр тоном, не терпящим возражений. Таким голосом объявляют о начале представления или о смертном приговоре. — На ночь. И завтра тоже. Кэтрин резко подняла голову, и от этого движения в висках снова запульсировало. — Чего? — Ты глухая? — фыркнул Шут из-за спины, и в его голосе снова прорезалась привычная язвительность, прикрывающая что-то иное. — Остаёшься. У нас. Пока мы не скажем обратное. Понятно, чертенок? — Но… — Никаких «но», — перебил Билетёр, плавно вставая из-за стола. Его высокая фигура на мгновение заслонила свет лампы. — Сначала ужин. Тебе нужны силы. Потом… — он бросил быстрый, нечитаемый взгляд на Шута, — потом гигиенические процедуры. Спать будешь у Шута, в его части шатра. Там безопаснее. Он пододвинул к ней тарелку. Густой суп пах так божественно, что у Кэтрин непроизвольно свело желудок — не от тошноты, а от дикого, животного голода. Она медленно взяла тяжелую ложку, но есть не спешила. Она смотрела в тарелку, где в наваристом бульоне плавали кусочки мяса, грибы и лапша, так, будто там было подмешано нечто более опасное, чем яд. — Я не хочу кушать, — сказала она на автомате, просто потому что привыкла отказываться от всего, что давалось даром. В её мире за «подарками» всегда следовал удар или требование. — Ешь, — с тяжелым нажимом произнес Шут, и в его голосе проскользнула опасная сталь. — Или я покормлю тебя с ложки. Как Билетёр. Только у меня рука тяжелее. Со стороны Билетёра послышался тихий, вкрадчивый смешок. Кэтрин посмотрела на него с искренним удивлением — она редко видела, чтобы этот человек проявлял хоть какие-то эмоции, кроме ледяного спокойствия. — Ты не посмеешь, — с явным опасением ответила Шуту Кэтрин, вжимаясь в спинку стула. — Проверь. Кэтрин проверила. Буквально через секунду Шут бесцеремонно отодвинул её руку от ложки и сам взялся за дело. Процесс кормления оказался в сто раз унизительнее, чем у Билетёра. Если тот действовал с какой-то аристократичной отстраненностью, то Шут превратил это в издевательское шоу, комментируя каждый её глоток: — Открывай рот. Шире, не стесняйся, ты же только что у Доктора тренировалась. Хорошо. Жуй. Не давись, а то забрызгаешь мне костюм. Ещё. Молодец, хорошая девочка. Кэтрин послушно открывала рот, чувствуя себя полной дурой. Ложка с супом снова и снова въезжала внутрь. Суп был чертовски вкусным — наваристым, теплым, с нежной лапшой и ароматными грибами. Она честно хотела сделать вид, что её тошнит, что еда встает комом в горле, но изголодавшийся организм предательски требовал добавки, заставляя её глотать быстрее. — Жуй. — скомандовал Шут, уже зачерпывая следующую порцию с внушительным куском мяса. — Я могу сама! — промычала Кэтрин с набитым ртом, пытаясь перехватить инициативу. — Могла раньше. Сейчас твоё время вышло, — отрезал он, поднося ложку к её губам. — Глотай. Билетёр сидел напротив и молча наблюдал за этой сценой. Его неподвижная маска ничего не выражала, но Кэтрин готова была поклясться, что он наслаждается зрелищем. Было в этом что-то сюрреалистичное: двое монстров, наводящих ужас на весь город, старательно впихивают грибной суп в избитого ребенка. — Юная леди, — подал голос Билетёр, изящно поправляя манжету. — Вы капризничали. Теперь пожинаете плоды своего упрямства. — Я не капризничала, я просто была не голодна! — попыталась защититься Кэтрин, хотя полный желудок уже начал блаженно урчать. — Ваш живот только что во всеуслышание заявил об обратном, — парировал Билетёр. — Не спорьте с физиологией, это проигрышная битва. Кэтрин послушно проглотила третью ложку, потом четвёртую. Шут кормил её методично, без лишней нежности, но и без тени жестокости. Он просто выполнял задачу, как будто заправлял вышедший из строя механизм качественным топливом. — Мам, — сказала она в коротком перерыве между порциями, — а ты чего сегодня такой заботливый? У тебя какой-то приступ доброты случился? — Заткнись и жуй. — бросил Шут, запихивая ей в рот очередной кусок мяса. — Грубый ты, — Кэтрин вздохнула, но суп всё-таки доела до последней капли. Она по привычке хотела вытереть рот рукавом кофты, но под ледяным, неодобрительным взглядом Билетёра замерла и нехотя воспользовалась салфеткой. — А теперь, — Билетёр плавно поднялся со своего места, — гигиенические процедуры. — Чего? — Кэтрин мгновенно насторожилась, подбирая под себя ноги. — Мыться будешь, — пояснил Шут, с грохотом ставя пустую тарелку на поднос. — От тебя пахнет улицей, сыростью и безнадегой. — Нормально от меня пахнет! — возмутилась Кэтрин, чувствуя, как краснеют уши. — Я вчера в заброшке ночевала, а не на помойке! Там вообще-то было довольно чисто... для заброшки. В шатре внезапно стало очень тихо. Билетёр и Шут медленно переглянулись. — В заброшенном здании? — голос Билетёра стал очень тихим, почти вкрадчивым, что обычно не предвещало ничего хорошего. — Ну… — Кэтрин замялась, понимая, что в очередной раз её длинный язык сработал быстрее мозга. — Там свежий воздух. Полезно для лёгких. Доктор сказал — дышать глубже! — Ты ночевала в заброшенном здании, — Шут сложил руки на груди, нависая над ней. — Потому что не хотела идти домой? — Я хотела! — отчаянно соврала она, глядя куда-то в сторону. — Просто… дома жарко! Душно! А там было прохладно, звёзды видно сквозь дыры в крыше... Романтика! Шут сделал шаг к ней и медленно присел на корточки, так что его лицо оказалось на одном уровне с её. Он заглянул ей прямо в глаза своими фиолетовыми омутами, в которых сейчас не было ни капли веселья. — Скажи правду, чертенок. Ты боялась идти домой. Да? Боялась, что он добавит к тем синякам, что уже есть? Кэтрин молчала, до боли сжав зубы. Она чувствовала, как внутри всё дрожит. Врать было бесполезно — эти двое видели её насквозь. И пугало её не то, что они узнали о её слабости, а то, что теперь она стала для них «проблемной». В её логике испорченный, пугливый товар обычно выбрасывали. — Это был не страх, — наконец выдавила она, упрямо глядя в сторону, лишь бы не встречаться с ними взглядом. — Просто… неохота было идти. Там скучно. И пахнет краской. — Понятно, — голос Билетёра стал ледяным, от него буквально веяло могильным холодом. — Что ж, юная леди, с этой минуты вы остаётесь здесь. На неопределённый срок. До особого распоряжения. — Эй, это незаконно! — возмутилась Кэтрин, вскидывая голову. — Это похищение! Я заявлю в... — А ты видела где-нибудь полицейского в нашем цирке? — фыркнул Шут, бесцеремонно перебивая её. — Нет? И не увидишь. Они обходят это место за три мили. Так что молчи и радуйся, что тебя похитили мы, а не дрессировщик медведей — у него в клетках гораздо холоднее. Она хотела было возразить, напомнить про права человека и свободу личности, но Шут уже снова сцапал её и потащил вглубь шатра, не давая опомниться. Он внес её в небольшое помещение, примыкающее к его жилой зоне. К удивлению Кэтрин, это оказалась полноценная ванная комната: здесь было тепло, горел мягкий свет, а на вешалках пушились белоснежные полотенца. Шут поставил её на ноги и указал на душевую кабинку. — Заходи. Мойся. Тщательно. Волосы вымой два раза, чтобы вымыть из головы все дурные мысли и вчерашнюю пыль. — А ты что, будешь стоять и смотреть? — съязвила Кэтрин, пытаясь скрыть за дерзостью нарастающую неловкость. — Нет. Я постою за дверью, — он скрестил руки на груди, прислонившись к косяку. — Но учти: если через двадцать минут я не услышу шума воды или ты не выйдешь, я войду сам и вымою тебя как годовалого щенка. С мочалкой и хозяйственным мылом. Время пошло. Он вышел и плотно закрыл дверь. Кэтрин осталась одна. Она огляделась: всё вокруг было чистым, функциональным и... дорогим. Она посмотрела на бутылочку шампуня на полочке. Жидкость внутри была насыщенного фиолетового цвета. «Конечно, — подумала она с кривой усмешкой. — У "мамы" всё должно быть в цвет. Даже пена». Она начала раздеваться, и это было мучительно. Каждое движение отзывалось тупой, тянущей болью в ребрах и плече. Когда одежда упала на пол, Кэтрин мельком глянула в зеркало и тут же отвернулась. На бледной коже её худого тела расцветали жуткие «цветы» — фиолетовые, желтые, иссиня-черные пятна. Она выглядела как карта звездного неба, только очень грязная и избитая. Вода сначала показалась обжигающей, но Кэтрин не стала убавлять напор. Пусть жжет. Боль от горячей воды была понятной, контролируемой, она помогала заглушить ту, другую боль, что сидела глубоко внутри. Мыть голову одной рукой оказалось тем еще квестом. Левое плечо ныло и отказывалось подниматься выше уровня груди. Кэтрин тихо выругалась, когда мыльная пена попала в глаза. Она намылила волосы кое-как, смыла, потом, вспомнив угрозу Шута, намылила снова. Шампунь пах чем-то сладким, густым и незнакомым — не тем дешевым щелочным мылом, которым она пользовалась дома, а чем-то, что пахло... безопасностью? Когда она мыла тело мочалкой, Кэтрин услышала как открылась дверь. Только она хотела возмутиться, как услышала легкое копошение, а после как кто-то тихо ушел. «Что за черт?» начав быстрее намыливать тело, думала Кэтрин. Вода постепенно остыла. Кэтрин стояла под слабой струёй и смотрела на свои пальцы, побелевшие и сморщившиеся от долгого мытья. Это было так непривычно — чувствовать себя чистой до скрипа, без въевшейся в поры пыли и запаха старого железа. Она выключила воду и прислушалась. За дверью было подозрительно тихо. — Мам? — позвала она, на всякий случай, чтобы убедиться, что её не бросили одну в этом стерильном фиолетовом раю. — Чего? — отозвался голос Шута. Кэтрин чуть не подпрыгнула: голос прозвучал прямо за дверью, на уровне её колен, будто он действительно сидел на полу, привалившись спиной к косяку, и ждал. — Мам, ты меня серьезно сторожишь под дверью? Тебе совсем заняться нечем? — Не твоё дело, — огрызнулся он. — Мойся быстрее, вода в баках не бесконечная, а мне ещё грим смывать. — Я уже помылась. — Тогда вылезай. Хватит там сырость разводить. Кэтрин потянулась к полотенцу, которое оставила на вешалке, и замерла. На вешалке теперь висело не одно, а два полотенца: маленькое для лица и огромное, пушистое — для тела. А рядом, на стопке, лежала чистая одежда. Не её старое тряпье, которое она бросила на пол, а совершенно новая, пахнущая свежестью вещь. Мягкая на ощупь тёмно-синяя пижама с длинными рукавами и штаны на удобной резинке. И даже новое бельё. — Это… — она взяла пижамную рубашку , повертела её в руках, не веря своим глазам. — Откуда это? Мам? Никто ей не ответил. За дверью послышался лишь шорох ткани — видимо, он поднялся на ноги. Кэтрин стояла несколько секунд, сжимая в руках мягкую, теплую ткань. Она чувствовала себя странно, почти уязвимо в этой чистоте. «Игра продолжается, — подумала она, стискивая зубы, чтобы не расплакаться от этой непонятной, пугающей заботы. — Просто новый уровень сложности». Она вышла из ванной, зябко кутаясь в слишком длинные рукава пижамы. Мокрые волосы тяжелыми прядями прилипали к щекам и лбу; кое-где они торчали неровными клочьями — там, где ей пришлось самой отрезать не поддающиеся расческе колтуны. Без привычной мешковатой кофты и спасительного капюшона Кэтрин чувствовала себя почти голой, беззащитной перед этим ярким светом и внимательными взглядами. Шут ждал её прямо у порога. Он окинул её быстрым, сканирующим взглядом, задержавшись на мокрых волосах и мертвенно-бледном лице, на котором синяки теперь проступили еще отчетливее. — Иди сюда, — коротко бросил он и направился к своей кровати в глубине шатра. Кэтрин послушно поплелась за ним, оставляя на холодном полу влажные следы босых ног. Шут уже сидел на краю кровати, похлопав ладонью по месту рядом с собой. — Садись. — Мам, я устала, — честно призналась Кэтрин. Силы внезапно покинули её, оставив лишь звон в ушах. — И голова… голова болит. — Пройдёт. Сиди смирно и не дергайся, — буркнул он, но в голосе не было привычной злости. Он взял её за плечи, осторожно, но уверенно подтянул к себе, фактически усадив на свои колени, и набросил ей на голову сухое полотенце. Шут начал вытирать её волосы. Он делал это медленно и удивительно нежно — так, будто боялся, что она рассыплется от любого резкого движения. Эта неожиданная мягкость его рук, тепло, исходящее от него, и мерный шорох ткани по волосам подействовали на Кэтрин сильнее любого снотворного. — Я сама могу, — прошептала она, пытаясь сохранить остатки своей независимости, хотя голова уже предательски клонилась вниз под тяжестью полотенца. — Можешь. Но я уже начал, а я не люблю бросать дела на полпути, — отрезал он. Шут продолжал вытирать её волосы, а затем, отложив полотенце, взял расчёску. Его длинные, тонкие пальцы коснулись её затылка, и Кэтрин невольно вздрогнула от этого контраста: холодные руки и тёплая кожа. Он начал расчесывать её неровные, короткие волосы. Кэтрин сидела смирно, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Тишина в шатре была уютной, почти домашней, если забыть о том, что её расчесывает монстр в фиолетовом костюме. — Ты их отрезала, — констатировал он, пропуская рваные пряди между пальцами. — Неровно. Выглядишь так, будто тебя жевал бешеный комбайн, а потом выплюнул из жалости. — Ну извини, — буркнула Кэтрин, не открывая глаз. — У меня ножницы были кривые. — Дура, — сказал Шут. Но сказал это так мягко, что это прозвучало как высшая похвала. Кэтрин надула губы, собираясь выдать какую-нибудь колкость про его собственный стиль, но силы закончились. Шут расчесывал её медленно, больше проводя пальцами по волосам, чем действительно работая зубьями расчёски. Эти монотонные движения были настолько расслабляющими, что Кэтрин начала медленно «уплывать». Это не был резкий провал в темноту. Скорее, кто-то очень осторожно убавлял громкость её сознания, слой за слоем снимая тревогу и ожидание удара. Сначала она перестала нервно ёрзать на его коленях. Потом её голова, которая всё норовила отклониться в сторону от боли, наконец нашла идеальную опору в виде груди Шута. Она окончательно привалилась к нему, уткнувшись носом в жесткую ткань его костюма. Пульсирующая боль в затылке, которая мучила её весь вечер, вдруг затихла, сменившись глубоким, тяжелым забытьем. Последним, что она почувствовала, было то, как «мама» на мгновение замер, перестав водить расчёской, и как его рука осторожно, почти невесомо, накрыла её макушку. — Спи уже, чертёнок, — едва слышно прошептал он.