Мамочка! Мама? - Я не твоя мать!

День 16

Кэтрин очнулась в месте, которое меньше всего напоминало её привычный мир. Вокруг лениво плавали нежно-розовые облака, похожие на сахарную вату, небо отливало глубоким индиго с неестественно яркими, пульсирующими звездами. Сама она обнаружила себя лежащей на парящем острове, заросшем странными растениями, которые позванивали на ветру, словно тончайший хрусталь. Мимо её носа проплыла стайка неоновых рыб, грациозно перебирая плавниками в воздухе. Кэтрин нахмурилась. «Странно…» — подумала она, протягивая палец и осторожно тыкая в ближайшую рыбину. Та с негромким хлопком распалась на миллионы искрящихся звезд, которые тут же растаяли в воздухе. Ей никогда не снились осознанные сны. Обычно её ночи были наполнены либо липкими кошмарами, где стены сжимались, а отец превращался в многорукую тень, либо каким-то невменяемым хаосом, который забывался через секунду после пробуждения. Иногда была просто пустота — черная и глухая. Но это... это было слишком детально. — Ну, всё бывает впервые? — пробормотала Кэтрин, поднимаясь с мягкой фиолетовой травы. Она поправила рукава своей новой пижамы, даже во сне она была в ней, и отряхнула колени. — Рада наконец-то познакомиться с тобой, моя маленькая надежда, — раздался сзади мягкий, обволакивающий женский голос. Он звучал так, будто звенели те самые хрустальные цветы. Кэтрин резко обернулась, инстинктивно втянув голову в плечи. На краю поляны, прямо у обрыва в розовую бездну, стояла девушка. Она была невероятной, почти пугающе красивой. Лёгкое розовое платье струилось, подчиняясь какому-то своему, внутреннему ритму. Её глаза — нежно-розовые, без зрачков — светились мягким светом, а из белоснежных волос, каскадом падавших на плечи, торчали маленькие рожки. Они были похожи на молодые побеги деревьев, еще не успевшие огрубеть. Это несомненно был монстр. Но в отличие от резкого, колючего Шута или холодного Билетёра, от этой незнакомки веяло странным, почти забытым теплом. — Ты кто? — спросила Кэтрин. Она не почувствовала страха, во сне эмоции всегда были немного притуплены, но насторожилась, как зверек перед новой ловушкой. Всё это выглядело слишком... реально для простой галлюцинации от сотрясения мозга. — Меня зовут Колумбина, — девушка улыбнулась. Улыбка была печальной, как старая песня. — А ты Кэтрин. Я знаю, ты не любишь, когда к тебе прикасаются без спроса, поэтому позволь… Она сделала плавный шаг вперёд, сокращая дистанцию, и протянула руку ладонью вверх. Кэтрин заметила её пальцы, изящные, но увенчанные короткими розоватыми когтями, которые явно не предназначались для того, чтобы ими просто любовались. Кэтрин с подозрением уставилась на протянутую ладонь. Несмотря на наличие когтей, рука Колумбины была изящной, почти фарфоровой, с тонкими венами, просвечивающими сквозь нежно-розовую кожу. — Я не жму руки незнакомцам, даже во сне, — отрезала Кэтрин, демонстративно засунув руки поглубже в карманы пижамных штанов. — Особенно тем, кто называет меня «моя маленькая надежда». Звучит чертовски подозрительно. Как будто от меня что-то зависит, а я, знаешь ли, не очень люблю ответственность. Она плохо влияет на аппетит. Колумбина рассмеялась. Этот звук был тихим и чистым, как перезвон хрустальных колокольчиков на легком ветру. — Ты права, Кэтрин. Зависит. Но не от того, что ты сделаешь, — она склонила голову набок, и её белоснежные волосы скользнули по плечу. — А от того, кто ты есть. Кэтрин нахмурилась, продолжая изучать девушку. Та стояла неподвижно, но её платье колыхалось в такт невидимым волнам, будто они обе находились на дне теплого, прозрачного океана. Розовые глаза смотрели мягко, почти ласково, но Кэтрин слишком хорошо усвоила уроки жизни: за самой приторной сладостью часто скрывается самый горький яд. — Ты из цирка? — спросила она, не меняя позы. — У тебя рожки. Почти как у «мамы». Тоже маленькие и белые. Колумбина коснулась кончиками когтей своих маленьких рожек и снова улыбнулась, на этот раз в её улыбке проскользнуло что-то горько-сладкое. — Шут... ты называешь его мамой. Это мило, — Колумбина мягко опустила руку, видя, что Кэтрин не собирается идти на контакт. — Когда-то мы были знакомы. Все мы. Шут, Билетёр, Арлекин... Пьеро, Доктор. Давно. Очень давно. — И что, вы поссорились? — Кэтрин насторожилась, её внутренний детектив, взращенный на подслушивании чужих секретов, мгновенно проснулся. — Ты поэтому не с ними? Тебя выгнали из банды? — Не совсем, — Колумбина подошла чуть ближе, но, уважая границы Кэтрин, не касалась её. Она плавно опустилась на большой хрустальный камень, который под её весом издал чистый, глубокий звук «ля». — Скорее... они меня потеряли. А я их. И теперь я смотрю на них издалека. Как на отражения в разбитом зеркале. — Шпионишь, значит? — Кэтрин скептически скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть внушительно в своей великоватой пижаме. — Странное хобби. У нас в городе за такое обычно бьют по лицу, но в вашем цирке, я смотрю, это национальный вид спорта. Девушка рассмеялась, но смех быстро затих, оставив после себя лишь печальное эхо. — Можно и так сказать. Я за ними наблюдаю. И за тобой тоже. — За мной? — Кэтрин выпрямилась, чувствуя, как по загривку пробежал холодок. — А я-то вам всем зачем? Я просто ребёнок. Ничего особенного. У меня даже когтей нет, и я не умею превращать людей в конфетти. — Ошибаешься, — Колумбина посмотрела ей прямо в глаза, и в этом розовом сиянии Кэтрин на секунду увидела бесконечную глубину. — Ты особенная. Не потому, что ты сильная, умная или смелая. А потому, что ты сломана сильнее, чем они. — Сломана? — переспросила Кэтрин, и в её голосе проскользнула холодная, острая нотка. — Я не сломана. Я функционирую. Хожу, ем, сплю, рисую уродливые картинки на полях газет. Всё в полном порядке, система работает без сбоев. Колумбина опустила взгляд на свои розовые пальцы, задумчиво перебирающие край невесомого платья. — Ты врёшь, — сказала она тихо, и это не было обвинением, скорее констатацией печального факта. — Себе. Им. Может быть, даже мне. Но воспоминания не обманешь, Кэтрин. Они, как эти хрустальные цветы. Красивые, пока не наступишь на них босой ногой. Вокруг них снова проплывали неоновые рыбы, рассыпаясь в искрящиеся звёзды при столкновении с облаками. Хрустальные цветы звенели на несуществующем ветру, создавая странную, гипнотическую мелодию. Кэтрин стояла на фиолетовой траве и смотрела на Колумбину, не зная, верить ей или просто проснуться. Сердце колотилось где-то в горле, напоминая о реальности боли, но лицо оставалось каменным, привычка, выработанная годами жизни с человеком, который ненавидел чужие слезы. — Какие воспоминания? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Я ничего не забывала. У меня отличная память, я помню каждый синяк и каждую трещину на потолке в своей комнате. Колумбина улыбнулась уголками губ, печально и снисходительно, будто разговаривала с ребёнком, который уверен, что мир заканчивается за порогом его дома. — Ты ничего не знаешь, — прошептала она, и в этом шепоте послышался шелест опадающих лепестков. — И это пугает меня больше всего. Кэтрин нахмурилась. Она терпеть не могла, когда с ней говорили загадками. В её прошлой, «уличной» жизни всё было предельно просто и честно в своей жестокости. Хочешь ударить — бей. Хочешь забрать — забирай. А эти мутные разговоры о «сломанности» и «незнании»… они зудели под кожей, как укус насекомого. — Слушай, — сказала она, выпрямляясь во весь свой невеликий рост и пытаясь придать лицу максимально независимое выражение, несмотря на дурацкую пижаму. — Я не знаю, кто ты и что тебе от меня нужно. Но если ты хочешь мне что-то сказать — выкладывай прямо. Без метафор про хрусталь и рыбок. Если нет, то исчезни, пожалуйста. У меня и так голова болит, а тут ещё ты со своей философией. Колумбина улыбнулась, не обиженно, скорее, с каким-то болезненным пониманием. — Ты действительно на них похожа, — заметила она, плавно обходя Кэтрин по кругу. — На Шута. Он тоже не любит, когда говорят не по делу, предпочитая скрывать правду за грубостью. А Билетёр… о, он бы уже отругал тебя за такое хамство. Он ценит манеры почти так же сильно, как порядок. — Папа только делает вид, что строгий, — фыркнула Кэтрин, и против воли в её голосе проскользнула странная, почти защитная теплота. — А на самом деле он просто зануда. Заставляет меня правила учить, чтобы я не порезалась в темноте или не свалилась куда-нибудь. — Заставляет учить правила, чтобы ты не порезалась, — эхом повторила Колумбина, и её розовые глаза блеснули чем-то, похожим на узнавание. — Похоже на заботу. Иронично, не правда ли? — Не называй это словом «забота», — отрезала Кэтрин, чувствуя, как краснеют уши. — Это просто контроль. Инвентаризация. Чтобы их «еда» или «актив» не испортились раньше времени. Они просто берегут свою собственность. Колумбина медленно встала с хрустального камня. Её платье струилось, касаясь фиолетовой травы, но не приминало ни единой травинки, будто девушка была соткана из самого воздуха. — Ты веришь в то, во что хочешь верить, — сказала Колумбина, плавно делая шаг в сторону, словно танцуя под музыку, которую слышала она одна. — Это твоё право. Твой щит. Но спроси себя, моя маленькая надежда… если бы ты была просто едой, почему Шут вчера так бережно расчесывал твои волосы? Почему Билетёр подарил тебе ту брошь, которую хранил годами? Почему Арлекин, который терпеть не может чужих прикосновений и шарахается от теней, кружил тебя по шатру, как маленькую фарфоровую куклу? — Потому что я смешная! — Кэтрин еще сильнее скрестила руки на груди, почти впиваясь пальцами в локти. — Им скучно. Я для них, как говорящий попугай или дрессированная крыса. Развлечение, не более. — А почему Доктор, который десятилетиями не работает с детьми, вылечил тебя и... — Колумбина сделала паузу, хитро прищурившись, — ...дал тебе леденцы? Кэтрин замолчала. Её губы сжались в тонкую, побелевшую линию. В голове пронеслись образы: ворчание Доктора, холодные, но точные руки Шута, тяжелый взгляд Билетёра. — Потому что я редкий экземпляр, — выдавила она наконец, пытаясь вернуть себе привычный цинизм. — Альбинос. Едок тараканов. Со шрамом от вскрытия на пол-живота. Какой врач-маньяк устоит перед таким «экспонатом»? Ему просто интересно, как я до сих пор не сдохла. — Ты так и будешь отрицать очевидное? — спросила Колумбина с мягким, почти сочувственным смешком. — Я буду верить в очевидное! — вспылила Кэтрин, и её голос эхом отразился от хрустальных растений, заставив их тревожно зазвенеть. — А очевидное, это то, что люди добрыми не бывают! Никто не делает ничего просто так. У всех есть скрытые мотивы, двойное дно и острые зубы за улыбкой. У них исследовательский интерес и новая игрушка. У меня еда, чистая пижама и крыша над головой, которая не протекает. Это просто взаимовыгодное сотрудничество. Бизнес, ничего личного! Колумбина подошла ближе. На этот раз Кэтрин не отступила. Она лишь упрямо задрала подбородок, чтобы видеть лицо этой розовой галлюцинации, несмотря на разницу в росте. — Ты права, — сказала Колумбина, останавливаясь в шаге от неё и обдавая прохладой, как от раскрытого окна в весенний сад. — Никто не делает ничего просто так. У каждого поступка есть мотив. Но поверь мне, их мотив вовсе не «вкусная еда». За сотни лет они ели вещи куда более изысканные и редкие, чем маленькая девочка-альбинос. И никогда при этом не заботились. Не лечили. Не обнимали. А с тобой? да. — Потому что я ещё не выросла! — упрямо выкрикнула Кэтрин, топнув ногой по фиолетовой траве. — Маленькие дети вызывают инстинкт заботы у представителей почти всех видов животных! Это базовая биология, учебник за пятый класс! Я для них как щенок с перебитой лапой: противно, но бросить жалко! — Ты невыносима… — Колумбина тяжело вздохнула, и в этом вздохе чувствовалось поражение взрослого перед лицом запредельного детского упрямства. Её рука, вопреки всем предупреждениям Кэтрин, нагло легла той на макушку и коротко, почти по-хулигански, потрепала по волосам. Кэтрин уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать тираду о нарушении личного пространства и о том, куда Колумбина может засунуть свои розовые когти, но воздух вокруг вдруг сгустился, превращаясь в кисель. Хрустальные цветы замерли, рыбы в панике брызнули в стороны, а нежно-розовое небо начало стремительно затягиваться чернильными пятнами. — Кажется, наше время истекло, — вздохнула Колумбина. Её платье забилось на невидимом ветру, хотя трава под ногами оставалась неподвижной, как нарисованная. — Жаль. Мне было действительно интересно с тобой спорить. Давно меня так аргументированно не посылали к учебникам биологии. — А мне нет! — буркнула Кэтрин. Она почувствовала странную тяжесть, её начало клонить в сон... внутри сна. Это было максимально тупо. Голова снова отозвалась пульсирующей болью, которая разливалась от затылка к вискам. — Ты мне весь мозг вынесла своими загадками. У меня от тебя IQ падает. — Это ты себе мозг вынесла, — Колумбина улыбнулась, и в её розовых глазах на прощание мелькнуло что-то бесконечно грустное. — И не только себе. Просыпайся, маленькая надежда. Тебя зовут. Слышишь? — Никто меня не з... — начала было Кэтрин, но мир вокруг лопнул, как мыльный пузырь. Кэтрин не договорила. Розовое небо треснуло, как старая стена, и пропало.               

***

Кэтрин вынырнула из сна, как из глубокой теплой воды, резко, с неприятным ощущением, что её кто-то настойчиво трясёт за плечо. — М-м-м… — промычала она, натягивая одеяло до самого носа и пытаясь спрятаться от реальности. — Ещё пять минут. Винсент, я в школу не иду, у меня справка от здравого смысла… — Нет. Голос Шута прозвучал совсем рядом, прямо над ухом, сухой и безапелляционный. Кэтрин попыталась отвернуться к стенке, но мягкая, но удивительно настойчивая рука перехватила её за плечо и вернула в исходное положение. — Открой глаза. — Не хочу. Там свет и обязательства. — Я сказал открой. Живо. Кэтрин вздохнула с таким видом, будто её заставляют пересчитывать все песчинки в Сахаре в воскресенье утром, и нехотя разлепила веки. Сначала всё плыло: фиолетовые пятна, смутный свет лампы, какая-то гротескная тень на потолке. Потом картинка сфокусировалась, и она увидела Шута. Он сидел на краю кровати, нависая над ней. Его фиолетовые глаза в полумраке шатра казались двумя светящимися безднами. — Смотри на палец, — скомандовал он, поднося указательный палец почти к самому её носу. — У тебя их десять, — буркнула Кэтрин, косясь на руку. — Какой именно удостоен чести моего внимания? — Не умничай. У тебя сотрясение, а не приступ остроумия. Он медленно повёл пальцем влево, потом вправо, вверх, вниз. Кэтрин послушно следила за движением, чувствуя, как мир вокруг слегка подташнивает, но глаза двигались синхронно, без рывков. — Так. — Шут убрал руку и внезапно щёлкнул маленьким медицинским фонариком. — Ай! — Кэтрин зажмурилась, когда беспощадный луч ударил по сетчатке. — Мам, ты решил меня окончательно ослепить, чтобы я не видела твой ужасный грим? — Если я захочу тебя ослепить, ты поймёшь это по другим, куда более болезненным признакам, — спокойно ответил Шут, бесцеремонно приподнимая её веко и заглядывая в зрачок. — Зрачки реагируют симметрично. Голова болит? — Немного. Будто внутри поселился маленький гном с молотком. — Шкалу от одного до десяти? Где десять – это когда ты хочешь, чтобы я тебя пристрелил из милосердия. — Четыре, — соврала Кэтрин, стараясь не морщиться. Шут выключил фонарик и спрятал его в недрах своего фиолетового костюма. Его лицо осталось в тени, только глаза продолжали изучать её с каким-то странным выражением. Это не была злость или привычное раздражение. Это было что-то... оценивающее, как будто он проверял, не треснул ли ценный фарфор после падения. Кэтрин это не нравилось. Зачем ей эти сложности? Шут молчал несколько секунд, не сводя с неё немигающего взгляда. — Четыре, — повторил он, будто пробуя цифру на вкус. — Врёшь? — Ни капельки, — Кэтрин моргнула, чувствуя, как тупая боль в затылке начинает пульсировать в такт сердцу. — Ладно, пять. Но я терплю. Я профессиональный терпила, забыл? Шут коротко фыркнул, звук, похожий на смешок, встал с кровати и отошёл к столу, где стоял поднос с едой. Кэтрин проводила его взглядом и снова уронила голову на подушку. Подушка была невероятно мягкой, пахла какими-то сушеными травами и чистотой. Лежать здесь было... опасно хорошо. Совсем не так, как дома, где вместо подушки была свернутая старая куртка, пахнущая перегаром и пылью, а вместо одеяла – тонкий плед, который грел не лучше газетного листа. — На, — Шут бесцеремонно сунул ей в руки кружку, едва не расплескав содержимое на чистую пижаму. Кэтрин со стоном приподнялась на локтях, заглядывая внутрь. Молоко. Белое, густое, с характерной пенкой, которую она терпеть не могла, но сейчас та выглядела почти соблазнительно. — Молоко? — переспросила она с такой тоской в голосе, будто ей предложили выпить порцию помоев. — С мёдом. Настоящим, а не той химией, которой ты травилась в подворотнях. Пей. — А можно кофе? — с надеждой в голосе спросила Кэтрин. — Крепкий, черный, как душа Билетёра? Чтобы глаза окончательно открылись? — Нет. Кофе для тех, у кого есть лишние нервные клетки. У тебя их осталось ровно три, и те сейчас в коме. — Ну ма-а-ам... — заныла она, пытаясь включить режим «несчастного ребенка», который обычно не работал, но попробовать стоило. — Не мамкай! — отрезал Шут, хотя уголок его рта едва заметно дернулся. — Пей, и спать. Иначе я сам его в тебя залью через воронку. Кэтрин обреченно вздохнула и сделала первый глоток. Молоко оказалось удивительно вкусным, горячим, обволакивающим, с мягким цветочным привкусом мёда. Тепло мгновенно начало распространяться по телу, расслабляя затекшие мышцы и унимая дрожь в руках. Она пила медленно, маленькими глотками, чувствуя на себе пристальный взгляд. Шут стоял рядом, монументальный и неподвижный, скрестив руки на груди. Его фиолетовый костюм в полумраке казался почти черным. — Мам, — сказала она, отрываясь от кружки и слизывая молочные «усы». — А ты так и будешь стоять и смотреть, как я пью? Это, знаешь ли, немного жутковато. Создается ощущение, что я подопытный кролик, а ты ждешь, когда у меня вырастут вторые уши. — Я контролирую процесс, — фыркнул Шут, не меняя позы. — Чтобы ты не уснула лицом в кружку и не захлебнулась в трехстах миллилитрах лактозы. С твоим везением это вполне реальный сценарий. — Я так не делаю! Я лучший результат эволюции, между прочим! — Делаешь. Ты вообще много чего делаешь, чего не должна. Например, выживаешь там, где нормальные люди ломаются через неделю. Кэтрин хотела выдать какую-нибудь едкую колкость про «нормальных людей» и их стандарты, но внезапно поняла, что у неё просто нет сил. Молоко подействовало как мягкое снотворное. Спорить с Шутом сейчас было всё равно что бодаться с каменной стеной: бесполезно, утомительно и только голова сильнее разболится. Она допила всё до последней капли, с тихим стуком поставила кружку на тумбочку и с наслаждением откинулась на подушку. — Спокойной ночи, мам, — сонно пробормотала Кэтрин, окончательно зарываясь в одеяло и оставляя снаружи только кончик носа. — Угу, — коротко бросил Шут. Он кивнул своим мыслям и уже направился к выходу, его шаги были почти бесшумными на мягком ковре. И тут Кэтрин осенило. Это была та самая искра, шальная, дурацкая, абсолютно иррациональная. Та самая, что заставляла её в школе подкладывать кнопки учителям, которых она не боялась, или называть Билетёра «папой», просто чтобы посмотреть, как дрогнет лицо мамы. Ей вдруг стало невыносимо весело, а азарт вытеснил даже остатки головной боли. — Мам, — позвала она, выжимая из своего голоса максимум фальшивой жалобности. — Ма-а-ам... Шут замер у самого полога. Он не обернулся, но по тому, как замерли его плечи, Кэтрин поняла: он ждет подвоха. — Чего ещё? — голос его был сухим. — Ма-а-ам, — Кэтрин натянула одеяло до самых глаз, имитируя испуганного зверька. — Мне страшно. Тут тени... они шевелятся. — Не притворяйся, — отрезал Шут, всё так же не поворачиваясь. — Ты не боишься ничего, кроме пустого холодильника. — А вдруг мне приснится кошмар? — Кэтрин шмыгнула носом, добавив в голос немного дрожи. — Ну пожалуйста... Посиди со мной. Ну немножко. Как с маленькой. — Ты и так маленькая, — проворчал он. — Вот! — Кэтрин тут же приподнялась на локтях, её глаза азартно блеснули в полумраке. — Раз я маленькая, значит, мне полагается... ну, не знаю... сказка на ночь? Или песня? Мне никто никогда не читал сказок, мама. Шут медленно, очень медленно повернулся. Его фиолетовые глаза сузились, превратившись в две тонкие щели, в которых опасно мерцал свет. — Ты хочешь, чтобы я почитал тебе сказку. — Ну да? — Кэтрин кивнула, стараясь выглядеть максимально невинно, хотя внутри всё так и подпрыгивало от предвкушения. — Ты же моя мама. Мамы читают детям сказки. Это в контракте прописано, мелким шрифтом. — Я не читаю, — отрезал он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на... смущение? Нет, Шут и смущение были вещами несовместимыми. — А сегодня почитай! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Ну, один разочек. У меня же травма головы, мне нельзя волноваться, а сказки успокаивают... Шут стоял у выхода и смотрел на неё так, будто решал уравнение с пятью неизвестными, где итогом должно было стать его полное моральное падение. Кэтрин уже приготовилась к тому, что он сейчас просто выключит свет и уйдет, оставив её одну с её наглостью, но Шут вдруг резко развернулся. Его каблуки звонко щелкнули по полу, и он быстрым, почти нервным шагом направился к шкафу в углу шатра. — Чего ты... — начала Кэтрин, но осеклась. Шут распахнул дверцу шкафа, где обычно висели его запасные костюмы и хранились склянки с гримом. На верхней полке, аккуратно пристроенная между старыми, пожелтевшими сборниками каких-то оккультных трактатов, лежала книга. Детская. Она была вызывающе яркой на фоне фиолетового бархата: ярко-жёлтая обложка с оранжевым тигром и очень довольным зелёным крокодилом. Совершенно новая. Даже корешок не был заломлен. Кэтрин вытаращилась на неё, как на привидение. В её голове не укладывалось, как эта вещь могла оказаться в личном шкафу существа, которое ест людей. — Это... откуда? — прошептала она. — Ты её украл? — Не спрашивай, — буркнул Шут, и в его голосе снова прорезались привычные колючие нотки. Он подошёл к кровати, тяжело опустился на самый край, так, чтобы сидеть к ней спиной. Кэтрин видела его острые лопатки под тканью костюма и длинные фиолетовые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Бубенцы на его колпаке тихо, почти извиняющеся звякнули. — Слушай и не перебивай. — сказал он, раскрывая книгу. Его длинные пальцы с острыми когтями выглядели странно на фоне картинок с крокодилом. — Я и не перебиваю, — пискнула Кэтрин, натягивая одеяло до самого подбородка и превращаясь в один большой слух. Шут начал читать. Голос его изменился. Исчезла привычная насмешка, пропал скрипучий сарказм. Голос стал ровным, чуть хриплым и удивительно глубоким. Слова лились медленно, как густая патока, заполняя пространство шатра и вытесняя из него все страхи. — А почему тигр без полосок? — сонно, но дотошно спросила она на середине второй страницы, когда Шут описывал встречу героев у ручья. — Я сказал не перебивать. — в голосе Шута снова прорезалось привычное ворчание. — Но мне непонятно. Он же тигр. Это его базовая комплектация. У тигров полоски с рождения, это генетика. — Может, он их потерял, пока кувыркался в колючках! Или съел что-то не то, и они полиняли. Какая тебе разница? Слушай дальше, пока я не закрыл книгу и не ушел играть в карты с Арлекином. — Ты плохо объясняешь, — пробормотала Кэтрин, поуютнее устраиваясь под одеялом. — Я не объясняю, я читаю! — Шут резко обернулся через плечо, и его бубенцы возмущенно звякнули. — Ты хочешь сказку или критический разбор литературы? — Сказку… — нехотя сдалась Кэтрин, чувствуя, что если продолжит спорить, он действительно уйдет. — Тогда молчи и впитывай мудрость про лысого тигра. Он повернулся обратно к книге и продолжил. К удивлению Кэтрин, читал он с таким выражением, которого она от него никак не ожидала. Он менял интонации: голос становился тонким и слегка гнусавым, когда говорил крокодил, и низким, рокочущим, когда вступал медведь. Но когда дело доходило до реплик тигрёнка, Шут говорил своим обычным голосом, тем самым, которым он отчитывал её за неумытое лицо или съеденные без спроса сладости. Кэтрин подумала, что это неспроста: тигрёнок в книге был таким же ворчливым, колючим и вечно недовольным, как сам Шут. Она не заметила, как её веки окончательно отяжелели и закрылись. Не заметила, как дыхание стало глубоким и ровным, а пальцы, сжимавшие край одеяла, расслабились. Голос Шута стал для неё фоновым шумом, тихим, почти ласковым гулом, который отгонял ночных монстров лучше любых засовов на дверях.

***

Во второй раз Кэтрин проснулась от того, что в шатер пробивался бледный утренний свет. Настольные часы на столе Шута показывали ранний час, и стрелка мерно отсчитывала секунды в тишине. Сонно моргая, она сбросила теплое одеяло и первым же делом поискала глазами «маму», ожидая увидеть его ворчащим над какой-нибудь бумажкой. Шута не было. Кэтрин спрыгнула с кровати, и её босые ноги коснулись холодного пола. Пальцы мгновенно посинели от сквозняка, гуляющего по низу шатра, но она лишь поджала их, не обращая внимания на дискомфорт. — Мам? — позвала она тихо, почти шепотом. Тишина. Она потопталась на месте, бросая взгляды на шкаф, где вчера видела ту самую желтую книгу. Любопытство уже начало перевешивать осторожность, но не успела она сделать и шагу, как тяжелый полог у входа резко откинулся. Шут вошел первым, стремительно и шумно. Сразу за ним, словно тень, бесшумно скользнул Билетёр. — А вот и наша юная леди, — Билетёр замер у входа, сложив руки за спиной в своей излюбленной манере. Его высокая фигура в черном пальто казалась еще более внушительной в утреннем полумраке. — Уже выспалась? Или сотрясение требует добавки? — Ага, — Кэтрин замерла, подозрительно переводя взгляд с одного на другого. Что-то в их позах было... странное. Слишком синхронное, слишком торжественно-мрачное. — Чего это вы оба? Сговорились? — Можно сказать и так, — Шут подошёл к ней в два широких шага, бесцеремонно схватил за плечо и развернул лицом к свету, падающему из разреза купола. — Синяки бледнее. Мазь творит чудеса. — Я чувствую себя нормально! — Кэтрин попыталась вывернуться из его хватки, но Шут держал крепко, как тиски. — Пусти. — Не дёргайся, — осадил он её. — Билетёр, давай сюда. Пора приводить это недоразумение в человеческий вид. Билетёр шагнул вперёд, и только сейчас Кэтрин заметила у него в руках объемистый свёрток. Ткань была плотной, шуршащей и явно не дешевой. — Это что? — спросила она, и в животе у неё неприятно екнуло. — Одежда, — коротко ответил Билетёр, одним плавным движением разворачивая свёрток на столе Шута, прямо поверх каких-то чертежей и пустых кружек. Кэтрин заглянула и... замерла. На столе лежало платье, которое выглядело так, будто его сшили из лоскута ночного неба. Глубокий тёмно-синий бархат поглощал свет, а вышитые золотые звёзды и фиолетовые блики вспыхивали при каждом движении ткани. Длинные рукава, строгая высокая горловина и пышный подол до колен. Но самым безумным были колготки: одна нога была усыпана яркими жёлтыми звёздами на фиолетовом фоне, а вторая — чёткими фиолетовыми ромбами. Завершали ансамбль маленькие лакированные ботинки с тяжёлыми пряжками. — Это... вы серьёзно? — Кэтрин перевела взгляд с одежды на Билетёра, потом на Шута. — Вы хотите надеть это на меня? Я в этом буду выглядеть как... как сбежавшая декорация! — Одежда на порядок лучше той тряпки, в которой ты сюда приползла, — фыркнул Шут, скрестив руки на груди. — Твоё старое тряпьё пропиталось кровью, грязью и безысходностью. «Это уже чересчур…» — подумала Кэтрин, медленно отступая к выходу. В её мире новая одежда никогда не давалась просто так. За неё всегда приходилось платить , либо подчинением, либо чем-то похуже. — Не надену! Ни за что! — взвизгнула она, внезапно сорвавшись с места. — Верните мне мою одежду, она нормальная была! Подумаешь, немного в пыли! Я не ваша кукла! Она рванула к выходу босиком, надеясь проскочить под локтем Билетёра, но не добежала даже до полога. Её привычно и профессионально схватили за шкирку. Кэтрин заболтала ногами в воздухе, извиваясь как пойманный уж, и возмущенно закричала: — Пусти! Не буду! Я не хочу ваше дурацкое платье! Я в нём запутаюсь и упаду! — Не хочешь по-хорошему, наденем силой, — спокойно, почти буднично произнес Билетёр. В его голосе не было злости, только ледяная решимость, от которой у Кэтрин по спине пробежали мурашки. Он не шутил. — Шут, держи её. Она слишком юркая для своих травм. — С удовольствием, — оскалился Шут. Он перехватил Кэтрин, зажав обе её руки одной своей лапищей выше локтей и прижав её спиной к своему жесткому костюму. Кэтрин брыкалась, пыталась наступить ему на ноги, но против его силы она была абсолютно бессильна. — Это насилие! — завопила она на весь шатер, надеясь, что её услышит хотя бы Доктор или Арлекин. — Я буду жаловаться! У вас тут права человека нарушают! — Каких еще прав? — Билетёр уже разложил платье на кровати и теперь методично расправлял колготки, проверяя швы. — Ты беспризорный ребёнок. У тебя вообще нет прав. — Есть! По Конвенции ООН о правах ребенка! — выкрикнула Кэтрин, совершив очередную попытку вырваться. Билетёр замер. Он медленно выпрямился и посмотрел на неё поверх своей маски. — Ты читала Конвенцию ООН? — в голосе Билетёра послышался сухой, почти академический интерес. Кэтрин осеклась, запоздало сообразив, что для «грязной беспризорницы из канавы» она знает слишком много специфических терминов. Но отступать было поздно, и она лишь сильнее задрала подбородок, продолжая имитировать бурную деятельность ногами. — Отпустите! — она снова забилась, болтаясь в хватке Шута, как пойманная за шкирку лягушка. — Это похищение! Нарушение границ личности! Я закричу так, что у вас перепонки лопнут! — Кричи, — любезно посоветовал Шут, подходя ближе с тюбиком мази в руке. — Здесь из зрителей только дураки и монстры. Они не умеют жаловаться в полицию, они умеют только аплодировать или жрать тех, кто слишком громко орет. — Я буду брыкаться! Я вам всё тут разнесу! — У тебя ноги по колено синие, ты даже пнуть нормально не сможешь, кости рассыпаются, — Шут бесцеремонно подтащил её к стулу. — Сядь. — Не сяду! Это акт гражданского неповиновения! Билетёр, не тратя слов на споры, просто взял её под мышки и аккуратно, но весомо опустил на стул. Кэтрин тут же попыталась спрыгнуть, как напружиненная, но тяжелая ладонь Шута мгновенно легла ей на плечо, пригвоздив к месту. — Сидеть, — рявкнул он так, что у Кэтрин на мгновение заложило уши. — Крем наносить будем. Если будешь дёргаться, я случайно нажму сильнее и сделаю больно. Очень больно. Поняла? — Ты и так делаешь больно! — возмущённо выкрикнула она, чувствуя, как от обиды и бессилия щиплет в носу. — Это только начало, — философски заметил Шут. Кэтрин возмущённо засопела, раздувая ноздри, но всё же замерла. Шут выдавил на пальцы порцию холодной, резко пахнущей горькими травами мази и начал втирать её в её кожу. Сначала он закатал рукава её пижамы, обрабатывая багровые пятна на предплечьях, затем перешел к плечам и шее. Он работал уверенно и быстро. В его движениях не было ни капли той вечерней нежности, когда он расчесывал ей волосы. Сейчас это была сухая механика: так ветеринар обрабатывает раны вредной бродячей кошке, профессионально, сосредоточенно и с полным игнорированием её шипения. — Лицо отверни, — скомандовал Шут, набирая новую порцию крема. Его пальцы были холодными, как лед, но мазь начинала странно греть кожу. — Зачем? — насторожилась Кэтрин, пытаясь разглядеть, что там в тюбике. — Хочешь мне рот заклеить, чтобы я не цитировала международное право? — Чтобы крем не попал в твои бесстыжие глаза. Отверни, я сказал. Кэтрин отвернулась, чувствуя, как холодные пальцы Шута касаются её щеки. Мазь была ледяной, и в месте контакта кожу начало покалывать, словно тысячей крошечных иголок. Она невольно зашипела, но продолжала сидеть неподвижно, вцепившись пальцами в сиденье стула. — Синяк на лице спадет через дня четыре, если не будешь им биться о косяки, — констатировал Шут, заканчивая с лицом и отстраняясь. — Теперь спину и живот. Снимай верх. Кэтрин замерла. Её щеки, обычно бледные, как больничная простыня, мгновенно вспыхнули густым, лихорадочным румянцем. Она резко прижала руки к груди, сминая ткань пижамы. — Нет! — выпалила она, пятясь вместе со стулом. — Спину и живот я сама. Дайте мне тюбик, я справлюсь. — Вчера перед Доктором ты разделась без лишних разговоров, — заметил Шут, и в его голосе проскользнула та самая ядовитая, насмешливая нотка, которая всегда выводила её из себя. — А перед нами вдруг застеснялась? Какая внезапная скромность для девчонки, которая спит в чужих шатрах. — Перед Доктором было медицинское обследование! — возмутилась Кэтрин, сжимая ткань так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Это профессиональный процесс! А это просто... измазывание кремом! Разные вещи! Совершенно! — Медицинское обследование, — повторил Шут, и его фиолетовые глаза насмешливо блеснули в полумраке. — Ты сидела в кресле, болтала ногами и рассматривала инструменты, пока он тебя осматривал. А теперь ведешь себя так, будто я предлагаю тебе прыгнуть в клетку к тигру. — Я не стесняюсь! — Кэтрин покраснела еще сильнее, став похожей на переспелый помидор. — Я... я просто не хочу, чтобы вы меня трогали! Вы холодные! И вообще, это личное пространство! — Вчера тебя трогал Доктор, — напомнил Билетёр, не оборачиваясь. Он стоял у стола, методично расправляя складки на звездном платье. — Весьма обширно и долго. Ты не возражала. — Доктор это другое! — выкрикнула Кэтрин, чувствуя, как заходит в тупик. — Чем именно? — Шут сложил руки на груди, ожидая ответа. Его колпак качнулся, и бубенцы издали короткий, издевательский «дзинь». Кэтрин открыла рот, чтобы выдать очередную тираду про права, но тут же закрыла его. Она не могла признаться им, и самой себе, что Доктор вызывал у неё странное, тупое доверие, потому что напоминал Брока. А Брок, при всей своей грубости, был единственной константой в её прошлой жизни. Шут и Билетёр же были непредсказуемыми стихиями. — Ладно! — буркнула она, надуваясь и глядя в пол. Шут хмыкнул, но, к удивлению Кэтрин, продолжать издевки не стал. Он молча подошел к кровати и коротко кивнул Билетёру. Тот, проявив неожиданную для его мрачного образа тактичность, отошел к самому дальнему столу и повернулся спиной, делая вид, что крайне заинтересован текстурой колготок. — Снимай пижаму, — скомандовал Шут, присаживаясь на край кровати и подвигая к себе тюбик. — И не смотри на меня так, будто я собираюсь тебя съесть прямо сейчас. «Ты и так меня съешь», — недовольно подумала Кэтрин, неохотно задирая ткань и оголяя живот и бока. «Когда-нибудь. Когда я нагуляю достаточно жирка для твоего изысканного меню». Шут выдавил мазь на пальцы и начал втирать её в багровые пятна на рёбрах. Он работал холодно, методично, не глядя ей в лицо, но Кэтрин кожей чувствовала его тяжелый, изучающий взгляд. Она смотрела в сторону с усталой иронией, зная, что её тело — это не просто кожа и кости, а целая коллекция уродливых «сувениров». Самое странное было то, что многие шрамы из её взрослой жизни необъяснимым образом перекочевали на это семилетнее тело, словно судьба хотела убедиться, что она ничего не забудет. Огромный шрам от вскрытия, тянущийся через весь торс, был самым заметным, но далеко не единственным. Кожа была усыпана следами ожогов — от кипятка до аккуратных круглых меток от сигарет. «Отец постарался по пьяни», — промелькнуло в голове. Были и тонкие белые полосы ножевых ранений от Винсента, у которого был весьма оригинальный способ здороваться и выражать недовольство. Но самым гнусным был шрам на левом боку. Слово «ПРОСТИТУТКА», вырезанное кривыми, дрожащими буквами. Кэтрин невольно поморщилась и задержала дыхание, когда пальцы Шута коснулись этой неровной поверхности. Пальцы Шута внезапно замерли. Холодная мазь больше не распределялась по коже, она просто застыла липким пятном там, где буквы пересекали ребра. Шут молчал. Билетёр, стоявший спиной у стола, казалось, даже перестал дышать. В шатре стало так тихо, что было слышно, как бьется сердце Кэтрин — быстро и неритмично. — Это что? — голос Шута прозвучал пугающе ровно. В нём не было привычной издевки или ворчания. Это был голос существа, которое только что увидело нечто, нарушающее его личное представление о порядке вещей. — Шрам, — ответила она, упорно глядя в фиолетовую складку шатра. — Видно же. Глаза-то у тебя на месте. — Я вижу, что это шрам, — его пальцы чуть сильнее надавили на кожу. Не больно, но так, что она не могла пошевелиться. — Вопрос был не в этом. — А в чём? — она попыталась вернуть голосу дерзость, но тот предательски дрогнул. — Кто. Кэтрин пожала плечами, стараясь, чтобы жест выглядел беззаботным, хотя внутри всё скрутило узлом. — Не помню. Давно было. Мало ли идиотов в подворотнях? — Это слово, — Шут медленно, почти невесомо провел кончиком когтя по буквам, въевшимся в её плоть. — Кто. Тебе. Это. Сделал. — Не помню! — повторила Кэтрин, чувствуя, как к горлу подкатывает жгучая злость. Злость на то, что её заставляют вспоминать, на то, что этот монстр сейчас проявляет какую-то неуместную форму сочувствия или гнева. — Я маленькая была. Пять лет. Или шесть. Какая разница? — Отец? — коротко спросил Шут. Его голос был сухим, как треск ломающейся кости. — Нет. — Кто? — Не помню. — Врёшь. — Ну и что? — Кэтрин резко дёрнула плечом, сбрасывая его руку. — Какая разница? Не лезьте в это. Вам-то что? Лишняя дырка на товаре портит аппетит? — Ты ребёнок, — просто сказал Шут, и в этой короткой фразе было столько странного, неуместного веса, что Кэтрин на секунду стало трудно дышать. — И что? Я не хочу об этом говорить, ясно? — грубо отрезала она, чувствуя, как внутри закипает защитная ярость. — Домазывай, что там осталось, и закончим с этим. Шут тяжело вздохнул, закинув голову вверх, к куполу шатра, будто искал там терпения или ответов. Бубенцы на его колпаке отозвались глухим, печальным звоном. — Спина, — напомнил он, и на этот раз его голос не терпел возражений. — Давай, поворачивайся. Живо. Кэтрин замерла. Она смотрела в стену, мимо Билетёра, который продолжал изучать текстуру колготок с таким видом, будто от этого зависела судьба мироздания. Спина была её личным адом. Если живот был «дневником» её унижений, то спина была настоящей картой звёздного неба, где вместо созвездий сияли шрамы. Следы от сигаретных ожогов, тонкие полосы от ногтей, неровные пятна от кислоты и тока. И один длинный, уродливый рубец вдоль всего позвоночника — память об «операции» Брока, которую он провел в её прошлой жизни, пытаясь вытащить из неё то, что ей не принадлежало. — Я сама, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, но он всё равно дал петуха на последнем слоге. — Ты не дотянешься и до половины, — отрезал Шут. — Дотянусь! Я гибкая! — Спина не грудь, — фыркнул он, снова возвращаясь к своему привычному язвительному тону. — Хватит ломаться. Не стесняйся. — Это не стеснение! Это... я просто не хочу, чтобы вы это видели! — Мы уже видели достаточно, — Билетёр обернулся через плечо, его высокая фигура заслонила часть света. — Юная леди, ваше тело – это просто тело. В нём нет ничего постыдного, кроме того, что с ним сделали другие. Для нас это просто холст. — Для вас, может, и нет! А для меня есть! — Кэтрин упрямо сжала кулаки. Она не стыдилась шрамов как таковых, она боялась той реакции, которую они вызывали у этих монстров. Эта их «забота», этот холодный гнев... это было опаснее, чем их голод. Это заставляло её чувствовать себя уязвимой. — Тогда представь, что мы врачи, — предложил Шут, выжидающе глядя на неё. — Доктор вчера всё уже посмотрел и не ослеп. Мы чем хуже? У нас тоже есть дипломы... выданные в аду, но всё же. — Доктор – это Доктор! А вы – это вы! Шут вздохнул с явным раздражением, которое уже переходило в рычание. Не дожидаясь согласия, он схватил её за плечи и одним резким, но точным движением развернул к себе спиной. Кэтрин зажмурилась, уставившись в темноту своих век, с задетым достоинством и сжатыми в тонкую линию губами. Она сидела, вцепившись руками в колени так, что ногти впивались в кожу, и начала считать про себя. Один, два, три... десять... сорок... Потом до ста. Не помогло. Шут молчал. Его пальцы, только что уверенно и почти грубо втиравшие мазь в рёбра, замерли, едва коснувшись первого позвонка. Кэтрин почувствовала, как воздух в шатре внезапно стал густым и наэлектризованным. Дыхание Шута за её спиной переменилось, стало глубоким, тяжелым, с каким-то утробным присвистом. — Откуда? — голос Шута не был вопросом. Это было требование, от которого по коже поползли ледяные мурашки. — Ничего особенного, — Кэтрин дёрнула плечом, пытаясь отодвинуться, но Шут мертвой хваткой вцепился в её предплечье. — Давай быстрее, я замёрзла. И вообще, это неэстетично, не смотри. — Кто? — Никто. Я сама. Случайно вышло. — Ты сама выжгла и изрезала себе спину? — в голосе Шута прорезалась опасная, вибрирующая нота. — Ты сама нанесла себе химические ожоги и оставила след от скальпеля вдоль всего хребта? — Да! — выкрикнула она, теряя самообладание. — Я была очень одаренным и очень депрессивным ребенком! — Чертёнок, не ври мне, — Шут наклонился к самому её уху, и его бубенцы звякнули почти угрожающе. — Кто это сделал? — Не помню! — она упрямо сжала зубы, глядя в одну точку на стене. — Мне было пять, я была любопытная. Засунула пальцы в розетку, упала на батарею, облилась кипятком. Вариантов много, выбирай любой, какой тебе больше нравится для твоей коллекции ужасов! — Это не ожоги от кипятка, — тихо сказал Билетёр. Его голос был жёстким, как удар хлыста. Он больше не делал вид, что занят колготками. Он стоял прямо перед ней, и его пустые глазницы маски, казалось, сканировали её насквозь. — А от чего? — буркнула Кэтрин, чувствуя, как её напускная уверенность трещит по швам. — От кислоты. Концентрированной. И от электрических клемм, — Билетёр сделал шаг вперед. — Я видел такие следы. Но не на детях. Кэтрин дёрнулась, будто от пощёчины. Её секрет, её позорная карта боли, которую она так тщательно скрывала даже от самой себя, была прочитана этими монстрами за считанные секунды. — Откуда вы знаете? — прошептала она. — Неважно. Вопрос в другом: откуда они у тебя? — Билетёр навис над ней черной тенью. — Неважно, пап, — передразнила Кэтрин, пытаясь вернуть себе маску цинизма, но голос предательски сорвался. — Хватит. Я уже всё объяснила Доктору. Он записал это в свою книжечку, идите и почитайте. — Доктор осмотрел только то, что видел сверху, когда ты сидела, — Шут наконец отпустил её руку и отошел на пару шагов, вытирая пальцы о фиолетовый платок. Его лицо было бледнее обычного. — Спину он не проверял. А надо было. — Он врач! Он не имеет права без согласия! Это... это врачебная этика! — Ещё как имеет, когда речь идёт о жизни и здоровье несовершеннолетней, — Билетёр аккуратно положил колготки на край стола и полностью развернулся к ней. — Так что, юная леди, у тебя есть два варианта. Либо мы сейчас молча одеваемся, ты ешь свой завтрак и ведешь себя прилично. Либо я сейчас вызываю Доктора, и он проводит полный осмотр. С фиксацией каждого шрама. Выбирай. Кэтрин взглянула на него исподлобья. В глазах стояли слёзы злости, предательские, горячие, жгучие. Она ненавидела себя за эту слабость, ненавидела их за то, что они заставили её это чувствовать. Она была взрослой женщиной в теле ребенка, она видела смерть, она сама была смертью! Но сейчас, под их взглядами, она чувствовала себя именно тем, кем они её называли, маленькой, сломанной девочкой. — Вы оба тираны.. — прошептала она, и её голос дрогнул от смеси ярости и бессилия. — Знаем, — коротко кивнул Шут, даже не обернувшись. — Это в описании нашей вакансии было первым пунктом. Кэтрин с нескрываемой ненавистью посмотрела на платье, разложенное на кровати. Тёмно-синий бархат со звёздами теперь казался ей не нарядом, а какой-то изысканной формой тюремной робы. — Я не буду это надевать. — сказала она тоном, который, как ей казалось, не терпел возражений. — Будешь. — ответил Билетёр тоном, которому возражать было не только бесполезно, но и опасно для душевного равновесия. — Не буду! — Юная леди, — Билетёр медленно поправил свои безупречные манжеты, — у вас есть три секунды, чтобы начать одеваться самостоятельно. Раз. Два... Кэтрин живо представила, как огромный, холодный Билетёр своими длинными пальцами начинает натягивать на неё колготки в ромбик, и её передёрнуло от макушки до пяток. Это было бы окончательным крушением её достоинства. — Шантажисты! — буркнула она, хватая платье и прижимая его к себе. — Отвернитесь оба! Немедленно! — Спиной к тебе? — уточнил Шут, и Кэтрин готова была поклясться, что слышит в его голосе широкую ухмылку. — Да! — рявкнула она. Только когда эти двое синхронно, словно по команде, отвернулись к выходу, Кэтрин позволила себе глубоко вздохнуть и проглотить застрявший в горле комок раздражения. Угроза того, что эти два монстра будут её ещё и одевать, перевешивала любое упрямство. Хватило того, что они её раздели, разглядели каждый шрам и измазали пахучей дрянью. Она начала с колготок. Это оказалось тем ещё квестом: плотная ткань неохотно натягивалась на липкую от мази кожу. Кэтрин кряхтела, сопела и шепотом осыпала обоих такими отборными ругательствами, от которых покраснел бы даже самый прожжённый портовый грузчик. Билетёр стоял неподвижно, как скала, делая вид, что внезапно оглох, а Шут лишь изредка постукивал каблуком по полу, показывая, что время идёт. Платье наделось на удивление легко. Кэтрин просунула руки в узкие рукава, и тяжелый бархат скользнул по телу, прохладный и мягкий, словно ночное облако. Она поправила подол, который мягко коснулся коленей, и застегнула воротник-стойку. Ткань скрыла всё: и шрам на боку, и изувеченную спину, и синяки на ключицах. Кэтрин замерла, чувствуя себя дорогой антикварной куклой, которую только что достали из коробки для участия в каком-то жутком ритуале. — Готово, — буркнула она, упорно глядя в пол, чтобы не видеть их лиц. — Можете поворачиваться. Но предупреждаю, если кто-то из вас хотя бы хмыкнет или засмеётся — я укушу. Обоих. И мне плевать, что вы там из себя представляете. — У тебя зубки маленькие, чертёнок, — заметил Шут, поворачиваясь первым. Бубенцы на его колпаке звякнули как-то особенно мягко. Он замолчал. Его взгляд, обычно мечущийся и насмешливый, замер на Кэтрин. Он медленно обошел её по кругу, словно оценивая работу скульптора. Затем он перевёл взгляд на Билетёра, который тоже повернулся и теперь разглядывал девочку с головы до ног, как самый ценный экспонат в своей коллекции. — Годится, — вынес вердикт Шут. Голос его стал непривычно серьезным. — Воротник высокий, синяков не видно. Рукава длинные. Цвет нормальный. — Ты фиолетовый, — добавил Билетёр с оттенком странного, почти отеческого удовлетворения в голосе. — А платье глубокого синего цвета с элементами фиолетового. Они не конфликтуют. Визуальный ряд соблюден. Кэтрин подняла голову, глядя на них с нескрываемым изумлением. Гнев на мгновение отступил, вытесненный полным абсурдом происходящего. — Это вы мне... цвет подбирали? — она не знала, плакать ей, смеяться или начать биться головой о стену. — Да. — ответили они одновременно, абсолютно синхронно и без тени иронии. — Вы... вы оба абсолютно, безнадежно ненормальные. — выдохнула Кэтрин, качая головой. Она ожидала, что обувь будет такой же пыточной, как и всё в этом месте, но ботинки с пряжками и дурацкими бантиками оказались на удивление удобными. Они не жали, не натирали, а подошва мягко пружинила, словно приглашая не к ходьбе, а к прыжку. Кэтрин сделала несколько пробных шагов по затоптанному ковру шатра, привыкая к новым ощущениям. Бархат платья шуршал при каждом движении, колготки непривычно облегали ноги, а волосы тяжелыми прядями падали на плечи. — Ну что, — сказала она, останавливаясь перед ними и вызывающе подбоченясь. — Насмотрелись? Довольны своим косплеем на нормальную жизнь? Могу я теперь пойти и переодеться обратно в свою одежду? — Нет. — ответили они хором, даже не переглянувшись. — Вы издеваетесь?! Я не хочу так ходить! Я в этом выгляжу как... как десерт на тарелке! — Тебя и не спрашивают, — Билетёр подошёл к ней вплотную. Его холодные пальцы коснулись её шеи, поправляя высокий воротник. Он пристегнул к нему две броши, свою в виде капли, и Шута в виде ромба, а затем резким движением одёрнул подол платья. — Теперь завтрак. — Эй! Не переводите тему! — взвизгнула Кэтрин, пытаясь увернуться от его рук. — Почему я не могу надеть свою одежду?! Она была... она была моей! Единственной вещью, которая не пахнет этим вашим чёртовым цирком! Оба монстра проявили чудеса выдержки и такта, синхронно сделав вид, что она просто издает невнятный шум. Билетёр развернулся к выходу, поправляя свои безупречные перчатки, а Шут, не тратя времени на лишние уговоры, просто схватил её за шкирку, как нашкодившего котенка. — Мам, ну сколько можно! — Кэтрин взвизгнула, когда её ноги внезапно потеряли опору, а мир качнулся. — Я сама умею ходить! У меня ноги есть! Вон они, в новых ботинках, видишь?! И вообще, почему вы проигнорировали мой вопрос?! Шут, не обращая внимания на её протесты, нёс её под мышкой, как какой-то ценный, но крайне шумный свёрток. Он шагал размашисто, и бубенцы на его костюме весело перезванивались в такт ходьбе, создавая дикий контраст с яростными воплями Кэтрин. — Эй! Не игнорируй меня! — Кэтрин начала брыкаться, стараясь попасть ботинком ему по бедру, но Шут лишь ловко уворачивался, продолжая путь через территорию цирка. — Хватит кричать. Мешаешь другим работать. — бросил он через плечо, перехватывая её поудобнее и прижимая к боку так крепко, что она едва могла пошевелить ногами. — Кому я мешаю?! — Кэтрин ткнула пальцем в сторону группы «дураков» в розовых нарядах, которые меланхолично таскали тяжелые ящики. — Эти дураки в розовом нихера не реагируют! Им кристально похер! Им хоть на голову нагадь, они не заметят! — Не выражайся, — лениво отозвался Шут. — Тебе не идёт. В этом платье ты должна изрыгать фиалки и цитаты из классиков, а не портовую брань. — Хочу и выражаюсь! Ты мне не мать! — пискнула Кэтрин, окончательно выходя из себя от собственного бессилия. Шут внезапно остановился. Он не опустил её на землю, но замер, и Кэтрин почувствовала, как под бархатом его костюма напряглись мышцы. — О? Так я уже не «мамочка»? — Шут произнес это с такой притворной, преувеличенной обидой, что в воздухе почти физически запахло грозой. Он слегка наклонил голову, и его грим в утреннем свете показался особенно зловещим. — Как быстро растут чужие дети. Только вчера я читал тебе сказки, а сегодня уже «не мать». Какая черная неблагодарность. — Мама, но… Это… — Кэтрин осеклась. Она посмотрела на его застывшую маску, на Билетёра, который шел чуть впереди и даже не обернулся, словно эта сцена была частью повседневной рутины. Она поняла, что спорить с логикой безумцев всё равно, что пытаться вычерпать море ложкой. — Вот и умница, — удовлетворенно кивнул Шут, даже не думая опускать её на землю. Он продолжал нести её под мышкой, словно она была частью его реквизита. — Но это не значит, что я согласна с этим платьем! — добавила она, продолжая болтать ногами в воздухе. — Это насилие над личностью! — Твоё согласие – это опция, которую мы забыли установить при твоем поступлении в Цирк, — отрезал Шут. — Вот это и есть настоящая тирания! — фыркнула Кэтрин, сложив руки на груди. Билетёр шёл следом, сохраняя безупречную осанку. Его руки были сцеплены за спиной, и он старательно делал вид, что не имеет никакого отношения к этому балагану. Но Кэтрин готова была поклясться: в прорезях его маски плясали смешинки. Она уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать очередную тираду о правах человека, но тут из-за угла фургона вынырнул Арлекин. В одной руке он сжимал бумажный стаканчик с кофе, в другой наполовину съеденный бутерброд. Увидев Кэтрин в её новом обличье, он замер на месте, едва не выронив завтрак. Его глаза округлились, а затем он медленно прищурился, переводя взгляд с синего бархата на лакированные ботинки. — Это... — Арлекин посмотрел на Шута. — Шут. Ты её... нарядил? Серьезно? Ты решил сменить уличную шпану на фарфоровую куклу? — Мы, — поправил Шут, гордо выпятив грудь. — Билетёр тоже приложил руку. Это коллективное творчество. Арлекин присвистнул, издав долгий, вибрирующий звук. Он подошел ближе и начал обходить Кэтрин по кругу, словно лошадь на ярмарке. Кэтрин стояла, закипая от ярости, её кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Дядя Арлекин, — процедила она сквозь зубы, — если вы сейчас скажете хоть еще одно слово про куклу, я вас укушу. И даже не смейте говорить, что у меня маленькие зубки. Я целюсь в артерии. — А я и не собирался, — Арлекин невозмутимо откусил кусок бутерброда, жуя с видом великого критика. — Ты похожа на упавшую звездочку, которую похитили злые демоны и зачем-то отмыли. Но фасон хороший. Цвет подчеркивает глубину твоих... хм, глаз. Кто выбирал? — Я. — самодовольно произнёс Билетёр, поправляя невидимую пылинку на плече Кэтрин. — Изверги, — пробурчала она, отворачиваясь. — Стилисты из преисподней. — Конечно, звездочка, — рассмеялся Арлекин, салютуя ей стаканчиком кофе. Он скрылся за поворотом, а Шут наконец внес Кэтрин в серый шатёр, который служил столовой. Внутри было прохладно и пахло удивительно уютно, домашней едой, а не цирковой пылью. На столе, накрытом чистой скатертью, уже ждал завтрак. Шут поставил Кэтрин на стул, тот самый, проклятый высокий стул, на котором она чувствовала себя как на троне для лилипутов. Ноги в новых ботинках беспомощно болтались, не доставая до пола, и это бесило её едва ли не больше, чем само платье. — Почему вы проигнорировали мой вопрос?! — снова возмутилась она, вцепившись в край стола, чтобы сохранить равновесие. — Я спросила про мою одежду! Где она? Верните её немедленно! — Утилизирована. — коротко бросил Билетёр. Он сел напротив неё, идеально прямой, и начал неспешно помешивать свой кофе, создавая едва слышный звон ложечки о фарфор. — Что значит «утилизирована»?! — Кэтрин почувствовала, как внутри всё похолодело. — Сожжена, — уточнил Шут, пододвигая к ней тарелку с омлетом. В его голосе не было ни капли раскаяния. — Ешь. — Вы сожгли мою одежду?! — Кэтрин вскочила на стуле, едва не перевернув его вместе с собой. — Успокойся уже, — Шут среагировал молниеносно, вставив в ее рот ложку с омлетом.

***

— Ты серьёзно будешь сидеть и дуться? — устало спросил Шут, откладывая в сторону какой-то потрёпанный оккультный трактат. Кэтрин, распластавшись на ковре среди разбросанных карандашей и клочков бумаги, ответила лишь красноречивым сопением. Она демонстративно перекатилась подальше от его кресла, едва не запутавшись в подоле своего нового бархатного платья. Прямо сейчас она была занята делом государственной важности: со всей злобой, на которую было способно её маленькое тело, она рисовала Шута. На бумаге он выходил в виде злобной горбатой ведьмы с огромной грудью, бородавками и ужасными морщинами. Было ли это мелочно? Разумеется. Но они сожгли её одежду! Последнюю ниточку, связывавшую её с той, другой Кэтрин, которая не была «звёздочкой» или «кормом». — Значит, будешь. — вздохнул Шут, скрещивая руки на груди и наблюдая за её художествами. — Не разговаривай со мной. — буркнула Кэтрин, не отрываясь от вырисовывания особенно мерзкой бородавки на носу «ведьмы-Шута». — Почему? — Потому что ты предатель. И папа предатель. Вы оба предатели, тираны и... и... варвары! — Мы сожгли твою одежду, а не тебя, — резонно напомнил Шут, качнув ногой. — И она была грязная, воняла и была тебе велика на три размера. Ты в ней выглядела как мешок с картошкой, который забыли на складе. — Она была удобная! И чистая! — Кэтрин приподнялась на локтях, сверкая глазами. — Я в ней всего день проходила! — Ты в ней спала на улице, в заброшке, потом в ней же пришла в цирк, потом её пропитала вонючая мазь Доктора, — Шут начал методично загибать длинные пальцы. — Ты её даже не стирала. — Я собиралась! — Когда? — Шут иронично приподнял бровь. — В следующем году? Или когда она сама бы от тебя уползла в сторону прачечной? Кэтрин обиженно засопела и снова уткнулась носом в пол. Бархат шуршал, колготки противно скользили по ковру, а волосы лезли в глаза. Она понимала, что её ярость лишь способ не признавать очевидное: в этом платье она действительно чувствовала себя... защищённой. Но признать это значило проиграть в их странной игре в «заботливых родителей». — Вставай с пола, — скомандовал Шут. — Он холодный. — А мне хорошо! Мне нравится холод! Я, может, морж! — Ты чихнёшь. — Не чихну! И тут же, словно по заказу мироздания, она чихнула. Громко, звонко, так, что эхо заметалось под куполом шатра. Шут молча, с выражением бесконечного превосходства на лице, протянул ей белоснежный платок. Кэтрин выхватила его, громко высморкалась, а затем, чтобы окончательно закрепить за собой статус бунтарки, демонстративно вытерла нос рукавом дорогого синего платья. — Вот. Теперь платье испорчено. Можете и его сжечь. — мстительно заявила Кэтрин, указывая на пятно от соплей на бархатном рукаве. — Не дождёшься, — фыркнул Шут, даже не взглянув на «урон». — Оно прекрасно отстирывается. А твоя старая кофта — нет, она бы просто растворилась в воде вместе с грязью. И вообще, хватит ныть. — Я не ною, я выражаю недовольство! — Кэтрин села на пол, обхватив колени руками и превратившись в маленький колючий комок синего бархата. — Есть большая разница! — И какая же? — Шут с интересом склонил голову набок, бубенцы лениво звякнули. — Нытьё – это когда жалуются без причины. А у меня причина размером с Эверест! Вы сожгли мою одежду! Без спроса! В приличном обществе это называется воровством и преднамеренным уничтожением личного имущества! — Личного имущества? — Шут картинно приложил руку к груди. — Ты про те обноски, которые тебе отдали сердобольные соседи из жалости? Которые были тебе велики настолько, что в одном рукаве могла перезимовать семья енотов? — Мешковатость – это стиль! Оверсайз! Тебе не понять, ты застрял в средневековой моде на трико! — Это были дыры на коленях и пятна неизвестного происхождения, которые уже начали развивать собственную цивилизацию. — парировал Шут. Кэтрин открыла рот, чтобы выдать особенно едкое возражение, но в этот момент полог шатра мягко откинулся. Вошёл Билетёр. Он двигался бесшумно, неся поднос с тремя чашками. Аромат крепкого кофе смешался с запахом теплого молока и меда. Он поставил поднос на стол и занял своё кресло с таким видом, будто заступал на пост охраны государственного значения. — Я слышал крики, — спокойно констатировал он, глядя на Кэтрин поверх чашки. — Юная леди, вы всё ещё изволите пребывать в дурном расположении духа? — Она недовольна, что мы отправили в печь её коллекцию тряпок. — пояснил Шут, с наслаждением втягивая аромат кофе. — Это были не тряпки! — взвизгнула Кэтрин, чувствуя, как её снова накрывает волна бессильной ярости. — Они были непригодны для носки существом, претендующим на разум, — поправил Билетёр, делая аккуратный глоток. — Посмотрите на себя в зеркало, юная леди. В этом платье вы выглядите... подобающе. — Подобающе для кого? Для вашей коллекции уродов? — Для человека. — веско произнес Билетёр. — А я, по-вашему, не человеком была в своей одежде?! — Кэтрин вскочила на ноги, едва не запутавшись в длинном подоле. — Что, человечность теперь измеряется стоимостью ткани? — Ты была похожа на огородное пугало, которое пережило ядерный взрыв и решило, что это новый писк моды. — равнодушно бросил Шут, отхлебывая из своей кружки. — Это был стиль «гранж»! — возмутилась Кэтрин, размахивая руками. — Очень модно! В Париже такие показы проходят, там люди огромные деньги платят, чтобы выглядеть так, будто они только что вылезли из мусорного бака! — В Париже? — Билетёр медленно приподнял бровь, и в этом жесте было столько аристократического сомнения, что Кэтрин на секунду запнулась. — Вы изволили бывать в Париже, юная леди? — Ну... нет, — замялась она, сбавляя тон. — Но я видела по телевизору! Там все ходят в рваных джинсах и мятой одежде. Это называется «эстетика бедности», ясно вам? — У тебя была не «эстетика бедности», — отрезал Шут, и его голос вдруг стал холодным и серьезным. — У тебя была обычная, грязная, беспросветная нищета. И не нужно её романтизировать. В этом цирке достаточно уродства, чертенок. Не добавляй к нему ещё и это. Кэтрин надулась, чувствуя, как аргументы заканчиваются, а обида – нет. Она снова плюхнулась на пол, демонстративно отвернувшись от них обоих и сложив руки на груди. — Я с вами не разговариваю. — отрезала Кэтрин, уставившись в стену с таким видом, будто там был написан документ её личных свобод. — Сказала девочка, которая только что выдала пламенную тираду про Париж и гранж. — сухо заметил Билетёр, не отрываясь от своего кофе. — Это была не тирада, это было официальное заявление! — Кэтрин на секунду забыла о своём обете молчания, но тут же снова плотно сжала губы. — Заявление принято к сведению и подшито в дело, — кивнул Шут, забавляясь. — А теперь прекращай изображать коврик и иди пей молоко. — Не хочу! Оно наверняка отравлено вашим высокомерием! — Оно с мёдом. Горным. И пенкой, которую ты так любишь сдувать. Кэтрин замерла. Внутренняя борьба между гордостью и любовью к сладкому длилась ровно три секунды. — ...Хочу. — сдалась она. Принципы вещь хорошая, но молоко с мёдом в «Фиолетовом шатре» было единственной вещью, которая возвращала ей чувство реальности. Она поднялась с пола, сердито отряхнула подол платья, хотя на дорогом бархате не было ни пылинки, и направилась к столу. Шут даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и с нескрываемым интересом наблюдал, как Кэтрин штурмует свой высокий стул. Она пыхтела, подтягивалась на руках, её лакированные ботинки беспомощно скребли по ножке стула, а платье задиралось, открывая звездные колготки. Наконец, совершив финальный рывок, она плюхнулась на сиденье. — Тяжело быть маленькой. — пробормотала Кэтрин, поправляя растрепавшиеся волосы и стараясь вернуть себе достоинство. — Тяжело быть тупым, — мгновенно парировал Шут. — А ты просто мелкая. Это временный дефект, не путай понятия. — Мама, ты сегодня особенно язвительный, — Кэтрин покосилась на него, обхватив теплую кружку ладонями. — У тебя что, кофе слишком крепкий? Или бубенцы на колпаке жмут? — У тебя характер слишком мерзкий, — отозвался Шут, но в его глазах промелькнула искра чего-то, похожего на одобрение. — Это мы просто друг друга дополняем. — сделала философский вывод Кэтрин и сделала первый глоток. Сладкое тепло разлилось по телу, немного утихомирив бурю внутри. Она дулась ровно до тех пор, пока на дне кружки не показались остатки растаявшего мёда. Кэтрин аккуратно поставила чашку, тщательно облизала ложку и, сложив руки на коленях, уставилась в пустоту с видом великомученицы, которую ведут на эшафот, но которая перед этим неплохо перекусила. — Юная леди, — Билетёр аккуратно отставил свою чашку, и этот сухой звук фарфора о дерево прозвучал как гонг, завершающий перемирие. — Вы закончили? — Ага, — Кэтрин кивнула и решительно спрыгнула со стула. В этот раз приземление вышло почти грациозным , она лишь слегка качнулась, ухватившись за ножку стола, чтобы не пропахать носом ковер. Если эти двое всерьёз полагали, что её праведный гнев можно утопить в чашке молока с мёдом... Ну, они явно недооценивали глубину её злопамятности. Кэтрин была той ещё мелочной дрянью, когда дело касалось её личных границ и сожжённых вещей. Долги она возвращала всегда, и сейчас, глядя на их спокойные, уверенные в своей власти фигуры, она поняла: момент настал. — Мам. — позвала она, нарушая уютную тишину шатра. — М-м? — Шут даже не поднял глаз, изучая какой-то узор на скатерти. — Пап. — она повернулась к Билетёру. Тот замер с чашкой кофе на полпути к губам. Его маска оставалась неподвижной, но Кэтрин кожей почувствовала, как в воздухе натянулась невидимая струна. Билетёр обладал пугающей интуицией, и сейчас он явно почуял подвох. — Я тут подумала, — продолжила Кэтрин, и внутри неё уже вовсю разгорался костёр коварного торжества. — Вы же оба за мной ухаживаете, как женатые. Прям идеальная ячейка общества. Только вы двое выглядите как старая супружеская пара, которая уже всё-всё в этой жизни пережила и теперь тихо ненавидит друг друга, но ради ребёнка продолжает держаться вместе. В шатре повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то снаружи шуршит песок под ногами рабочих. Кэтрин, не дожидаясь реакции и стараясь не выдать своего ликования, небрежной походкой направилась к выходу. Шут застыл, так и не донеся кофе до рта. Билетёр медленно опустил свою чашку на блюдце, и Кэтрин готова была поклясться, что он на мгновение перестал дышать. — Что ты сказала? — голос Шута был подозрительно тихим, лишенным его привычной издевательской напевности. — Я сказала, что вы похожи на старую супружескую пару, — повторила Кэтрин, остановившись у самого полога и обернувшись с самым невинным выражением лица, на которое была способна. — Которая уже прошла через все кризисы, перебила всю посуду и теперь просто сосуществует в состоянии холодной войны. Ну, вы знаете, как в тех депрессивных фильмах, где родители не разводятся только потому, что «детям нужна полноценная семья». — Мы не... — начал Шут, но его голос внезапно дал осечку. Он запнулся, и это было, пожалуй, первое мгновение в жизни Кэтрин, когда она видела великого манипулятора в таком замешательстве. — Не супружеская пара? — услужливо закончила за него Кэтрин, уже стоя в проходе и придерживая полог рукой. — Ну да, конечно. Только Папа ведет себя как типичный строгий муж, а ты, Мама, как излишне сварливая и гиперопекающая жена. И оба вы из кожи вон лезете, пытаясь меня воспитывать. Может, вам просто стоит заняться... ну, не знаю, романтикой? Сбросить напряжение? А я пока пойду к дяде Арлекину. Мне с ним как-то веселее. — Какая ещё, к черту, романтика?! — голос Шута сорвался на непривычный, почти человеческий крик. Он даже наполовину приподнялся со стула, и его бубенцы яростно затрезвонили, выдавая его крайнюю степень возмущения. — Ну, я не эксперт, — Кэтрин беззаботно пожала плечами, наслаждаясь произведенным эффектом. — Цветы там, свечи, совместное чтение ваших оккультных книжек при луне... Можете обсудить в интимной обстановке, как лучше сжечь мою следующую одежду. В общем, не скучайте, голубки! Она выскочила из шатра прежде, чем Билетёр успел хотя бы пошевелить пальцем или выдать одну из своих ледяных реплик. Кэтрин выскочила из шатра тремительно и с громким «Пф-ф-ф!». Платье шуршало, колготки скользили, новые ботинки уверенно несли её вперёд, подальше от двух монстров, которые, она была уверена, сейчас переваривают её слова. Кэтрин хихикнула, прижимая ладонь ко рту, и припустила еще быстрее. Она петляла между «дураками» в розовых комбинезонах, которые с тупым упорством таскали ящики, и чувствовала себя маленьким юрким зверьком, сбежавшим из клетки. Ей было весело. Так весело, что даже жгучая обида на сожженную одежду отошла на второй план. Почти. Она добежала до зеленого шатра , территории Арлекина, и притормозила у входа, прислушиваясь. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь далеким скрипом блоков. На мгновение она засомневалась, не пуст ли шатер, но любопытство и жажда убежища перевесили. Она прошмыгнула внутрь. Внутри было пусто. Ни зрителей, ни рабочих. Только сцена, залитая призрачным, тусклым зеленым светом, который делал всё вокруг похожим на дно глубокого озера. Странные декорации, качели, замершие под самым куполом, и горы ящиков у стен создавали ощущение заброшенного склада чудес. — Дядя Арлекин! — крикнула Кэтрин, крутясь на месте и задирая голову. — Вы тут? Или я одна в этом склепе? — Одна, — раздался голос откуда-то сверху, из густой тени под куполом. — И не ори, мелочь. У меня от твоего писка кофе в кружке вибрирует. Кэтрин сощурилась и наконец разглядела его. Арлекин сидел на одной из трапеций, лениво свесив ноги. Одной рукой он держался за канат, а в другой сжимал кружку, от которой поднимался пар. — Вы чего на качелях сидите? — удивилась Кэтрин, подходя к самому краю сцены. — Это же декорации. Вас за это Билетёр не оштрафует? — А я артист. Мне можно. Я здесь живу, дышу и, если захочу, буду спать на этих веревках, — Арлекин разжал руку и просто соскользнул вниз. Он приземлился почти бесшумно, спружинив ногами, прямо перед ней. Кэтрин посмотрела вверх, прикидывая высоту. — Вам не больно? — спросила она из чистого любопытства, и капельки надежды на то, что он хотя бы поморщится. — Там же метра три, не меньше. У меня бы ноги в труху осыпались. — Ты не я, — Арлекин пожал плечами и сделал невозмутимый глоток из кружки. — И вообще, мелочь, ты чего сюда приперлась в своем парадном бархате? Тебя Шут потерял или ты решила сменить опекунов на кого-то более адекватного? — А вы знаете, что мама и папа выглядят как женатая пара? — выпалила Кэтрин, полностью проигнорировав его вопрос. Арлекин замер с кружкой у самого носа. Его глаза за маской расширились. А потом его плечи начали мелко трястись. Сначала это было похоже на приступ кашля, но потом из его горла вырвался первый хриплый смешок. — Ты... ты сказала это им? В лицо? — выдавил он, едва не давясь кофе. — Ага, — Кэтрин гордо кивнула, поправляя подол платья. — А что такого? Это же правда. — А что... — Арлекин вцепился свободной рукой в край декорации, чтобы не рухнуть. Он смеялся, запрокинув голову, и этот смех эхом отдавался от пустых стен шатра. — Ой, не могу... Мелочь, ты мой герой... Шут мамочка, Билетёр папочка. — Они похожи! — настаивала Кэтрин, хотя уголки её собственных губ уже неудержимо ползли вверх. — Они даже спорят так, будто тридцать лет вместе живут и ненавидят. — Они насмерть переругаются после этого, — выдохнул Арлекин, вытирая выступившую слезу. — Билетёр сейчас, небось, полирует свои пуговицы до дыр, делая вид, что ему всё равно, а Шут мечет искры и доказывает, что его это ни капли не задело. И оба будут врать так. — Как все женатые пары, — мудро кивнула Кэтрин. Арлекин снова заржал, схватившись за живот. — Дядя Арлекин, — сказала она, когда его смех наконец начал затихать, превращаясь в редкое похрюкивание. — А можно я у вас сегодня посижу? Ну, пока «мама» не придёт. Мне к ним возвращаться пока не хочется. Они там, наверное, сейчас обсуждают, кто из них главнее в нашей «семье» и кто должен мыть посуду. Арлекин, который как раз решил допить свой кофе, поперхнулся и выдал фонтанчик коричневых брызг. — Ты... ты серьёзно? — он вытер рот рукавом, глядя на неё с опаской, как на неразорвавшийся снаряд. — Ты хочешь торчать у меня в шатре? Весь день? Ты же понимаешь, что я не буду тебя развлекать? Я буду тренироваться, ругаться матом и, возможно, кидаться ножами в стену. — Ага, — Кэтрин решительно кивнула, прошла вперед и уселась прямо на край сцены, свесив ноги. — У вас тут интересно. Зелёный свет, качели... Атмосферно. И вы меня не заставляете учить правила этикета или надевать дурацкие платья. То есть... платье уже на мне, но вы не заставляли! — Это платье, между прочим, чертовски дорогое, — заметил Арлекин. Он подошел ближе, присел рядом на корточки и с профессиональным интересом потрогал ткань на её колене. — Настоящая ручная работа. — Вы шутите, что ли? — Кэтрин вытаращилась на подол, который еще пять минут назад считала орудием пыток. — А похоже, что я шучу? — Арлекин бесцеремонно дернул за край её рукава, заставляя Кэтрин качнуться. — Смотри на швы. Это не фабричная штамповка. Бархат высшего качества, ручная вышивка серебряной нитью, подкладка чистый шёлк. И ботинки... — он ткнул пальцем в её лакированный носок. — Тоже ручная работа. Пряжки, чистое серебро, а не крашеная жестянка. Кэтрин замерла. Она перевела взгляд на свои ботинки, которые теперь начали подозрительно ярко блестеть в зеленом свете, потом на Арлекина, потом обратно на свои колени. — ...Вы меня разыгрываете. Это просто чтобы я перестала злиться. — Ни капли, — Арлекин скрестил руки на груди, усмехаясь под маской. — Билетёр старый эстетик. Он не выносит подделок. Если он решил, что ты должна выглядеть «подобающе», то ты будешь одета исключительно в лучшее. Кэтрин открыла рот, закрыла его. Её щёки, обычно мертвенно-бледные, вдруг залил густой, жаркий румянец. Это было слишком. Слишком много информации для одного утра. Сожженная кофта за три копейки и серебряные пряжки на ботинках. Она сидела на краю сцены, болтая ногами, и пыталась переварить это. Внутри всё запуталось: ярость на их самоуправство боролась с каким-то странным, колючим чувством... защищенности? Нет, это было глупо. Они просто готовят её к выходу. Как породистую лошадь перед скачками. — Дядя Арлекин, — тихо сказала она, глядя в пол, где в щелях между досками сцены скопилась вековая пыль. — А зачем вы мне это говорите? — Чтобы ты перестала ныть по поводу своей сожжённой тряпки, — фыркнул он, поднимаясь на ноги. — Тебе купили лучшее, что можно найти в этом паршивом мире. — Я не ною, я выражаю недовольство! — по привычке огрызнулась она, но в голосе уже не было прежнего запала. — А я выражаю недовольство тем, что ты выражаешь недовольство. — Арлекин потянулся, его суставы громко хрустнули. Кэтрин фыркнула и отвернулась, делая вид, что её очень интересует устройство осветительных приборов. Но в голове у неё всё крутилось и крутилось. Дорогое платье. Серебряные пряжки. Для неё. Только для нее. «Они что, правда...» — мысль на мгновение вспыхнула в голове, яркая и пугающая, но Кэтрин тут же с силой задавила её. «Нет. Не смей. Я — еда. Еда, которую откармливают, наряжают в бархат, как дорогую игрушку перед тем, как сломать. Точка. Не давай им залезть тебе под кожу». — Ладно, — сказала она, решительно спрыгивая со сцены. Приземление вышло мягким, серебряные пряжки на ботинках едва слышно звякнули. — Показывайте, где тут можно рисовать. И чтобы карандаши были нормальные, а то мои у «мамы» в шатре остались. — А мне что за это будет? — Арлекин прищурился, скрестив руки на груди и всем видом показывая, что он здесь не бесплатная нянька. — Вы будете иметь честь наблюдать за процессом рождения великого искусства, — Кэтрин задрала подбородок, копируя манеру Билетёра. — Это само по себе уже награда, за которую другие бы доплатили. — Ты своё искусство называешь родильной палатой? — Арлекин фыркнул, но в глазах его мелькнул интерес. — А вы зелёный. Весь. Как огурец в рассоле, — парировала Кэтрин, прищурившись. — Хотите, нарисую вас огурцом? С пупырышками и в банке? Арлекин тяжело, страдальчески вздохнул, закатив глаза к самому куполу, и указал длинным пальцем в сторону закулисной зоны, где за тяжелыми занавесями скрывался склад реквизита. — Там, на ящике с надписью «Хрупкое», лежит бумага. Карандаши цветные в жестяной коробке. Но предупреждаю, мелочь: если нарисуешь меня зелёным овощем, я вышвырну тебя отсюда на фиг, и никакое серебро на ботинках тебя не спасёт. — Не выгоните, — бросила Кэтрин уже на бегу, шурша своим драгоценным платьем. — Без меня вам будет скучно.

***

Кэтрин сидела за ящиком, буквально вгрызаясь в бумагу карандашом. Она так старательно выводила линии, что кончик грифеля иногда жалобно скрипел. Арлекин крутился рядом, как неприкаянный дух: то выходил наружу проверить обстановку, то возвращался, то снова прикладывался к своей бесконечной кружке с кофе, то пытался незаметно заглянуть ей через плечо. — Не подглядывайте! — Кэтрин мгновенно накрыла рисунок обеими руками, едва не размазав свежий штрих. — Это сюрприз! Искусство не терпит преждевременных свидетелей. — Судя по твоим предыдущим сюрпризам, — Арлекин выпрямился, хрустнув спиной, — я могу начинать бояться уже сейчас. Обычно твои «сюрпризы» заканчиваются либо истерикой Шута, либо философским молчанием Билетёра. — Правильно делаете, — буркнула она, возвращаясь к работе. — Страх очищает душу. Она рисовала долго. Иногда что-то бормотала себе под нос, споря с воображаемым оппонентом, иногда смешно высовывала кончик языка от усердия. Арлекин, устав торчать над душой и получать отпор, ушёл вглубь закулисья разбирать какие-то пыльные коробки. Но каждые полчаса его маска неизменно выглядывала из-за занавеса — он проверял, не подожгла ли малявка шатер и не наглоталась ли она карандашей. К часу дня Кэтрин начала заметно ёрзать на жестком ящике. Желудок, не привыкший к режиму, но оценивший утреннюю кашу, подал голос. — Дядя Арлекин! — позвала она, откладывая ярко-оранжевый карандаш. — Чего ещё, «рождение искусства»? — отозвался он, выныривая из тени с каким-то ржавым железным кольцом в руках. — А есть чего поесть? Я голодная. Прямо очень. — Ты час назад завтракала, — резонно заметил Арлекин, вытирая руки о свои полосатые штаны. — Это было три часа назад! — возмутилась Кэтрин, округляя глаза. — Я растущий организм, мне нужно топливо для мозга. Иначе я нарисую вас не огурцом, а вялым кабачком. Арлекин вздохнул с таким видом, будто она попросила его достать луну с неба и подать её на блюдечке с серебряной каемочкой. Он молча скрылся за пологом шатра, и его не было минут десять. Кэтрин уже начала думать, не сбежать ли ей на поиски кухни самостоятельно, когда он вернулся. В руках у него был бутерброд. Нет, не так – это был Бутерброд. Огромный, многослойный, с толстыми ломтями ветчины, сыром, который аппетитно свисал по краям, и кружочками сочного помидора. — Держи, — он протянул ей добычу. — И не чавкай. И не вздумай капнуть соусом на свое драгоценное платье, иначе Билетёр сделает из меня коврик для прихожей. — Я не чавкаю! — возмущённо вскинулась Кэтрин и тут же впилась зубами в хлеб, откусывая чуть ли не половину за раз. — ...Ну, мофет, немнефко, — прошамкала она с набитым ртом. Арлекин уселся напротив неё прямо на пол, подперев голову рукой. Он молча наблюдал за тем, как она уничтожает бутерброд. — Ты похожа на хомяка. — заметил он, наблюдая за тем, как её щеки раздуваются от очередного внушительного укуса. — А ты на злую кикимору, которая переела поганцев. Что с того? — Кэтрин даже не смутилась, продолжая методично уничтожать бутерброд. — Умная, да? — спросил он без тени злости, скорее с каким-то ленивым признанием факта. — Очень. Это моё единственное достоинство, которое помогает мне не сойти с ума в этом зоопарке. — она прищурилась, слизывая каплю соуса с пальца. — Не единственное. Ты еще жрешь всякую дрянь с завидным аппетитом, — фыркнул Арлекин, отводя взгляд в сторону, — и рисуешь вполне сносные рисунки. Для человеческого детеныша, даже почти талантливо. Кэтрин замерла с остатком бутерброда у самого рта. Она медленно повернула голову и посмотрела на него в упор. Арлекин в этот момент с преувеличенным интересом начал разглядывать свои ногти, словно там была написана судьба мироздания. — Дядя Арлекин, — сказала она, тщательно прожевав и проглотив последний кусок. — Вы меня только что... похвалили? По-настоящему? — Не каркай, — буркнул он, не меняя позы. — Я просто констатировал факт. У меня глаз наметан на линии, я всё-таки артист, а не мусорщик. — Похвалили! — Кэтрин расплылась в широкой, торжествующей улыбке, от которой её лицо на мгновение перестало казаться бледным и измученным. — Я запомню этот исторический момент. Запишу в анналы цирка. И в благодарность... я нарисую вас огурцом в золотой рамочке. С короной! — Только попробуй, — в голосе Арлекина послышалась притворная угроза, но он даже не шелохнулся.

***

— Не спать! — громом раскатился голос Арлекина прямо над ухом Кэтрин. Она дернулась, едва не соскользнув с ящика, и инстинктивно взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие. Карандаши с сухим стуком рассыпались по полу. Арлекин стоял над ней, сложив руки на груди с самым самодовольным видом, и бесцеремонно рассматривал её художества. — Я уснула? — пробормотала Кэтрин, усиленно потирая глаза кулаками. В голове было туманно, а во рту остался привкус того самого бутерброда. — Да, вырубилась как младенец после теплого молока. Проспала всё моё шоу, даже не шелохнулась, когда я тут крутил сальто над твоей головой, — фыркнул он. Не дав ей опомниться, он внезапно схватил её за лицо, бесцеремонно задирая веки и всматриваясь в зрачки. — Реагируют нормально. Не застекленели. Он отпустил её голову так же резко, как и схватил. Кэтрин, ворча под нос про «нарушение личного пространства», принялась судорожно поправлять растрепанные волосы. Бесполезно — после сна на ящике они торчали в разные стороны, как у безумного ученого, но она хотя бы попыталась вернуть себе подобие достоинства. — Хотя у тебя вообще всё ненормальное, — Арлекин отошел на шаг, критически оглядывая её фигуру. — Волосы торчат, платье мятое, синяк на пол-лица... Как ты умудряешься выглядеть так, будто пережила апокалипсис, хотя просто пару часов подремала? — Это мой фирменный стиль, — буркнула Кэтрин, пытаясь разгладить складки дорогого бархата на коленях. — Эстетика катастрофы. Вам, артистам, не понять. — Отвратительный стиль, — фыркнул Арлекин, качая головой. — Ты вся в синяках, лохматая и пьёшь молоко с мёдом. Сочетание — врагу не пожелаешь. — Вы просто завидуете, — Кэтрин выпрямила спину, стараясь казаться выше, — потому что вам никто не приносит молоко с мёдом. — У меня есть кофе. И он в сто раз лучше твоей сладкой бурды, — парировал он. — Это подло, — обиженно засопела Кэтрин, собирая карандаши с пола. — Попрекать ребенка отсутствием кофеина. — Жизнь подлая, мелочь. Привыкай, — Арлекин уже хотел было добавить что-то еще про её «огуречное искусство», но внезапно замолчал и вытянулся в струнку. — О, «мама» пожаловала, — протянул Арлекин, нарочито медленно отступая в сторону и освобождая проход. — Забирай свою мелочь. Она мне уже всю плешь проела своими запросами и амбициями. — Я сидела тихо! — возмутилась Кэтрин, вскакивая с ящика и лихорадочно сгребая в охапку свои шедевры, чтобы они не достались Арлекину на растерзание. — Ты час рисовала и бормотала что-то про «маму-медузу», пока не вырубилась прямо на карандашах, — сдал её Арлекин, даже не моргнув глазом. — Это было жутковато, даже для меня. А я, на минуточку, видел, как Билетёр пытается улыбаться. Шут медленно перевёл взгляд на Кэтрин. Его маска в полумраке зеленого шатра казалась особенно зловещей, а бубенцы на колпаке издали короткий, сухой «дзынь», когда он склонил голову набок. Та стояла, прижимая к груди измятые листы бумаги, и смотрела на него с привычным вызовом, хотя коленки под бархатным подолом всё еще немного подрагивали после сна. — Что на этот раз? — спросил он, кивая на бумагу в её руках. Голос его был подозрительно ровным. — Сюрприз. Для тех, кто ценит высокое искусство, а не просто жжет чужие вещи. — Опять осьминог? — в голосе Шута проскользнула тень усталости. — Медуза, — гордо уточнила Кэтрин. — У неё больше щупалец и она жалит тех, кто плохо себя ведет. Шут закрыл глаза на секунду, словно взывая к терпению каких-то своих цирковых богов, а потом снова открыл их. — Идём. К Доктору. На повторный осмотр. — Не хочу к Доктору! — Кэтрин тут же попятилась, едва не врезавшись в качели. — У меня всё нормально! Синяки проходят, голова не болит, и вообще, я чувствую себя на все сто процентов! — Доктор сказал прийти на повторный осмотр перед аудиенцией. Значит, ты придёшь, — отрезал Шут. — Мы не можем допустить, чтобы наш главный «экспонат» упал в обморок от истощения или сотрясения. Это было бы... непрофессионально. — Вы сговорились все меня мучить! — возмутилась Кэтрин. Она попыталась было увернуться, но Шут, не тратя времени на уговоры, привычным и точным движением схватил её за шкирку, как нашкодившего котенка. Кэтрин зашипела, но спорить дальше было бесполезно. Она прекрасно помнила: для них она — ценный ресурс, «мясо», которое должно быть в идеальном состоянии. И её попытки действовать на нервы были единственным способом напомнить им, что у этого «мяса» есть зубы. — Арлекин, — бросил Шут через плечо, уже вытаскивая упирающуюся Кэтрин из шатра на яркий свет. — Если она тебе надоела, мог бы привести её сам, а не заставлять меня бегать по всему лагерю. — А я не собачка, чтобы её на поводке водить. — донеслось ленивое из-за спины.

***

Бирюзовый шатер встретил Кэтрин привычной полутьмой и удушливым запахом антисептиков, смешанным с чем-то сладковато-гнилостным. Трупы на подставках, замершие вдоль стен, синхронно повернули головы к входу, их пустые глаза в этот раз засветились ярче, словно приветствуя старую знакомую. — Смотри, встречают. Поклонники твои. — хмыкнул Шут, подталкивая её вглубь помещения. — Очень смешно. Обхохочешься, — буркнула Кэтрин, стараясь не смотреть на «встречающих». Доктор вышел из-за ширмы, на ходу вытирая руки в окровавленных перчатках полотенцем, которое тут же брезгливо бросил на металлический стол. Его маска с длинным клювом хищно блестела в тусклом красном свете, а голубые линзы окуляров светились холодным, аналитическим огнем. — Опять принёс? — спросил он низким, вибрирующим голосом, склоняя голову набок. — Сама пришла, дедушка. Соскучилась по твоему гостеприимству. — огрызнулась Кэтрин, пряча дрожь в руках за напускной дерзостью. — Я её принёс, — поправил Шут, наконец отпуская её воротник и ставя Кэтрин на пол. — На контрольный осмотр. — Садись в кресло. Кэтрин посмотрела на массивное кресло с кожаными ремнями, которые выглядели так, будто повидали немало страданий, потом на Доктора, потом на Шута. — Я могу постоять. Честное слово, я полна сил и энергии. — В кресле удобнее. Для меня, — Доктор властно кивнул на сиденье. — Не спорь, дитя. Моё терпение сегодня короче моего скальпеля. — Я всегда спорю. Это моё хобби, заменяющее мне телевизор и интернет. — парировала Кэтрин. — Сегодня хобби отменяется по техническим причинам. Кэтрин тяжело вздохнула, подошла к креслу и с трудом вскарабкалась на него. Ноги в новых лакированных ботинках не доставали до пола, и она начала нервно болтать ими в воздухе, изучая трещины на потолке, лишь бы не смотреть на инструменты Доктора. — Шут, выйди. — внезапно сказал Доктор, подходя к Кэтрин вплотную и доставая из кармана узкий фонарик. — Нет. Я за неё отвечаю. — Выйди. Я не собираюсь делать с ней ничего, кроме осмотра. Но ты стоишь и сверлишь меня взглядом. Ты мешаешь рабочему процессу. Шут помолчал, его бубенцы на колпаке издали недовольный, резкий звук. Он перевел взгляд с Доктора на Кэтрин, которая замерла в кресле, внезапно почувствовав себя очень маленькой и беззащитной без своего «мучителя». — Если что-то случится, я услышу. — бросил Шут напоследок, и в его голосе прозвучала непривычная, почти физическая угроза. — У нас всё будет тихо, — пообещал Доктор, даже не обернувшись. — Как в морге. Когда тяжелый полог опустился, отсекая звуки внешнего мира, Доктор повернулся к Кэтрин. В бирюзовом полумраке его голубые линзы казались двумя холодными озерами. Он не спешил, его движения были выверенными и пугающе плавными. — Ну что, юная пациентка, как себя чувствуешь на самом деле? — спросил он, и в его голосе Кэтрин почудилось что-то похожее на профессиональное любопытство ученого. — Нормально, — Кэтрин пожала плечами, стараясь не смотреть на ряды скальпелей на столе. — Голова почти не болит, если не трясти ею слишком сильно. Синяки проходят, теперь они противного желто-зеленого цвета. Ребра болят, только если сильно надавливать. — А если не сильно? — Доктор подошел ближе, его клюв оказался в паре сантиметров от её лица. — Тогда не болят. Я просто стараюсь не дышать слишком глубоко. — Хорошо, — Доктор взял её за подбородок сухими, обтянутыми латексом пальцами и повернул голову к свету, светя фонариком прямо в глаза. — Зрачки реагируют симметрично. Сотрясение проходит нормально, твой мозг оказался на удивление живучим. Осложнений не наблюдается. Он отпустил её подбородок и коротким, властным жестом кивнул на её новое платье. — Снимай. — Чего? — Кэтрин мгновенно вцепилась в воротник из дорогого бархата, словно это была броня. — Зачем это? — Я должен посмотреть, как заживают гематомы на теле. И Шут... — Доктор на мгновение замолчал, — Шут особо просил меня осмотреть твою спину. — Может, вы хотя бы отвернётесь? — буркнула Кэтрин, чувствуя, как к горлу подкатывает комок из стыда и ярости. — Могу отвернуться, — Доктор склонил голову набок, и в стеклах его маски отразилось её испуганное лицо. — Но тогда я ничего не увижу. А если я ничего не увижу. Решать тебе. Кэтрин поморщилась, но платье стянула, оставшись в белье и колготках. Доктор даже бровью не повёл , просто подошёл ближе и начал осматривать. — Синяки на рёбрах проходят хорошо, — констатировал Доктор, его пальцы в латексе методично прощупывали её бока. — На плечах тоже. Ты удивительно быстро выздоравливаешь. Хо-хо, это крайне любопытно... Он внезапно замолчал, и Кэтрин почувствовала, как его рука замерла где-то в районе её лопаток. — Что? Что там такое? — она попыталась вывернуться и заглянуть себе за спину, но Доктор удержал её за плечо. — Шрамы, — голос Доктора стал сухим и острым, как скальпель. Он медленно провёл пальцем по длинному, неровному рубцу, идущему вдоль позвоночника. — От полостной операции. Неслабо тебя кто-то резал, Звездочка. Тоже «добровольно», как и твоё пребывание здесь? Кэтрин мгновенно напряглась, её челюсти сжались так, что зубы скрипнули. — Да. И это было давно, — отрезала она, глядя в стену перед собой. — Насколько давно? — не унимался Доктор. — Не помню. — Врёшь, — констатировал он без тени сомнения. — Ну и что? — Кэтрин резко дёрнула плечом, сбрасывая его руку. — Имею право не делиться подробностями биографии. — Я так понимаю, спрашивать про следы, подозрительно похожие на старые ножевые ранения, тоже бесполезно? — вздохнул Доктор, поправляя свою маску. — Не понимаю, о чем вы говорите. Наверное, в заборе застряла, — фыркнула Кэтрин, хотя в глазах на мгновение промелькнула тень чего-то очень темного и холодного. Доктор помолчал несколько секунд, изучая её напряженную спину, словно пытался прочитать историю её жизни по отметинам на коже. Потом он тяжело вздохнул и отступил на шаг. — Одевайся. Кэтрин с облегчением натянула платье обратно. Бархат теперь казался ей тяжелым и душным, а само присутствие в этом стерильном бирюзовом аду стало невыносимым. — Ну что? Я здорова? — спросила она, застегивая пуговицы дрожащими пальцами. — Здорова, — Доктор кивнул, возвращаясь к своему столу. — Насколько это вообще возможно для ребёнка, который до недавнего времени спал на улице и, судя по анализам, питался насекомыми. — Я уже не сплю на улице! И насекомых не ем. Почти. Только по праздникам, — огрызнулась она. — Хорошо. — Доктор потянулся к баночке с мазью, покрутил её в руках, словно раздумывая, не вколоть ли ей что-нибудь «для профилактики», но в итоге положил обратно. — Лечить тебя больше не от чего. Твоя регенерация пугает даже меня. Можешь идти. Кэтрин уже сделала шаг к выходу, но вдруг остановилась и наклонила голову набок, хитро прищурившись. — А леденцы? Доктор замер. Его маска медленно повернулась к ней. — Какие еще леденцы? — За смелость. Я же не плакала, не кусалась и даже не обозвала вас... почти. В нормальных больницах детям дают леденцы. Доктор издал тот странный, клокочущий звук, который у него заменял смех. Он полез в глубокий карман своего забрызганного плаща и, покопавшись там, достал небольшой леденец на палочке в прозрачной обертке. — Держи, звездочка. — Спасибо, дедушка! — Кэтрин ловко перехватила добычу и сунула её в глубокий карман платья, к своим рисункам. Доктор молча указал длинным пальцем на выход. Шут ждал снаружи, прислонившись к полосатой стенке шатра. Его фигура в ярком костюме казалась инородным пятном на фоне серой пыли. Увидев Кэтрин, он мгновенно выпрямился, и бубенцы на его плечах коротко звякнули. — Ну что? — спросил он, сканируя её взглядом на предмет новых повреждений. — Жива, — Кэтрин беззаботно пожала плечами, хотя внутри всё еще всё дрожало. — Доктор сказал, что я здорова как бык. Или как там у вас говорят? Здорова как экспонат. — Это хорошо, — Шут кивнул, и в его голосе послышалось странное облегчение. — Очень хорошо. — Ага. Они пошли обратно к фиолетовому шатру. Кэтрин шла сама, нарочито громко цокая каблуками лакированных ботинок по утоптанной земле. Шут на этот раз не тащил её за шкирку и не подгонял, просто шел рядом, как высокая, нелепая тень. Кэтрин чувствовала эту крошечную крупицу свободы и вовсю пользовалась ею, пиная попадающиеся под ноги камешки. — Мам. — позвала она, когда они поравнялись с тяжелым фиолетовым пологом входа. — М-м? — отозвался Шут, явно погруженный в какие-то свои мрачные мысли о завтрашнем дне. — А вы с папой правда не женаты? Шут споткнулся. Буквально. Его длинный ботинок с загнутым носом зацепился за складку ткани, и он едва не пропахал носом пыль, совершив нелепый взмах руками, чтобы удержать равновесие. Бубенцы на его костюме устроили настоящую истерику. — Что?! — рявкнул он, выпрямляясь и поправляя колпак, который съехал ему на глаза. — Ну... — Кэтрин замялась, чувствуя, что ходит по очень тонкому льду, но азарт исследователя чужих нервных систем взял верх. — Вы ведёте себя как типичная старая супружеская пара. Всё время вместе, заботитесь обо мне, постоянно спорите из-за мелочей. Прям как мама и папа из какого-нибудь ситкома. Только в гриме. — Мы не... — Шут запнулся, воздух со свистом вырвался сквозь прорези его маски. Он вдруг резко шагнул к ней, схватил за шкирку и буквально занёс в шатёр, как мешок с картошкой. — Всё, хватит! С меня на сегодня достаточно твоих лингвистических изысканий. Марш за стол, сядешь за свои рисуночки и чтобы ни звука! — Это не ответ! — возмутилась Кэтрин, болтая ногами в воздухе, пока её транспортировали к её углу. — Это не ответ, это административное наказание! — отрезал Шут, опуская её на пол. — За что? Я просто задала уточняющий вопрос о структуре вашей организации! — За то, что ты раздражаешь профессиональнее, чем зубная боль! — Но это же правда! — выкрикнула она ему в спину. Шут не ответил. Он стоял посреди шатра, тяжело дыша, и казалось, что из его ушей вот-вот пойдет пар. Кэтрин, недовольно поправляя воротник, обвела взглядом их жилище и тут же зацепилась глазами за новую деталь. — Мам, а зачем вторая кровать? — спросила Кэтрин, задрав голову и глядя на Шута снизу вверх. В углу, рядом с роскошным ложем Шута, появилась еще одна кровать, поменьше, попроще, но застеленная чистым бельем. — Ты собиралась вечно спать на моей и выпихивать меня на пол? — с плохо скрываемым раздражением спросил тот. — О. Я как-то не задумывалась о логистике вашего сна, — Кэтрин сделала паузу, и в её глазах зажегся дьявольский огонек. — Мам, а ты, получается, прошлую ночь ночевал с папой в одной постели, раз я заняла твою? Внутренне Кэтрин просто заходилась в истерическом хохоте, представляя эту картину, но внешне она сохраняла лицо самого невинного и любознательного ребенка в мире. Шут, однако, на эту маску не купился. Он замер. — Я спал... — Шут запнулся, его голос на мгновение дал петуха. Он резко скрестил руки на груди, пытаясь вернуть себе авторитетный вид. — Я спал там, где спал. Не твоё дело, где спят артисты высшей категории! — Ой, да ладно, мам, — Кэтрин беззаботно махнула рукой, игнорируя нарастающую бурю. Она подошла к своей новой кровати и с видом знатока надавила ладонью на матрас. — Ничего страшного, если вы с папой ночевали вместе. Многие родители так делают, это укрепляет ячейку общества. — Мы. НЕ. Родители, — прошипел Шут, и бубенцы на его воротнике мелко задрожали от его ярости. — Ага, ага, — Кэтрин понимающе закивала, с разбегу залезая на кровать и пару раз подпрыгнув на матрасе. — Упругий. Хороший. Папа выбирал? У него вкус на антиквариат и комфорт, я заметила. — Я выбирал! — рявкнул Шут, теряя остатки самообладания. — А он заплатил? — Кэтрин замерла в прыжке, хитро прищурившись. — Ну, в вашей семье же он заведует бюджетом? Шут молчал несколько секунд, и тишина в шатре стала почти осязаемой. Потом он медленно, пугающе плавно встал, подошёл к её кровати, одним движением сцапал её за шкирку и пересадил на пол, как нашкодившего щенка. — Иди рисуй или читай. И не смей выходить за пределы шатра. Узнаю, что ты хотя бы нос высунула, заставлю до самой смерти носить исключительно розовые платья с огромными бантами и кружевными панталонами. — Ты бы не посмел… — начала Кэтрин, но, встретившись взглядом с Шутом, осеклась. В его глазах читалась такая холодная, непоколебимая решимость, что она поняла: этот монстр действительно способен на такое эстетическое преступление. — Проверь. — коротко бросил он. Кэтрин смотрела на него ровно две секунды, пытаясь найти хоть тень блефа, но не нашла. С тихим, обиженным бурчанием она прошла мимо него, демонстративно задевая плечом его ногу, и начала карабкаться на стул. — Карандаши и бумагу дай. Тиран. Домашний деспот. — устроившись на стуле с максимально недовольным видом, потребовала она. Шут молча подошел, поставил перед ней коробку с карандашами и стопку бумаги, после чего стремительно скрылся в глубине шатра, словно ему срочно нужно было приложить лед к голове. Но к несчастью Кэтрин, одиночество длилось недолго. Полог шатра шевельнулся, и внутрь зашла Дурочка. Девушка замерла у входа в своем безупречном розовом костюме клоуна; её маска с вечной застывшей улыбкой смотрела прямо на Кэтрин. Она не двигалась, не говорила, просто стояла, как жуткая фарфоровая кукла. «Шпионы», — недовольно подумала Кэтрин, с остервенением выводя на бумаге кривые линии.

День 17

— Ни за что! Нет! Уйдите! — голос Кэтрин доносился из-под кровати, глухой и полный праведного гнева. Она активно отбивалась ногами, и каждый раз, когда рука Шута пыталась ухватить её за лодыжку, он получал звонкий удар пяткой по ладони. — Юная леди, не усложняйте процесс. Это просто мазь, рекомендованная Доктором для окончательного сведения гематом. — Билетёр стоял рядом, сложив руки за спиной. Его голос был воплощением ледяного спокойствия, но в нем чувствовалась усталость человека, который пытается договориться с террористом. — Нет! Я лучше сама! Я взрослая! Я дееспособная! — Тц. Я говорил тебе, что не нужно было её будить. Во сне она была гораздо... пластичнее, — раздраженно бросил Шут. Сделав резкий выпад, он всё-таки поймал Кэтрин за ногу и, несмотря на её визг и попытки зацепиться за ножки кровати, вытащил её на середину шатра. Кэтрин сидела на ковре, взлохмаченная, с горящими глазами, и тут же осознала ужасающую правду. — Вы меня раздевали?! — её голос сорвался на ультразвук. — Ты только сейчас заметила, что на тебе не вчерашний бархат, а ночнушка? — Шут выпрямился, вытирая руки о штаны. — Конечно, мы тебя и раздели, и намазали, и переодели. Ты пускала слюни на свои рисунки, не могла же ты спать мордой в карандашах. — Вы... вы... — Кэтрин задыхалась от негодования, её лицо залилось пунцовой краской. — Вы переодели меня, пока я спала?! Это... это... — Ты уснула за столом, — спокойно перебил Билетёр, поправляя белоснежную манжету. — Голова на бумаге, карандаш зажат в кулаке. Мы сочли, что полноценный отдых в горизонтальном положении необходим для твоего организма. — И заодно намазали мазью, — добавил Шут, потряхивая тюбиком. — Ты вчера была излишне капризна по этому поводу. Пришлось проводить медицинские процедуры, пока ты пребывала в состоянии временного перемирия с реальностью. — Это нарушение личных границ! — Кэтрин вцепилась в воротник ночной рубашки. Рубашка была великолепной: тончайший хлопок, длинные рукава, изящная фиолетовая вышивка в виде ромбов на груди. Но осознание того, КТО её надевал, делало ткань колючей. — Я была без сознания! Вы могли меня... могли... — Могли тебя вылечить. Что и сделали. Не благодари, — Шут начал медленно наступать на неё, отвинчивая крышечку тюбика. — Я не буду благодарить за то, что вы меня лапали во сне! — Кэтрин попятилась, пока не уперлась спиной в плотную ткань стены шатра. — Это называется «незаконное проникновение»! И «прикосновение без согласия»! Я подам на вас в суд! В международный суд по правам человека! — Ты спишь в моём шатре, на кровати, купленной на деньги Билетёра, — напомнил Шут, делая ещё шаг и выдавливая на палец порцию пахучей мази. — Какое ещё «проникновение»? — Психологическое! — выкрикнула Кэтрин, выставляя перед собой руки, как щит. — Вы нарушили мою душевную целостность! Моё личное пространство теперь осквернено вашими... вашими клоунскими помыслами! Билетёр, стоявший у стола и просматривавший утренние отчеты, издал звук, подозрительно похожий на тяжелый вздох разочарования в человечестве. — Юная леди, ваша душевная целостность была нарушена задолго до нашего с вами знакомства. Сейчас речь идёт о физической. Не путайте понятия, — Билетёр наконец отложил бумаги и посмотрел на неё своим немигающим взглядом. — Не путайте мне тут! — огрызнулась Кэтрин, пытаясь вырваться из хватки Шута, который уже примерялся, как бы поудобнее её зафиксировать. — Я требую адвоката! — Адвоката? — Шут издал короткий, лающий смешок, от которого бубенцы на его колпаке издевательски звякнули. — В цирке ужасов? Ты собралась вызывать адвоката? Кого именно? — А что? Есть законы! — Кэтрин уже не знала, что несет, но её несло на волнах чистого упрямства. — Право на неприкосновенность жилища! Право на личную жизнь! Право на... — ...на своевременную медицинскую помощь, — закончил Билетёр, плавно и неотвратимо сокращая расстояние. — Которую ты сейчас получишь. Добровольно или принудительно – выбор за тобой, но результат предрешен. — Не хочу я вашу мазь! Она холодная, липкая и пахнет как дохлый енот в сосновом лесу! — Она лечит гематомы и стимулирует регенерацию тканей, — терпеливо, как маленькому ребенку, объяснил Билетёр. — Если ты не дашь нанести её сейчас, к вечеру, когда адреналин спадет, твои ребра снова начнут ныть. — Пусть болят! Это мои личные, честно заработанные синяки! Хочу и болею! Имею право на страдание! — Тогда не жалуйся, что у тебя кружится голова или темнеет в глазах. — Я жалуюсь не на голову, а на ваши диктаторские методы! Вы – тираны! Вы –угнетатели детского творчества! Шут, окончательно потеряв терпение от этой словесной дуэли, сделал резкий, почти кошачий шаг вперёд. Кэтрин взвизгнула и попыталась было нырнуть обратно в спасительную тьму под кроватью, но Билетёр сработал на опережение. Его длинные пальцы ловко перехватили её за воротник-капюшон пижамы. — Ай! — Кэтрин заболтала ногами в воздухе, чувствуя себя беспомощной куклой. — Пустите! Это похищение!

***

Кэтрин мерила шагами пространство перед Пьеро, жестикулируя так яростно, будто пыталась разогнать застоявшийся воздух шатра. — Представляешь? Они намазали меня кремом, пока я спала! — она резко остановилась, уперев руки в бока и глядя на молчаливого мима. — И переодели! Без спроса! Я спала, была беззащитна, а они... Она запнулась. Пьеро слегка наклонил голову, и в его застывшем гриме читался немой вопрос: «И что дальше?» — А они... — Кэтрин сбавила тон, чувствуя, как запал немного угасает под его немигающим взглядом. — Ну, они меня раздели. Не полностью, конечно, но всё равно! Я не давала письменного согласия на медицинские манипуляции в бессознательном состоянии! Пьеро моргнул. Медленно, почти торжественно. Потом его рука в чёрной перчатке поднялась и показала большой палец вверх. Кэтрин замерла, пытаясь расшифровать этот жест. — Ты чего показываешь? — нахмурилась она. — Ты за них или за меня? Это был сарказм или одобрение их «заботы»? Пьеро указал пальцем на неё, потом сложил руки на груди и коротко кивнул. — За меня? — переспросила Кэтрин, и её плечи немного расслабились. — Ну, хоть кто-то в этом дурдоме сохранил остатки адекватности. А то эти двое искренне считают, что совершили подвиг! «Ты спала, мы тебя намазали, не благодари», — передразнила она скрипучий голос Шута, скорчив гримасу. — А я, между прочим, человек! У меня есть права, конституция и... и чувство собственного достоинства! Пьеро вдруг сделал характерный жест, покрутив пальцем у виска. — Это ты про меня? — прищурилась Кэтрин. — Это я-то ненормальная? Ну... ладно, признаю, нормальные дети в цирках ужасов не приживаются. Но по сравнению со мной они оба законченные психопаты! «Папа» заставляет учить правила этикета, «мама» таскает за шкирку, как котенка, а вместе они наряжают меня в бархат и кормят чуть ли не с серебряной ложечки! Она тяжело вздохнула и плюхнулась на ящик рядом с Пьеро, обхватив колени руками. — Знаешь… Я не понимаю, почему они так стараются ради меня… — замявшись, произнесла она, и её голос стал совсем тихим. — Точнее, я понимаю их логику, но всё это кажется... излишним. Кэтрин была неглупой девочкой. Она знала, как устроен мир. Она — человек, они — монстры. В их системе координат она не более чем редкий зверек, за которым забавно наблюдать. Как за поросенком, которого откармливают к Рождеству: его моют, чешут за ушком и дают лучшие помои, но финал всегда один — нож и праздничный стол. Это была честная, понятная логика. Но зачем тогда бархат? Зачем серебряные пряжки на туфлях? Зачем трижды в день горячая еда и молоко с медом? Зачем эти споры о её «душевной целостности»? Если она просто еда, то к чему такие сложности с упаковкой? И хуже всего было то, что Кэтрин начала чувствовать, как её внутренняя броня дает трещины. Эти внезапные вспышки ярости, эта странная радость от леденца Доктора, это желание спорить и доказывать свою правоту — всё это были чувства, которые она давно похоронила. Взрослые в её «прошлой» жизни научили её главному правилу выживания: будь серой, будь холодной, не чувствуй. Эмоции — это слабость, за которую бьют. Если бы она не научилась «отключаться», она бы сломалась еще в восемь лет. Брок всегда удивлялся этой черте в ней. Он изучал её реакции, как энтомолог изучает редкое насекомое, пока она безучастно наблюдала за его экспериментами над очередным бедолагой, которого сама же помогла заманить в ловушку. Винсента это и вовсе забавляло. Её абсолютное, почти стерильное равнодушие к чужим страданиям было для него лучшим развлечением. Он помнил, как один из его «трофеев», истекая кровью из пустой глазницы, наткнулся в лесу на Кэтрин и, захлебываясь слезами, умолял вызвать полицию. Она посмотрела на него — на это дрожащее, грязное месиво из плоти и ужаса — и просто отвернулась. Без отвращения, без жалости. Развернулась и ушла доедать свое яблоко. В свои шестнадцать Кэтрин давно выжгла в себе способность сопереживать. Люди были для неё либо инструментами, либо шумом. Она не доверяла им, а видеть их агонию было... терапевтично. Как в тот день в школе. Террористы, крики, запах пороха и крови — это было поистине весело. Весь её класс, все эти лицемерные учителя, которые учили «добру», лежали вповалку в спортзале. И самым сладким секретом было то, что никто и никогда не узнает, чья именно маленькая подсказка помогла нападающим обойти охрану. Неожиданно её несколько раз бесцеремонно тыкнули в щеку, вырывая из вязких воспоминаний. — Ой! Извините, дядя Пьеро… — неловко произнесла Кэтрин, тряхнув головой. В груди шевельнулось что-то липкое и противное. Ей не нравилось, когда прошлое всплывало сейчас, в этом странном цирке, где монстры вели себя подозрительно по-человечески. Она снова сжалась на ящике, обхватив колени руками. Пьеро стоял рядом, прислонившись к стене, его длинная тень ломалась о складки шатра. — Дядя Пьеро, — тихо позвала Кэтрин, не поднимая глаз. — А вы когда-нибудь задумывались, почему люди такие... ну, дерьмовые? Клоуна это не удивило. Он смотрел на неё странным, тяжелым взглядом, который Кэтрин не могла расшифровать, а потом медленно, весомо кивнул. — Ну, вы, наверное, видели много людей, — Кэтрин поёжилась, хотя в шатре было тепло. — Они все одинаковые. Врут, предают, бьют тех, кто слабее. Или делают вид, что им не всё равно, надевают эти маски заботы, а потом хоп! и исчезают. Или вонзают нож в спину, потому что на самом деле им всегда было плевать. Пьеро медленно, с грацией шарнирной куклы, опустился на корточки рядом с ней. Его оранжевые глаза в полумраке шатра вспыхнули тусклым багрянцем. Он не пытался её утешить, не делал знаков, что всё будет хорошо. Он просто смотрел на неё, внимательно, пронзительно, словно видел не колючую девчонку в бархате, а ту самую пустоту, которую она так тщательно взращивала в себе годами. — А эти... — Кэтрин кивнула в сторону выхода, где за пологом маячили розовые тени Дураков. — Мама, папа, дядя Арлекин, дедушка. Они... они другие. Но я не знаю, почему. Пьеро поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся её макушки. Шершавая ткань перчатки легла на волосы. Кэтрин замерла. В её мире прикосновение всегда означало либо угрозу, либо попытку манипуляции, но сейчас она не отстранилась. Напротив, по каким-то необъяснимым, пугающим её саму причинам, она едва заметно прислонилась головой к его руке. Внутри неё бушевал шторм. Зачем она это говорит? Зачем пришла сюда, к этому молчаливому существу? Она ведь должна быть холодной. Должна просчитывать пути отхода, а не изливать душу монстру. — Дядя Пьеро, а вы умеете говорить? Ну, вообще? — спросила она, пытаясь сбросить наваждение и вернуться к привычному тону исследователя. Пьеро не ответил. Только чуть сильнее, ободряюще сжал пальцы на её голове. — Я поняла. Умеете, но не хотите. Или не можете, — Кэтрин вздохнула, чувствуя, как тяжесть в груди немного отпускает. — Знаете, это даже удобно. Вы не перебиваете. Не задаёте глупых вопросов в духе «что ты чувствуешь?». Не лезете с советами. Просто сидите и слушаете. Или делаете вид. Мне всё равно. Пьеро медленно опустился на корточки рядом с ящиком, оказавшись с ней на одном уровне. Его оранжевые глаза, глубокие и неподвижные, смотрели прямо в её зрачки. Вдруг он протянул руку и легонько, по-детски щёлкнул её по носу. — Ай! — Кэтрин потерла кончик носа. — Это еще за что? Пьеро указал на неё, потом на свой рот и выразительно покачал головой. — Что значит «не ной»? Я не ною, я излагаю факты текущей реальности! Пьеро снова покачал головой и приложил кулаки к глазам, имитируя рыдания и размазывание слез по лицу. — Я не плачу! — возмутилась Кэтрин, выпрямляя спину. — У меня просто голос такой... специфический. Драматический. От природы! Пьеро скептически приподнял бровь. Даже сквозь застывшую маску это движение считалось абсолютно четко. — Ладно, — сдалась Кэтрин, скрестив руки на груди. — Может, я немного жалуюсь. Но у меня есть веские причины! Меня. Переодели. Во сне! Пьеро просто пожал плечами, мол: «И что в этом такого?» — Как это «и что»? Это вопиющее нарушение этикета! Я девочка, в конце концов! Пьеро указал на неё, потом на подол её нового платья с изысканной фиолетовой вышивкой, и снова показал большой палец вверх. — Ты считаешь, что платье красивое? — переспросила Кэтрин, невольно разглаживая складку на юбке. — Ну... да, оно качественное. Но дело же в принципе! Пьеро беззвучно затрясся в смехе. Его плечи подрагивали, а взгляд стал таким весёлым и лукавым, что Кэтрин почувствовала себя окончательно одураченной. — Ты тоже надо мной издеваешься! — обиженно воскликнула она, вскакивая с ящика и упирая руки в бока. — Весь этот цирк одно большое издевательство над моим здравым смыслом! Пьеро мгновенно замер и состроил такое преувеличенно испуганное лицо, прикрыв рот ладонью, которое буквально кричало: «Тебе показалось». — Не верю! — Кэтрин демонстративно отвернулась, задрав подбородок. И тут перед её лицом, прямо на уровне глаз, материализовалась маленькая плитка шоколада в золотистой обертке. Она словно возникла из ниоткуда, зажатая между длинными пальцами мима. Пьеро кротко кивнул и приложил руку к сердцу, изображая глубочайшее раскаяние. — Верю! — Кэтрин молниеносно сцапала лакомство, и её притворная обида испарилась так же быстро, как и надежда Шута на её послушание. — Ты подкупаешь меня шоколадом, — констатировала она, с шуршанием разворачивая золотистую фольгу. — Это низко. И крайне эффективно. — Она откусила добрую половину плитки, жуя с видом ресторанного критика. — Хороший. Молочный. С фундуком? Ты знаешь мои слабые места, дядя Пьеро. Это опасный навык. Пьеро беззвучно улыбнулся, если это можно было назвать улыбкой, скорее, его глаза стали чуть теплее, и грациозно опустился на ящик рядом с ней. Его длинные серебристые волосы, чистые и шелковистые, почти коснулись пыльного пола, когда он наклонил голову, с интересом разглядывая её новое платье. Глубокий фиолетовый цвет выгодно подчеркивал бледность её кожи, делая её похожей на дорогую фарфоровую статуэтку. — Не смотри на меня так, — буркнула Кэтрин, расправляясь со вторым куском шоколада. — Я не виновата, что меня нарядили как куклу для витрины. Это всё «мама» с «папой». Они явно сговорились превратить меня в ходячую рекламу своего хорошего вкуса. Пьеро поднял руку и почти невесомым движением поправил воротник её платья, который немного съехал набок во время её активной жестикуляции. Кэтрин инстинктивно дёрнулась, но, встретившись с его спокойным взглядом, осталась на месте, лишь слегка насупившись. — Дядя Пьеро, а я вам не мешаю? Ну, вообще? У вас же наверняка есть какие-то важные мимские дела? Стекло протирать невидимое или в коробках воображаемых сидеть? Пьеро медленно покачал головой, давая понять, что его график на сегодня абсолютно свободен от невидимых преград. Они просидели в тишине несколько минут. Кэтрин доела шоколад, тщательно облизала пальцы к ужасу потенциального Билетёра и вдруг замерла. В её голове созрел «гениальный» план. Если уж её заперли и нарядили, она должна извлечь из этого максимум выгоды и, желательно, довести кого-нибудь до легкого нервного тика. — Слушай… Дядя Пьеро, а вы можете со мной поиграть? — она резко развернулась к нему, заглядывая снизу вверх прямо в его оранжевые глаза. Он непонимающе наклонил голову набок, всем своим видом выражая немой вопрос: «Во что именно?» — Ну… Поиграете со мной в игры? Например… — Кэтрин на секунду задумалась. Изначально она хотела предложить куклы, просто чтобы посмотреть, как огромный монстр-мим будет изображать чаепитие с пластмассовыми пупсами, но кукол под рукой не оказалось. — Давайте поиграем в «Принцессу и страшного монстра»! Глаза Пьеро расширились. В них мелькнуло что-то среднее между искренним удивлением и… внезапно вспыхнувшим азартом? Кэтрин не стала вглядываться, она уже вошла в роль. — Ну да! — Кэтрин спрыгнула с ящика, лихо отряхнула подол фиолетового платья и поправила воображаемую корону. — Я буду принцессой. А вы — страшным монстром, который пытается украсть принцессу, но на самом деле нет! На самом деле он просто очень одинокий и хочет с ней дружить, но не знает, как об этом сказать, потому что он... ну, немой! Пьеро склонил голову набок, его оранжевые глаза мерцали, пока он переваривал этот сложный психологический подтекст её сценария. — Всё просто, — пояснила Кэтрин, разводя руками, как заправский режиссер. — Вы пытаетесь меня похитить и утащить в своё логово. А я драматично кричу: «Ай-яй-яй, какой ужас! Спасите-помогите! Злодей в гриме хочет лишить меня свободы!». Понятно? Пьеро молчал, глядя на неё сверху вниз. Его застывшее лицо не выражало ничего, но в позе чувствовалось какое-то странное, почти детское ожидание. — Ну, давайте! — Кэтрин нетерпеливо топнула ногой, и пряжка на её туфельке звонко щелкнула. — Или вы такой старый клоун, что уже не умеете играть? Пьеро медленно, очень плавно поднялся с ящика. Его фигура нависла над Кэтрин, длинные серебристые волосы колыхнулись, закрывая часть маски. Он вдруг широко развёл руками в стороны, пальцы в черных перчатках напряглись, изображая когти. Его взгляд стал преувеличенно свирепым — классический злодей из немого кино. — Ура! — Кэтрин отбежала на несколько шагов, мгновенно входя в образ. Она выпрямила спину, задрала подбородок и сложила руки на груди с видом оскорбленного достоинства. — Я прекрасная принцесса Фиолетового королевства! Моё главное сокровище: пачка карандашей и заначка шоколада! А ещё у меня есть злые родители-надзиратели, которые не дают мне есть тараканов и заставляют мазаться вонючей мазью! О горе мне! Пьеро сделал шаг вперёд. Осторожно, почти крадучись, будто боялся наступить на хвост невидимой кошке. Он замер, припал на одно колено, а потом совершил резкую, но нарочито неловкую попытку схватить её за край платья. Кэтрин взвизгнула побежав вдоль рядов красного шатра, громко смеясь и шуточно зовя на помощь.

***

Кэтрин носилась между рядами кресел, взвизгивая и хохоча так громко, что эхо отражалось от высокого купола. Фиолетовое платье развевалось колоколом, а новые ботинки весело отстукивали ритм по деревянному настилу. Пьеро двигался за ней, неестественно медленно для своего огромного роста, вытянув руки вперёд, как зомби из старого черно-белого кино. Получалось у него это... нарочито неуклюже, почти комично. Но Кэтрин была в полном восторге. — Спасите! Помогите! — кричала она, ныряя за очередное кресло и выглядывая оттуда с сияющими глазами. — Страшный монстр хочет меня похитить! Он запрёт меня в башне и будет требовать выкуп в виде годового запаса шоколада! Колокольчики на костюме Пьеро тихо и мелодично звенели при каждом его шаге, что помогало Кэтрин ориентироваться в пространстве. Но неожиданно звон участился, клоун резко ускорился. Кэтрин взвизгнула уже по-настоящему, когда его длинные пальцы в черной перчатке почти коснулись её плеча, и рванула в другой конец шатра, едва не сбив стойку с инвентарем. Она так увлеклась погоней, что не заметила, как тяжелый полог у входа откинулся, впуская струю холодного воздуха и яркий свет извне. — Это что еще за цирк в цирке? — раздался насмешливый, режущий тишину голос. Кэтрин затормозила так резко, что подошвы ботинок взвизгнули, и она чуть не впечаталась в ближайший ящик. Пьеро замер мгновенно, превратившись в неподвижную статую. Его оранжевые глаза, только что светившиеся азартом игры, моментально потухли, став холодными и колючими. Арлекин стоял у входа, небрежно прислонившись к опорному столбу. Он скрестил руки на груди и смотрел на них с выражением, которое невозможно было прочитать под маской, но его изумрудные глаза сверкали опасным интересом. — Дядя Арлекин! — Кэтрин подбежала к нему, запыхавшаяся, с растрепанными волосами и раскрасневшимися щеками. — Мы играем! Я принцесса, дядя Пьеро монстр. Но он на самом деле медленный и добрый! Почти совсем не страшный. — Не страшный? — Арлекин медленно перевёл взгляд на Пьеро. Тот стоял, опустив руки вдоль тела, и смотрел на него без единой видимой эмоции, но в воздухе между ними словно затрещало электричество. — Да он вообще-то жуткий тип, когда захочет. Просто с тобой он почему-то решил посюсюкаться. Видимо, стареет наш немой друг. Пьеро заметно дёрнулся. Его глаза опасно сузились, а пальцы сжались в кулаки. Он сделал короткий, резкий шаг в сторону Арлекина, но Кэтрин, почувствовав неладное, мгновенно вклинилась между ними, растопырив руки. — Дядя Арлекин, не ссорьтесь! — строго сказала она, переводя взгляд с одного монстра на другого. — Вы тоже хотите поиграть? У нас как раз роль злого дракона свободна! — Какого еще дракона? — Арлекин приподнял бровь, и в его голосе проскользнуло недоумение. — Ты сама, что ли, придумываешь эти дурацкие роли на ходу? — А почему нет? — Кэтрин дерзко пожала плечами. — Мы в цирке ужасов, тут вообще всё на ходу придумывается. Ну что, поиграете с нами? Или вы слишком важный для этого? — Я не играю в детские игры. — фыркнул Арлекин, демонстративно отворачиваясь, но с места при этом не сдвинулся ни на сантиметр. — Трусишка. — звонко бросила Кэтрин и хитро подмигнула ему. — Кто? Я?! — Арлекин мгновенно выпрямился, его задетое самолюбие вспыхнуло ярче его костюма. — Да я кого хочешь обыграю, мелочь пузатая! Ладно, уговорила. Какие правила в твоем безумном королевстве? Кэтрин буквально просияла. Она торжествующе обернулась к Пьеро. Тот стоял, чуть втянув голову в плечи, и смотрел на Арлекина с такой плохо скрываемой злостью, что Кэтрин поняла: игра сейчас станет гораздо, гораздо интереснее. — Дядя Пьеро, вы всё ещё монстр! Но теперь у вас есть конкурент злой дракон! — Кэтрин с азартом ткнула пальцем в сторону Арлекина. — Вы оба хотите украсть принцессу. Но дракон жадный и хитрый, а монстр добрый и неловкий. Кто первый поймает, тот и выиграл! — А приз? — прищурился Арлекин, в его голосе уже слышался охотничий азарт. Он явно не собирался поддаваться. — А приз... — Кэтрин на секунду задумалась, закусив губу, а потом торжественно щёлкнула пальцами. — Приз это мой эксклюзивный авторский рисунок! Портрет победителя! — Идёт. — кивнул Арлекин и, не дожидаясь команды «старт», без всякого предупреждения рванул к ней, как сорвавшаяся с тетивы стрела. — А-а-а! — Кэтрин взвизгнула и бросилась наутёк, едва не потеряв туфельку на повороте. Пьеро, который до этого момента стоял как вкопанный, вдруг «включился». Он ожил мгновенно, метнувшись вперёд с грацией огромного паука, но заложил маневр в другую сторону, наперерез, технично перекрывая Кэтрин путь к выходу из шатра. — Ой! — Кэтрин резко затормозила, едва не врезавшись в грудь Арлекина. Тот уже победно протягивал к ней руки, но девчонка, проявив чудеса гибкости, нырнула под его локоть и буквально проскочила между его ног, оставив Арлекина хватать пустоту. — Нечестно! — крикнул Арлекин, разворачиваясь на каблуках. — Ты слишком мелкая! Тебя ловить, всё равно что пытаться поймать ртуть голыми руками! — Это не мои проблемы! — донеслось из-за рядов. Кэтрин уже запрыгнула на спинку кресла. — Я принцесса! У меня врожденный иммунитет к несправедливости и законам физики! Пьеро тем временем сменил тактику. Он сделал обманный, тяжелый шаг влево, заставив Кэтрин дернуться, а потом резко, почти бесшумно переместился вправо и оказался прямо перед ней. Она ахнула, замерла, но Пьеро не стал её хватать. Он просто широко развёл руки, преграждая путь, и замер с торжествующим видом, будто говоря: «Ну вот, я победил, сдавайся». — Э, нет! — Кэтрин в последний момент вывернулась из-под его руки и со всех ног припустила к Арлекину, прячась за его пестрой спиной. — Дядя Арлекин, защитите меня от монстра! Вы же дракон! Драконы должны защищать свои сокровища от посягательств всяких... монстров! — Драконы их обычно жрут. — хмыкнул Арлекин, но, поддавшись азарту, всё же заслонил её собой, выставив локоть навстречу Пьеро. Пьеро остановился. Его оранжевые глаза вспыхнули недобрым огнем. Игра игрой, но то, что девчонка предпочла спрятаться за спиной этого шустрого выскочки, явно задело его за живое. Он медленно поднял руку и указал длинным пальцем сначала на Арлекина, а потом на выход, жест был предельно ясным и не сулил ничего доброго: «Убирайся с моей территории». — О-о-о, неужели мы злимся, что ребенок выбрал более харизматичного покровителя? — ехидно протянул Арлекин, явно наслаждаясь моментом. Пьеро сделал тяжелый шаг вперёд. Арлекин не отступил, его рука легла на рукоять кинжала на поясе, чисто машинально, но атмосфера в шатре мгновенно изменилась. Кэтрин, стоявшая между ними, почувствовала, как воздух стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. — Эй! — звонко прикрикнула она, выглядывая из-за спины Арлекина и дергая его за край костюма. — Вы чего? Мы же играем! Не смейте ссориться по-настоящему, а то я вообще никого не нарисую! Пьеро перевёл взгляд на неё, и его глаза чуть смягчились, ледяной блеск исчез. Арлекин тоже посмотрел на неё сверху вниз, хмыкнул и расслабил плечи. — Ладно, — сказал Арлекин, отступая на шаг. — Мелочь права. Мы просто дурачимся. — Он повернулся к Пьеро с вызывающей ухмылкой. — Ты всё ещё монстр. Я дракон. Она приз. Давай, догоняй, если твои суставы еще не заржавели! Пьеро на мгновение замер, словно пружина, а потом резко, с места, рванул прямо на них. Кэтрин с восторженным визгом убежала.

***

Спустя два часа беспорядочных игр, которые начались с классической погони, а закончились чем-то совершенно невообразимым, красный шатер превратился в сюрреалистичную гостиную. Кэтрин сидела в самом центре на пыльном ковре, скрестив ноги, и с максимально важным видом разливала воображаемый чай из крошечного пластикового чайника. — Вам сахар положить, леди Гвендолин? — спросила она, обращаясь к жуткой кукле с выпученными стеклянными глазами и криво пришитой головой, сидевшей напротив неё. Кукла, разумеется, хранила гробовое молчание, уставившись в пустоту единственным уцелевшим глазом. — Два кусочка? Чудесный выбор, это так благотворно влияет на цвет лица. — кивнула Кэтрин, сосредоточенно делая вид, что сыплет сахар в игрушечную чашку. Рядом на низких ящиках, которые Пьеро заботливо накрыл какими-то бархатными тряпками, восседали остальные «гости» — личная коллекция Арлекина. Это было зрелище не для слабонервных: куклы в рваных кружевах, с отсутствующими конечностями, с пустыми глазницами и неестественно длинными пальцами. Самые «дружелюбные» из них скалились широкими улыбками, нарисованными алой краской, а самые жуткие, те, что были на шарнирах, иногда едва заметно покачивали головами от сквозняка. Арлекин сидел с краю, по-турецки, и с невероятным изяществом держал двумя пальцами крошечную пластиковую чашечку с розовыми цветочками. Его изумрудные глаза горели странным, лихорадочным весельем. — Этот чай, мелочь, изрядно горьковат, — заметил он, картинно отставив мизинец и делая вид, что отпивает микроскопический глоток. — Ты его явно передержала в заварнике. — Это всё потому, что вы дракон, дядя Арлекин, — невозмутимо парировала Кэтрин, поправляя воображаемую шляпку. — У вас вкусовые рецепторы устроены иначе, вы привыкли к жареному мясу рыцарей. Попробуйте с вареньем, оно смягчает характер. Она с достоинством протянула ему пластиковую баночку, на которой фломастером было коряво выведено: «МАЛИНА». Арлекин взял баночку, подозрительно покрутил её в руках и заглянул внутрь. Одинокая пластиковая ягодка на дне смотрела на него с немым укором. — А оно точно съедобное? — спросил он, приподняв бровь. — Выглядит так, будто оно пережило падение империи. — Конечно! — Кэтрин убедительно закивала. — Это же чистый пластик высшего сорта. Очень питательно для сказочных существ. Главное не глотать, а то превратитесь в манекен. — Логично. — хмыкнул Арлекин и с серьезным видом «переложил» невидимое варенье в свою чашку. Пьеро, сидевший по другую сторону от Кэтрин, всё это время наблюдал за ними с нескрываемым интересом. Когда очередь дошла до него, он медленно, с почти религиозным благоговением поднял свою чашку. Его движения были настолько выверенными и театральными, что казалось, будто в чашке действительно налито редчайшее вино, а не пустота. Он сделал глоток, прикрыл глаза и едва заметно кивнул, выражая высшую степень одобрения. — Дядя Пьеро, вы настоящий аристократ! — похвалила она, сияя. — Пьёте воображаемый чай с таким видом, будто это тончайший королевский фарфор, а не кусок переработанного мусора. Пьеро слегка наклонил голову, принимая комплимент с достоинством падшего принца, и аккуратно поставил чашку на блюдце, которое держал на коленях. Блюдце было пластиковым, грязно-розовым и с заметной трещиной по центру, но Пьеро обращался с ним как с бесценным музейным экспонатом. — Дядя Арлекин, а ваши куклы всегда такие... молчаливые? — спросила Кэтрин, с опаской, но любопытством косясь на жуткое создание с выпученными глазами, которое, казалось, сверлило её взглядом. — Когда хотят разговаривают, — загадочно ответил Арлекин, подмигнув ей своим кошачьим изумрудным глазом. — Но сегодня они стесняются. Редко к нам заходят принцессы в фиолетовом. — Из-за меня? — Кэтрин драматично прижала ладошку к груди. — Ой, надо было всё-таки заставить маму погладить платье получше. А то я сейчас как огородное пугало, честное слово! — Ты всегда огородное пугало, — ласково, почти нежно протянул Арлекин, поправляя свой колпак. — Даже если тебя обвешать бриллиантами с головы до ног, в душе ты останешься маленьким растрёпанным страшилой. — Вы льстец. — фыркнула Кэтрин, едва сдерживая улыбку. — Знаю. Это мой профессиональный долг. Пьеро вдруг резко поднял руку, привлекая общее внимание. Его движения всегда были такими четкими, что Кэтрин и Арлекин синхронно замолчали и уставились на него. Пьеро указал длинным пальцем на одну из самых странных кукол, ту, что была с настоящими козлиными рожками и в клочьях серого шелка. Пьеро поднес руку к своему лицу и виртуозно изобразил, будто кукла беззвучно шевелит губами, произнося что-то очень важное. — О, эта хочет что-то сказать! — мгновенно перевела Кэтрин, подаваясь вперед. — Дядя Арлекин, она правда умеет говорить? Или это Пьеро за неё чревовещает? — Умеет, — кивнул Арлекин, и в его голосе проскользнула тень серьезности. — Но сегодня она молчит, потому что ты назвала меня драконом, а её мнения не спросила. Она у нас главный театральный критик. Обиделась на твое невнимание к деталям. Кэтрин тут же развернулась к кукле, сложила руки на коленях и приняла вид примерной ученицы на экзамене. — Уважаемая кукла с рожками, — произнесла она с максимальной, почти торжественной серьёзностью. — Прошу глубочайшего прощения, что не спросила вашего экспертного мнения. Вы сегодня просто великолепны. Ваши рожки... они так удачно подчеркивают овал лица и особенно выигрышно смотрятся в этом пыльном освещении шатра. Настоящий шик! Внезапно в тишине шатра раздался отчетливый, сухой скрип. Кукла с рожками чуть качнулась вперед, словно кивая в ответ на комплимент. Пьеро одобрительно кивнул и сложил ладони вместе, показывая, что извинения приняты. — Принято, — перевёл Арлекин, и в его голосе послышалась усмешка. — Она говорит, что ты официально прощена. Но в следующий раз за невнимательность к рогам придётся платить шоколадом. — О, какое счастье, — выдохнула Кэтрин с преувеличенным облегчением, картинно приложив руку к щеке. — А то я уже испугалась, что меня с позором выгонят с этого высокосветского чаепития прямо в лапы к Билетёру. — Тебя выгонят, только если ты попытаешься съесть ещё одну гостью. — сухо заметил Арлекин, кивнув на кукольное собрание. — Я никого не ела! — возмутилась Кэтрин, округлив глаза. — Это клевета на принцессу! — Да неужели? А кто вчера задумчиво жевал руку вон той бедняги с оторванной головой? — Арлекин указал на куклу, чья конечность подозрительно отсутствовала. Кэтрин медленно перевела взгляд на куклу. Та смотрела в ответ своими пустыми глазницами, словно безмолвный свидетель преступления. — Это была не я, — твёрдо отрезала Кэтрин, вскинув подбородок. — Это был кто-то другой. Может, Дураки? Они вечно всё тянут в рот и жуют. Проверьте их, у них наверняка во рту опилки и пластик! Пьеро, который в этот момент как раз заботливо поправлял кружевную юбку кукле с криво пришитой головой, замер. Он медленно поднял взгляд на Кэтрин. Его маска оставалась неподвижной, но всё его существо выражало одну-единственную мысль: «Ты серьёзно сейчас пытаешься свалить это на Дураков?» — Ладно! — сдалась Кэтрин под тяжестью взгляда мима. — Я... я разок прикусила. Но она уже была сломанная! Я просто... помогла ей стать чуть короче. Для симметрии! Арлекин заржал, громко, резко, запрокинув голову. Пьеро просто закрыл лицо рукой и медленно покачал головой, словно оплакивая остатки здравого смысла в этом шатре. — Мелочь, ты абсолютно невыносима, — выдохнул Арлекин, вытирая пальцем в перчатке несуществующие слёзы в уголках глаз. — Это я знаю, — самодовольно кивнула Кэтрин. — Мне уже говорили. — И не раз. — И не два. И даже не десять. — подтвердила она. Она потянулась к пластиковому чайнику, чтобы разлить вторую порцию воображаемого чая, но в этот момент тяжелый полог у входа резко откинулся, впуская полосу холодного света. — Это что ещё за сборище дегенератов? — раздался голос Шута, полный искреннего недоумения. Шут застыл на входе, и его застывшая улыбка на маске в этот момент выглядела особенно сюрреалистично. Он медленно обвёл взглядом представшую перед ним картину: Кэтрин, восседающая на полу в новом фиолетовом платье, Арлекин, изящно держащий розовую чашечку, и Пьеро, серьезно кивающий безголовой кукле. — Мама! — Кэтрин радостно помахала ему свободной рукой, ничуть не смутившись. — Хочешь чаю? У нас тут как раз место освободилось, самое козырное! — Она указала на пустой ящик, на котором сидела та самая кукла с оторванной головой. Голова, кстати, лежала рядом и, казалось, тоже ждала своей порции. — Я не пью... — Шут запнулся, пытаясь подобрать слова. — Что это вообще такое? Почему здесь пахнет детским садом и безумием больше, чем обычно? — Это чаепитие, — с достоинством ответила Кэтрин, выпрямляя спину. — У нас высокопоставленные гости: дядя Арлекин, дядя Пьеро и их... э-э... весьма специфические друзья. Мы обсуждаем последние тенденции моды и коварство драконов. Присоединяйся, мы как раз решали, стоит ли добавлять цианид в сахарницу для остроты вкуса. — Я дракон, — вставил Арлекин, демонстративно и с громким прихлебыванием отпивая из пустой пластиковой чашки. — Причём очень коварный и крайне голодный дракон. — Я вижу, — голос Шута мгновенно стал ледяным, а его фигура словно вытянулась, становясь более угрожающей. — Веселье окончено. Вы оба, — он полоснул взглядом Арлекина и Пьеро, — игрушки убрать. Живо. У вас через час выход на сцену, а вы тут в игрушки играете. — А я? — Кэтрин подняла голову, глядя на Шута снизу вверх. В её глазах всё ещё плясали искорки недавнего веселья, которые она отчаянно не хотела гасить. — Ты пойдёшь обедать. — отрезал Шут, и в его голосе не было места для дискуссий. — Не хочу, — буркнула она, выпятив нижнюю губу. — У нас тут была гораздо более изысканная кухня. Пластиковая малина это деликатес! — Не спорь, — Шут сделал шаг к ней, и его тень накрыла «чайный столик». — А чай? — Кэтрин с надеждой указала на маленький пластиковый чайник. — Я только начала разливать вторую порцию для леди Гвендолин. Она очень жаждет добавки! — Выпьешь настоящий. В столовой. И не воображаемый, а горячий. — Шут сложил руки на груди, и колокольчики на его костюме издали резкий звон. — Но там нет кукол! Там скучно и пахнет хлоркой! — Там есть я, — Шут слегка наклонился к ней, и его маска оказалась пугающе близко. — И поверь, я более чем страшная компания для обеда. Тебе хватит впечатлений. Кэтрин вздохнула с такой преувеличенной трагичностью, будто её только что лишили наследства и трона одновременно. Она аккуратно посадила безголовую куклу обратно на ящик, поднялась и церемонно отряхнула фиолетовое платье, стараясь сохранить остатки величия «принцессы». — Дядя Арлекин, дядя Пьеро, — произнесла она, отвешивая глубокий, почти придворный поклон. — Благодарю за чудесный вечер. Ваши... друзья были великолепны. Особенно та, с пустыми глазами. Она мне очень понравилась. У неё такой... понимающий взгляд. — Можешь забрать её, — неожиданно бросил Арлекин, лениво потягиваясь. — Всё равно я её в представлениях не использую. Слишком жуткая даже для нашего балагана. Пугает ассистентов. — Правда? — Кэтрин буквально просияла, и её лицо на мгновение стало лицом обычного ребенка, которому подарили долгожданный подарок. — Спасибо! Она молниеносно подхватила куклу, ту самую, с пустыми глазницами, зашитым грубыми нитками ртом и неестественно длинными пальцами. Прижала её к себе, как самое дорогое сокровище, и подбежала к Шуту. — Мам, смотри! У меня теперь есть собственная игрушка. Мы назовём её... Меланхолия. Шут медленно перевёл взгляд на куклу. Потом на сияющую Кэтрин. Потом снова на это тряпичное чудовище, которое выглядело так, будто его вытащили из кошмара безумца. — Она страшная. — констатировал он без тени эмоций. — Ага! — Кэтрин восторженно закивала, прижимая Меланхолию к груди. — Именно поэтому она мне и нравится. Мы с ней одного поля ягоды. — ...Идём. Обед. Живо, — Шут, видимо, решил не развивать тему её странных вкусов. Он привычным жестом схватил её за шкирку, жест, который Кэтрин уже почти не оскорблял, воспринимаясь как неизбежное зло, и потащил к выходу. Кэтрин, привычно болтая в воздухе ногами в новых ботинках, весело помахала куклой оставшимся в шатре. — Не скучайте без нас! Драконам и монстрам привет! Арлекин небрежно махнул рукой в ответ, а Пьеро замер в торжественном прощальном поклоне, провожая их взглядом своих оранжевых глаз. Когда они вышли из красного шатра на свежий воздух, Шут поставил Кэтрин на ноги и окинул её критическим, почти брезгливым взглядом. — Ты вся в пыли. Платье уже выглядит так, будто ты в нём воевала. И щека испачкана в грязи. — Это не грязь, а шоколад! — гордо возразила Кэтрин, пытаясь размазать пятно ещё сильнее. — Он полезный. Для мозга. Мне нужно подпитывать интеллект, — Твой мозг и так работает слишком активно, — проворчал Шут, подталкивая её в спину. — Перестань есть сладкое, у тебя от него начинается словесный понос. — Не перестану. Шоколад – это топливо для моей гениальности. — Перестанешь. Я лично прослежу, чтобы в столовой тебе дали только овсянку на воде. — Не-а. — Она многозначительно потрясла куклой. Шут издал тот самый тяжелый, обречённый вздох, который Кэтрин научилась узнавать из тысячи. Это был вздох существа, которое осознало, что его «проект» обладает слишком сильной волей. Он молча зашагал в сторону серого шатра, а Кэтрин засеменила следом, прижимая к себе жуткую Меланхолию и чувствуя странное, почти забытое тепло внутри. — Мам, — позвала она его в спину, стараясь попадать в такт его широким шагам. — Ты сегодня какой-то особенно злой. Даже для себя. — Я всегда злой. — не оборачиваясь, бросил Шут. Его голос прозвучал сухо, как хруст сухих веток под ногами. — Нет, — Кэтрин покачала головой, отчего её растрепанные кудри заплясали. — Обычно ты просто раздражённый. Ну, знаешь, как человек, которому жмут ботинки. А сегодня ты именно злой. Прямо искришься. У тебя что-то случилось? Кто-то украл твои любимые закуски? — У меня случилась ты. — отрезал он, прибавляя шагу. — Ай, как мило! — Кэтрин хихикнула, прижимая жуткую куклу к себе покрепче. — Значит, я твоя главная радость и свет в окошке? Признайся, ты просто не можешь нарадоваться моему присутствию. — Ты моя головная боль в хронической, неизлечимой форме, — проворчал Шут. — Это звучит почти как признание в любви, мам. Я глубоко тронута, — Кэтрин перешла на бег, чтобы не отставать. — Моё маленькое черное сердце сейчас растает, как тот шоколад. — Я просто счастлив, что ты тронута, — Шут резко остановился и толкнул тяжелый полог серого шатра. — А теперь закрой свой фонтан красноречия и садись за стол. Внутри серого шатра было прохладно и пахло чем-то домашним, что совершенно не вязалось с обликом его обитателей. Билетёр уже сидел на своём привычном месте, методично и аккуратно разливая суп по тарелкам. Увидев Кэтрин с её новым приобретением, он замер на секунду, поправил очки, внимательно изучил безглазое лицо куклы и, не проронив ни слова, продолжил своё занятие. — Юная леди, — наконец произнес он своим бесстрастным голосом. — Позвольте полюбопытствовать, что это за... специфический экспонат? — Это подарок дяди Арлекина, — Кэтрин с трудом вскарабкалась на свой высокий стул и бережно усадила куклу на край стола рядом с собой. — Её зовут... — она на мгновение задумалась, заглядывая в темные провалы глазниц. — Глазастая. Потому что у неё очень большие глаза. Ну, то есть дырки под них. Она всё видит, пап. Даже то, чего нет. — Крайне оригинально, — Билетёр поставил перед ней тарелку с дымящимся супом. — Ешьте, Глазастая. И, Кэтрин, убедительная просьба: не пытайтесь кормить куклу. Пластик и ветошь плохо переваривают овощной бульон. — Пап, — сказала она, уже вовсю работая ложкой. — А почему у нас сегодня суп, а не та чудесная запеканка? — Потому что я так решил, — коротко ответил Шут. Он отрезал толстый кусок хлеба и положил его рядом с её тарелкой, словно ставя точку в меню. — А почему ты всегда всё решаешь? — Кэтрин прищурилась, глядя на него поверх ложки. — У нас тут что, диктатура одного клоуна? — Потому что я – мама. — невозмутимо бросил Шут, присаживаясь напротив. Кэтрин поперхнулась супом. Она закашлялась, её лицо пошло красными пятнами. Под неодобрительным и тяжелым взглядом Билетёра она быстро вытерла рот рукавом нового фиолетового платья за что получила еще один тяжелый взгляд и уставилась на Шута во все глаза. — Ты только что сам себя назвал мамой? — переспросила она, как только дыхание вернулось в норму, а в глазах зажегся недобрый, торжествующий огонек. — Не твоё дело. — отрезал Шут, утыкаясь в свой кофе с таким видом, будто там были начертаны тайны мироздания. — Ты назвал! — Кэтрин буквально засияла, и даже Глазастая кукла, казалось, стала выглядеть чуть менее депрессивно. — Я это запомню! Я это высеку в камне! — Не запомнишь. — буркнул он. — Запишу! В свой блокнот! Крупными буквами! — она победно взмахнула ложкой. — Карандаши отберу. И блокнот сожгу, — Шут поднял на неё взгляд, в котором читалось обещание скорой и неминуемой расправы над канцелярией. — Папа, смотри, мама мне угрожает! — Кэтрин молниеносно повернулась к Билетёру, ища поддержки. — Не впутывай меня в ваши семейные разборки, — спокойно ответил тот, даже не подняв глаз от своей чашки с кофе. — Я в данном конфликте строго нейтральная сторона. — Ты всегда нейтральный! — возмутилась Кэтрин, всплеснув руками. — Это же ужасно скучно! Где твоё чувство справедливости? Где защита угнетенных принцесс? — Это выгодно, — поправил её Билетёр, аккуратно ставя чашку на стол. — Нейтралитет экономит нервные клетки и время. Рекомендую попробовать на досуге. Кэтрин обиженно надулась и вернулась к супу. Ела она быстро, почти не жуя. Здесь, за этим столом, в окружении этих странных существ, было удивительно вкусно и, что самое пугающее, безопасно. Тепло шатра, мерный стук ложек, ворчание Шута — всё это создавало иллюзию нормальности. И именно от этой иллюзии Кэтрин становилось не по себе. Слишком правильно. Слишком уютно. Слишком... фальшиво для места, которое называется Цирком Ужасов. «Они меня просто откармливают, — напомнила она себе, скребя ложкой по дну тарелки. — Как рождественского поросёнка. Только поросёнка обычно не наряжают в фиолетовый бархат и не мажут ему синяки дорогой мазью. И уж точно не играют с ним в воображаемое чаепитие с безголовыми куклами». Мысль была горькой и странной, даже для её циничного ума. Она посмотрела на Глазастую. Кукла молчала, глядя в пустоту своими дырками вместо глаз. — Доела, — сказала Кэтрин, отодвигая пустую тарелку. — Спасибо. Было... съедобно. Можно я пойду? — Куда? — голос Шута прозвучал как щелчок кнута, когда Кэтрин уже нацелилась на выход. — Ну... — она замялась, прижимая Глазастую к себе покрепче. — Не знаю. К дяде Пьеро? Он, наверное, уже репетирует свой номер. Я потихоньку посижу в углу, честное слово, буду тише воды, ниже травы. Никому не помешаю. — Нет. — отрезал Шут, даже не оборачиваясь. — Почему? — Кэтрин возмущённо заёрзала, её лицо приняло выражение крайней несправедливости. — Потому что у меня через час представление. Ты будешь сидеть за кулисами под моим присмотром и смотреть. И не спорить. — Но это же скучно! — она всплеснула свободной рукой. — Я уже миллион раз видела твоё выступление! Я знаю все твои шутки наизусть, даже те, которые несмешные! Я могу уже сама за тебя выходить на арену! — Ты не умеешь выступать, — фыркнул Шут, проверяя остроту своих когтей. — Ты умеешь только выводить людей из себя. Это разный жанр. — А ты проверь! Дайте мне микрофон и прожектор, я такое расскажу про закулисную жизнь этого балагана, зрители от ужаса поседеют! Это будет хит сезона! — Ничего ты не расскажешь, — Билетёр встал и начал методично убирать посуду со стола, его движения были пугающе синхронными. — Ты будешь сидеть и смотреть. Как примерная, воспитанная девочка. — Я не примерная, — вздохнула Кэтрин, сникая. — Вы меня совсем плохо знаете. — Узнаем. — пообещал Шут. Он подошел, привычно сцапал её за шкирку и понёс в сторону фиолетового шатра, где он обычно готовился к выходу. Кэтрин даже не пыталась вырываться. Она просто болтала ногами в новых ботинках, глядя на проплывающие мимо обшарпанные декорации. В голове у неё был кавардак. Она думала о странном сне, о той розовой девушке с рожками, о её предупреждениях. И о самом страшном: почему она, Кэтрин, которая всегда гордилась своим ледяным безразличием и недоверием ко всему живому, начала чувствовать себя здесь... почти как дома? Это осознание пугало её до дрожи. Это было страшнее, чем вид трупов, страшнее монстров и вездесущего запаха запекшейся крови. Это была ловушка, свитая из заботы и воображаемого чая. — Мам, — позвала она, когда Шут занёс её в полумрак шатра. — А можно мне завтра снова сходить к дяде Пьеро? Он такой тихий, спокойный. Он не бесится и не орет, как дядя Арлекин. С ним можно помолчать о вечном. — Посмотрим, — буркнул Шут, усаживая её на высокий табурет в углу. — Это не «нет», — тут же подловила его Кэтрин, прищурившись. — Это «посмотрим». — В переводе с мамского на человеческий это значит: «может быть, если я буду в духе, но я тебе ничего не обещаю, чтобы ты не радовалась раньше времени». Шут замер, наполовину натянув одну из своих деталей костюма, и подозрительно прищурился на неё. — Откуда ты так хорошо знаешь «мамский»? — Учила по ходу дела. Ты очень выразительный экспонат. — Кэтрин показала ему кончик языка. Шут фыркнул, что-то пробормотал про «слишком умных детей, которых стоило бы скормить львам», и отвернулся к зеркалу, поправляя свой колпак.