рассвет

Дни тянулись медленно, наполненные привычной рутиной. Драко не возвращался в ее спальню, но Кэтрин ловила на себе его взгляды — короткие, изучающие, словно он пытался что-то понять, прочитать в ее лице. По утрам ее чашка с чаем по-прежнему стояла на столе горячей. Иногда в детской появлялись новые книги, которые Драко якобы "случайно купил для Скорпиуса", но Кэтрин знала, что половина из них — те, что она обсуждала с сыном за ужином. Она цеплялась за эти мелочи, как утопающий за соломинку. Они грели днем, когда Скорпиус обнимал ее, когда солнце заглядывало в окна гостиной. Но ночи оставались такими же холодными. В пятницу Драко сообщил, что пригласил друзей на ужин. — Блейз, Пэнси и Тео, — сухо перечислил он за завтраком. — Давно не виделись. Скорпиус может лечь пораньше. Кэтрин кивнула, хотя внутри все сжалось. Она не любила эти светские ужины, где чувствовала себя лишней, чужой среди людей, которые знали Драко с детства, которые говорили на языке общих воспоминаний, недоступных ей. — Я что-то должна готовить? — Эльфы справятся. Твое дело — быть красивой и улыбаться. Он сказал это беззлобно, скорее по привычке, но слова все равно оставили горький осадок. Быть красивой и улыбаться. Ее роль в этом доме. Вечером Кэтрин долго стояла перед зеркалом, выбирая платье. Темно-синее, с длинными рукавами, скромное, но элегантное. Оно закрывало все, что нужно закрыть. Драко мельком взглянул на нее, когда она спустилась, и коротко кивнул — высшая похвала от него. Гости прибыли ровно в семь. Блейз, как всегда, лениво-элегантный, расцеловал Кэтрин в обе щеки. Пэнси окинула ее быстрым оценивающим взглядом и улыбнулась — натянуто, но без враждебности. Тео, которого Кэтрин видела всего пару раз, оказался высоким брюнетом с грустными глазами и мягкими манерами. Ужин проходил в гостиной, за длинным столом, который эльфы накрыли с идеальной точностью. Скорпиуса накормили раньше и отправили спать под бдительным присмотром домовика. Разговор крутился вокруг старых знакомых, последних сплетнях из Министерства, новых трендах в зельеварении. Кэтрин сидела тихо, улыбалась в нужных местах, пила вино маленькими глотками.  — А помнишь, Драко, — вдруг сказала Пэнси, когда вино развязало ей язык, — как ты ухаживал за Асторией? Бегал за ней как мальчишка, присылал цветы каждый день... За столом повисла тишина. Кэтрин замерла. Левая рука под столом сжалась в кулак, и боль отозвалась горячей вспышкой под рукавом. — Пэнси, — предупреждающе начал Блейз. — Что? — Пэнси пожала плечами. — Это же было сто лет назад. Просто вспомнила. Кстати, видела ее на прошлой неделе в Лондоне. Она спрашивала о тебе. Драко молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но Кэтрин, сидевшая рядом, заметила, как дрогнули пальцы, сжимающие ножку бокала. — Она все такая же красивая, — продолжила Пэнси, не чувствуя напряжения. — Вы так хорошо смотрелись вместе. Жаль, что не сложилось. — Пэнси, заткнись, — тихо, но отчетливо сказал Тео. Пэнси удивленно захлопала глазами, потом посмотрела на Кэтрин и, кажется, только тогда поняла, что натворила. — Ой, прости, я не подумала... Это было давно, правда. Драко, ну скажи что-нибудь. — Что сказать? — Голос Драко звучал ровно, без эмоций. — Астория была частью моей жизни. Как и вы все. Прошлое есть у каждого. Он поднялся из-за стола. — Прошу прощения, мне нужно проверить, как там Скорпиус. И вышел, оставив за столом неловкую тишину. Пэнси покраснела и уткнулась в свой бокал. Блейз покачал головой. Тео сочувственно посмотрел на Кэтрин. — Не принимай близко к сердцу, — тихо сказал он. — Пэнси иногда не думает, прежде чем открыть рот. Астория была давно, еще до тебя. — Конечно, — улыбнулась Кэтрин своей дежурной улыбкой. — Все в порядке. Но внутри что-то оборвалось. Астория. Она слышала это имя раньше — от прислуги, от шепотов в коридорах Малфой-мэнора. Красивая, чистокровная, из хорошей семьи. Та, с кем Драко встречался до нее. Та, которую, по слухам, он действительно любил. А потом — война, пересмотр ценностей, и брак по расчету с ней, Кэтрин, дочерью обедневших, но приличных магов, которая подходила по всем параметрам, кроме одного — она не была Асторией. Остаток вечера прошел как в тумане. Кэтрин улыбалась, кивала, поддерживала светскую беседу, но внутри нее разрасталась ледяная пустота. Драко вернулся через полчаса, снова сел за стол, и больше никто не упоминал Асторию. Но слово было сказано, яд впрыснут в кровь. Гости разошлись около одиннадцати. Пэнси на прощание неловко обняла Кэтрин и прошептала: — Прости дуру. Я правда не хотела. — Все хорошо, — солгала Кэтрин. Драко проводил друзей и сразу ушел в кабинет, бросив короткое "спокойной ночи". Даже не взглянул на нее. Кэтрин поднялась наверх. Зашла в детскую — Скорпиус спал, раскинув руки, улыбаясь во сне. Она поправила одеяло, поцеловала его в теплую макушку и вышла. В своей спальне она долго сидела на кровати, глядя в стену. Мысли крутились вокруг одного и того же: Он видится с ней. Она все еще красивая. Она все еще часть его жизни. А она? Кто она? Жена-украшение. Мать его наследника. Удобная, тихая, незаметная. Та, которую он не замечает, не видит, не любит. Не любит. Слово упало в пустоту и раскололось на тысячу осколков. Кэтрин встала и медленно, словно во сне, прошла в ванную. Включила воду, дождалась, пока пар заполнит комнату. Разделась и встала под горячие струи, надеясь, что они смоют этот ледяной ком из груди. Не смыли. На полочке рядом с мыльницей лежало лезвие для бритья — Драко иногда забывал свои вещи. Кэтрин смотрела на него долго, очень долго. Блестящее, острое, холодное. Она протянула руку и взяла его. Металл обжег пальцы ледяной чистотой. Он видится с ней. Лезвие коснулось запястья. Белая кожа, голубые вены под ней — такие хрупкие, такие живые. Она красивая. Первое движение — неуверенное, почти невесомое. Тонкая красная линия проступила на коже, и Кэтрин смотрела, как набухают капли крови, падая на белый кафель ванной. Жаль, что не сложилось. Второе движение — глубже, решительнее. Боль пришла не сразу — сначала только жжение, а потом, когда вода попала в порез, резкая, почти приятная вспышка, заглушившая ту, другую боль, что разъедала изнутри. Кровь потекла сильнее, смешиваясь с водой, уходя в слив розовыми разводами. Кэтрин смотрела на это с отстраненным любопытством — так красиво, так чисто, так... правильно. Ты мне нужна? Она подумала о Скорпиусе. О его теплых руках, о его утренних объятиях. О том, как он проснется завтра и побежит к ней, а ее не будет. Лезвие выскользнуло из пальцев и звякнуло о дно ванны. Кэтрин сползла по стене, садясь прямо под воду, и прижала кровоточащее запястье к груди. Горячие струи били по лицу, смешиваясь со слезами, которых она даже не заметила. Она не хотела умирать. Она просто хотела, чтобы боль снаружи стала такой же сильной, как боль внутри. Чтобы сравнялась. Чтобы хоть на мгновение перестать чувствовать эту ледяную пустоту, пожирающую ее изнутри. Сколько она так просидела — минуту, пять, десять? — Кэтрин не знала. Вода начала остывать, когда она наконец пошевелилась. Посмотрела на запястье — порез был неглубоким, но кровь все еще сочилась тонкой струйкой. Глупая, жалкая попытка. Она выключила воду, вышла из ванной и, не вытираясь, завернулась в халат. Порез саднило, кровь пропитывала ткань рукава, оставляя темные пятна на светлом шелке. Кэтрин равнодушно посмотрела на них и отвернулась. В спальне она подошла к шкафу и долго перебирала платья, пока не нашла то, что нужно — с длинными рукавами, плотной тканью, темным цветом. Надела его прямо на голое тело, мокрые волосы оставила распущенными, чтобы закрывали шею. Рукав прилип к порезу. Больно. Хорошо. Она легла на кровать, свернулась калачиком и уставилась в стену. Рука пульсировала болью в такт сердцебиению. Кровь продолжала сочиться, пропитывая ткань платья, но в темноте этого не было видно. За стеной было тихо. Драко не пришел. И не придет. Кэтрин закрыла глаза и провалилась в пустоту. Утром ее разбудил Скорпиус, влетевший в комнату с радостным криком. Кэтрин резко села на кровати, инстинктивно прижимая левую руку к телу. Ткань платья засохла, прилипла к ране, и движение отозвалось острой болью. — Мамочка, ты уже оделась? — удивился Скорпиус, забираясь на кровать. — Пойдем завтракать! Папа уже внизу! Он сказал, что мы сегодня поедем кататься на лошадях! Ты поедешь? — Конечно, милый, — улыбнулась Кэтрин, стараясь не делать резких движений. — Иди, я сейчас спущусь. Только волосы причешу. Скорпиус чмокнул ее в щеку и убежал. Кэтрин поднялась, подошла к зеркалу и осторожно оттянула рукав. Ткань присохла намертво. Если отдирать — пойдет кровь снова. Она оставила как есть. Причесалась, наложила легкий макияж, чтобы скрыть синяки под глазами. Проверила, хорошо ли рукава закрывают запястья. Темно-синее платье, которое она надела вчера, было идеальным — плотный шелк, длинные рукава, никаких следов не видно. Внизу ее ждал Драко с газетой и чашкой кофе. На ее месте, как обычно, стоял горячий чай. — Доброе утро, — сказал он, не поднимая головы. — Доброе. Кэтрин села за стол, стараясь держать левую руку неподвижно. Скорпиус уже уплетал какао и рассказывал что-то о лошадях. Драко вдруг поднял глаза и посмотрел на нее. Взгляд скользнул по лицу, по волосам, по платью. — Новое платье? — спросил он. — Старое, — ответила Кэтрин, чувствуя, как под тканью пульсирует боль. — Просто давно не носила. Он кивнул и снова уткнулся в газету. — К лошадям надень что-нибудь более удобное, — бросил он не глядя. — И теплее. На улице ветер. — Хорошо. Кэтрин сделала глоток чая. Горячий, как всегда. Заботливый жест, который ничего не значил. Под рукавом платья кровь все еще сочилась, пропитывая ткань, но никто этого не видел. Поездка за город оказалась спонтанной идеей Скорпиуса, но Драко почему-то согласился. Кэтрин сидела на заднем сиденье экипажа, который маггловским транспортом можно было назвать с большой натяжкой — лошади были настоящими, но карета парила в нескольких дюймах над землей, следуя за впереди идущим водителем. Скорпиус вертелся рядом, прилипнув к окну. — Мамочка, смотри, там коровы! А почему они пятнистые? А мы будем кататься быстро-быстро? Кэтрин улыбалась, отвечала, но мысли были далеко. Левая рука покоилась на коленях, прикрытая плотной тканью амазонки — темно-синей, как и вчерашнее платье. Под тканью пульсировало, ныло, горело. Она не смотрела на запястье с утра, боялась увидеть, во что превратился порез за ночь. Драко сидел напротив, делая вид, что изучает какие-то бумаги. Изредка он поднимал глаза на сына, на пейзаж за окном, но на Кэтрин не смотрел. Или ей так казалось. Конный клуб оказался частным, закрытым для посторонних — Драко явно договорился заранее. Их встретил пожилой конюх с уставшими глазами и проводил к лошадям. Скорпиусу выбрали пони — маленького, лохматого, с добрыми глазами. Мальчик взвизгнул от восторга и тут же потребовал, чтобы его посадили. — Я сам! Я уже большой! Драко наблюдал за сыном с непроницаемым лицом, но Кэтрин знала эти едва заметные морщинки у глаз — он доволен. — Ты будешь кататься? — спросил он вдруг, поворачиваясь к ней. Кэтрин замялась. Левая рука… если она сядет на лошадь, придется держать поводья. Рукав натянется, может сползти. — Я лучше посмотрю, — улыбнулась она. — Побуду фотографом. Драко кивнул и направился к своей лошади — вороному жеребцу, который нетерпеливо бил копытом. Сел в седло с идеальной грацией, словно всю жизнь только этим и занимался. Кэтрин стояла у ограды, наблюдая, как они катаются по полю. Скорпиус хохотал, его пони послушно трусил за лошадью отца. Драко сдерживал жеребца, подстраиваясь под медленный темп сына. Солнце пробивалось сквозь облака, ветер трепал волосы, и на мгновение Кэтрин показалось, что все хорошо. Что она просто мать, наблюдающая за счастливой семьей. Потом рука дернулась от резкой боли, и напоминание вернулось. Они катались около часа. Когда вернулись, Скорпиус раскраснелся, глаза горели. — Мамочка, это было так здорово! Папа сказал, если я буду хорошо себя вести, он купит мне пони! Настоящего! Можно? — Посмотрим, милый, — улыбнулась Кэтрин, вытирая пот с его лба. — Ты хочешь прокатиться? — снова спросил Драко, спешиваясь. — Я могу остаться с ним. — Нет, правда, не стоит. Я... — Кэтрин. Он посмотрел на нее. Прямо. Впервые за сегодня. — Садись на лошадь. Я подержу Скорпиуса. Конюх уже подводил спокойную гнедую кобылу. Кэтрин понимала, что отказаться будет странно. Она кивнула, принимая поводья в правую руку, и подошла к лошади. Нужно было ставить ногу в стремя, нужно было хвататься за луку седла — левой рукой. Она замешкалась на секунду, потом решительно взялась и рванула себя вверх. Рукав сполз. Всего на мгновение. Ткань скользнула по запястью, открыв полоску бинта, который она все-таки намотала утром, не доверяя платью. Но бинт был тонким, и под ним угадывалось то, чего быть не должно. Кэтрин быстро одернула рукав, уже сидя в седле. Сердце колотилось где-то в горле. Она боялась поднять глаза. Драко смотрел на нее. Он стоял в двадцати футах, держа Скорпиуса за руку, и смотрел прямо на нее. Лицо — непроницаемая маска. Ничего нельзя было прочитать. Кэтрин заставила себя улыбнуться, тронула поводья и направила лошадь в поле. Она чувствовала его взгляд спиной, пока не отъехала достаточно далеко. Каталась она недолго. Мысли путались, рука болела, и внутри все дрожало от мысли — увидел? Понял? Когда вернулась, Драко сидел на скамейке, а Скорпиус пил тыквенный сок из бутылочки, болтая ногами. — Мамочка, ты красиво сидела на лошади! Как принцесса! — Спасибо, милый. Кэтрин спешилась, отдала поводья конюху и подошла к ним. Драко поднялся. — Едем домой, — сказал он ровно. — Скорпиус устал. — Я не устал! — Ты трешь глаза. Скорпиус и правда тер глаза, но спорить не переставал до самого экипажа. В экипаже Драко сел напротив, как и раньше. Скорпиус быстро уснул, уронив голову матери на колени. Кэтрин гладила его по волосам здоровой рукой, левую держала неподвижно. Драко молчал. Смотрел в окно, на проплывающие мимо поля. Ни слова о том, что случилось. Ни взгляда на ее руку. Ничего. Кэтрин начала надеяться, что он ничего не заметил. Что ветер, тень, случайность. Что бинт показался ему складкой ткани. В особняк въехали в тишине. Скорпиуса Кэтрин отнесла наверх сама — Драко даже не предложил помочь. Просто шел следом, держась на расстоянии. Когда Скорпиус оказался в кроватке, Кэтрин поцеловала его в лоб и вышла в коридор. Драко стоял у стены, прислонившись плечом, и смотрел на нее. Она замерла под этим взглядом. — Я пойду к себе, — сказала она тихо. — Устала. Он кивнул. Ни слова. Кэтрин прошла в свою спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, прислушиваясь. Тишина. Он не пошел за ней. Не спросил. Ничего. Она разделась, стараясь не смотреть на левую руку. Надела длинную ночную рубашку с рукавами до запястий. Легла в кровать и уставилась в потолок. Боль пульсировала в такт сердцебиению. Хорошо. Правильно. Она не знала, сколько прошло времени. Может, час, может, два. Сон не шел. Она лежала и смотрела, как луна ползет по небу за окном. Потом услышала звук. Тихий, почти незаметный. Кто-то открыл дверь. Кэтрин замерла, не поворачивая головы. Шаги — осторожные, почти бесшумные — пересекли комнату. Кто-то сел в кресло у окна. Она медленно повернула голову. Драко. Он сидел в кресле, в тени, и смотрел на нее. Лица не было видно, только силуэт, только блеск глаз в лунном свете. — Драко? — прошептала она. Тишина. Он не ответил. Просто сидел и смотрел. Кэтрин приподнялась на локтях. — Что ты делаешь? Молчание. Потом тихое: — Сижу. — Здесь? Сейчас? — Да. Больше ничего. Ни объяснений, ни вопросов. Он просто сидел в кресле и смотрел на нее. Кэтрин не знала, что думать. Хотела спросить, зачем он пришел, почему молчит, что видел днем. Но слова застревали в горле. Она легла обратно, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Прислушивалась к его дыханию — ровному, спокойному. Он не уходил. Прошел час. Два. Кэтрин то проваливалась в дрему, то выныривала обратно. Каждый раз, открывая глаза, она видела его силуэт в кресле. Он не шевелился. Просто сидел и смотрел. Под утро она наконец уснула глубоко. А когда проснулась от солнечного света, кресло было пустым. Кэтрин села на кровати, оглядывая комнату. Никого. Только легкая вмятина на подушке кресла напоминала, что ночью здесь кто-то был. Она посмотрела на левую руку. Рукав ночной рубашки задрался, открывая край бинта. Она быстро одернула ткань. Внизу, за завтраком, Драко сидел с газетой как обычно. На ее месте стоял горячий чай. — Доброе утро, — сказала Кэтрин, садясь за стол. — Доброе, — ответил он, не поднимая головы. Ни слова о прошлой ночи. Ни взгляда, который можно было бы понять. Ничего. Скорпиус влетел в столовую и начал рассказывать о своих планах на день. Кэтрин слушала, улыбалась, пила чай. А под столом левая рука сжималась в кулак, и боль возвращала ее в реальность. Драко уткнулся в газету. И только когда Кэтрин отвела взгляд, он поднял глаза и посмотрел на нее. Долго. Тяжело. Так, как смотрел ночью из кресла. Но стоило ей повернуться, как он снова спрятался за газету. Скорпиус уплетал какао, рассказывая о том, как будет ухаживать за будущим пони. Кэтрин кивала, подносила чашку ко рту, но вкуса не чувствовала. Левая рука под столом пульсировала тупой болью — напоминание о том, что ночью она чуть не перешла черту, о которой думала уже давно. Драко читал газету. Или делал вид, что читает. Кэтрин поймала себя на том, что ловит каждое его движение, каждый шорох страницы. Он сидел напротив, такой же невозможный, такой же далекий, как всегда. И только воспоминание о его силуэте в кресле — молчаливом, неподвижном, следящем — не давало покоя. — Сегодня прибудет гостья, — вдруг сказал Драко, не поднимая глаз от газеты. Кэтрин замерла с чашкой у губ. — Гостья? — Астория Гринграсс. У нее дела в Лондоне, ей нужно место остановиться на пару дней. Тишина повисла в столовой, такая густая, что ее можно было резать ножом. Скорпиус перестал жевать и переводил взгляд с отца на мать. — Астория? — переспросила Кэтрин, и голос прозвучал ровно, хотя внутри все оборвалось. — Та самая Астория? — Она вышла замуж, теперь она Астория Нотт. — Драко наконец поднял глаза. — Тео попросил. Ей нужно где-то остановиться, а у них ремонт в особняке. Тео. Тео Нотт. Вчерашний гость с грустными глазами. Кэтрин вспомнила, как он смотрел на нее с сочувствием, как пытался защитить от слов Пэнси. И теперь его жена — та самая Астория — приедет сюда. В этот дом. — Понятно, — сказала Кэтрин, ставя чашку на блюдце. Рука дрогнула, фарфор тихо звякнул. — Она пробудет дня три. Я распоряжусь, чтобы подготовили гостевую спальню. — Хорошо. Скорпиус, почувствовав напряжение, спросил: — А кто такая Астория? Она красивая? — Очень, — ответил Драко, и это слово упало между ними, как камень в стоячую воду. Кэтрин сжала левую руку под столом. Боль отозвалась вспышкой, заглушив ту, что разрасталась в груди. День тянулся бесконечно. Кэтрин пыталась занять себя делами, но руки не слушались, мысли путались. Она зашла в детскую, где Скорпиус строил башню из кубиков, присела рядом. — Мамочка, ты грустная, — заметил сын, отрываясь от своего занятия. — Тебе больно? — Нет, милый, все хорошо. — Врешь, — серьезно сказал Скорпиус. — Ты всегда так говоришь, когда тебе плохо. А папа не видит. Он обнял ее, прижался теплой щекой к плечу. Кэтрин зажмурилась, вдыхая запах его волос — детский, сладкий, единственное тепло в этом доме. — Ты мой хороший, — прошептала она. — Самый лучший. Вечером Астория прибыла. Кэтрин стояла у окна в гостиной и видела, как экипаж остановился у ворот. Драко вышел встречать — сам, без эльфов. Из экипажа выпорхнула женщина в светлом платье, светлые волосы развевались на ветру. Она улыбнулась, что-то сказала, и Драко — Драко! — улыбнулся в ответ. Настоящей улыбкой, не той холодной вежливой гримасой, которую Кэтрин видела каждый день. Улыбнулся так, как не улыбался ей никогда. Кэтрин отошла от окна. В груди разрасталась ледяная пустота, та самая, что приходила по ночам. Она машинально коснулась левой руки, провела пальцами по рукаву, под которым скрывался бинт. Дверь в гостиную открылась, и вошли они. Астория была еще красивее, чем представляла Кэтрин. Высокая, тонкая, с идеальной осанкой и глазами цвета весеннего неба. Она улыбалась легко и естественно, словно мир принадлежал ей. — Кэтрин! — Астория шагнула к ней, протягивая руки. — Я так рада познакомиться! Драко столько о тебе рассказывал! Кэтрин знала, что это ложь. Драко никому о ней не рассказывал. Но она взяла себя в руки и улыбнулась дежурной улыбкой. — Добрый вечер. Надеюсь, дорога была легкой. — О, вполне. Тео просил передать привет. Он был так рад вчерашнему вечеру. — Мы тоже, — солгала Кэтрин. Драко стоял чуть поодаль, наблюдая за ними. На Кэтрин он не смотрел — только на Асторию. Кэтрин чувствовала это кожей, каждой клеточкой. Ужин прошел в аду. Астория была очаровательна. Она рассказывала забавные истории из школьных лет, смеялась, касалась руки Драко, когда хотела подчеркнуть какую-то мысль. Драко слушал, и на его лице появлялись те редкие выражения, которых Кэтрин почти не видела — интерес, тепло, даже нежность. — Помнишь, Драко, как мы забрались в Выручай-комнату на пятом курсе? — щебетала Астория. — А Филч нас чуть не поймал! — Ты тогда чуть не выдала нас своим смехом, — ответил Драко, и в его голосе звучали смешливые нотки. — Потому что ты был смешной! С паутиной в волосах! Они смеялись вместе, и Кэтрин чувствовала, как стены гостиной сжимаются вокруг нее. Скорпиуса отправили спать пораньше, хотя он упирался и хотел "посмотреть на красивую тетю". Кэтрин поднялась с ним сама, чтобы хоть на несколько минут вырваться из этого кошмара. В детской она задержалась. Скорпиус обнял ее на прощание, прижался крепко-крепко. — Мамочка, ты пахнешь грустью, — прошептал он. — Не грусти. Я тебя люблю. — Я знаю, родной. Спи. Когда она вернулась в гостиную, Астория и Драко сидели ближе друг к другу, чем положено. Их головы склонились вместе над каким-то старым фотоальбомом, который Драко, видимо, достал по ее просьбе. — О, смотри, это мы на Рождество! — Астория коснулась его плеча. — Ты подарил мне тогда того дурацкого плюшевого дракона... — Ты сказала, что любишь драконов. — Я сказала, что люблю тебя. А дракон был просто поводом. Кэтрин замерла в дверях. Они не заметили ее. Астория подняла глаза на Драко, и в них было столько тепла, столько нежности, что Кэтрин стало физически больно. — Мы были так молоды, — тихо сказала Астория. — Иногда мне кажется, что мы поторопились расстаться. Драко молчал. Его лицо Кэтрин не видела. Она развернулась и тихо вышла. Поднялась наверх, в свою спальню. Закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Он никогда не смотрел на нее так. Никогда не смеялся с ней так. Никогда не вспоминал "старые добрые времена", потому что у них не было общих воспоминаний. У них был только брак по расчету, холодная спальня и молчаливые завтраки. Кэтрин подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Бледная, глаза красные, под ними тени. Волосы тусклые, плечи опущены. Рядом с Асторией она была тенью, пустым местом, ошибкой. — Ты просто удобная, — прошептала она своему отражению. — Мать его наследника. Украшение для дома. Она задрала левый рукав. Бинт пропитался кровью — за день рана открылась снова. Кэтрин смотрела на бурое пятно и чувствовала странное облегчение. Хотя бы эта боль была настоящей. Хотя бы эту боль она контролировала. Медленно, словно во сне, она прошла в ванную. Включила свет. На полочке рядом с раковиной все еще лежало лезвие — Драко так и не забрал его. Кэтрин взяла лезвие в правую руку. Посмотрела на свое отражение в зеркале. Пустые глаза, бледная кожа, трясущиеся губы. — Ты ему не нужна, — сказала она своему отражению. — Ты никогда не была нужна. Она опустила взгляд на левую руку. Медленно размотала грязный бинт. Порез под ним воспалился, края покраснели, кое-где сочилась сукровица. Уродливо. Неправильно. Лезвие коснулось кожи чуть выше первого пореза. Первое движение — неглубокое, почти робкое. Тонкая красная линия, капельки крови, выступившие на поверхности. Кэтрин смотрела, как они набухают, сливаются в единую струйку, текут вниз по запястью, падают в раковину. Хорошо. Правильно. Второе движение — рядом с первым, параллельно. Глубже. Острее. Боль пришла мгновенно, обжигающая, яркая, заглушившая тупую боль в груди. Третье. Четвертое. Пятое. Кэтрин перестала считать. Она просто смотрела, как кровь заливает руку, как капает в белую раковину, рисуя алые разводы на фарфоре. В ушах шумело, перед глазами все плыло, но внутри становилось легче. Пустота отступала, заполняясь болью — чистой, понятной, контролируемой. Она не знала, сколько простояла так. Минуту. Пять. Десять. Очнулась от того, что закружилась голова. Кэтрин схватилась за край раковины здоровой рукой и посмотрела на левую. Она была вся в крови — от запястья до локтя, глубокие порезы зияли розовым, кровь все текла, заливая раковину, капая на пол. Надо остановиться. Мысль пришла откуда-то издалека, чужая, не ее. Кэтрин потянулась к полотенцу, но руки не слушались. Полотенце упало на пол, впитало в себя кровь. Она наклонилась за ним и чуть не упала — голова кружилась слишком сильно. В итоге она просто села на пол ванной, прижимая к себе левую руку. Кровь текла сквозь пальцы, заливая халат, пол, все вокруг. — Глупая, — прошептала она. — Какая же глупая. Сил не было. Мысли путались. Она прислонилась головой к стене и закрыла глаза. Сколько она так просидела — минуту, час, вечность? — Кэтрин не знала. В какой-то момент ей показалось, что дверь открылась. Но сил открыть глаза уже не было. — Кэтрин? Голос. Далекий, встревоженный. Не ее голос. — Кэтрин! Кто-то опустился рядом на колени, взял ее за плечи. Кэтрин попыталась открыть глаза, но веки были слишком тяжелыми. — Что ты наделала... что ты наделала... Руки — сильные, горячие — подхватили ее, прижали к себе. Кто-то кричал, звал на помощь, но слова тонули в шуме воды, которая все лилась из крана. Кэтрин хотела сказать, что все в порядке, что ей не больно, что так лучше. Но губы не слушались. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в темноту, — серые глаза, полные ужаса. Глаза Драко. Через три дня Кэтрин выписали. Целительница вручила ей листок с расписанием встреч с психологом и смотрела так, словно прощалась навсегда. Кэтрин взяла бумагу, даже не взглянув на нее. В особняке их встретила Астория. Она стояла в холле, залитая полуденным солнцем, и улыбалась той самой улыбкой, от которой у Кэтрин сворачивалось все внутри. Светлое платье, светлые волосы, светлая душа. Идеальная. — Кэтрин! — Астория шагнула вперед, протягивая руки. — Как я рада, что ты дома! Мы так переживали! Кэтрин посмотрела на ее руки. Красивые, ухоженные, с тонкими пальцами. Руки, которые касались ее мужа. Которые, возможно, касались его прошлой ночью, пока она лежала в больничной палате и смотрела в потолок. Она прошла мимо, даже не замедлив шага. — Спасибо. Слово упало в пустоту, холодное и мертвое. За обедом Кэтрин сидела и смотрела, как Астория суетится вокруг стола, как накладывает еду в тарелки, как смеется над шутками Скорпиуса. Драко читал газету. Он даже не поднял глаз, когда Кэтрин села. — Ты будешь есть? — спросил он, переворачивая страницу. — Нет. — Ну как хочешь. Она не хотела. Она вообще ничего не хотела. Только чтобы они оба исчезли. Исчезли и оставили ее в покое с ее пустотой. Кэтрин поднялась из-за стола и ушла к себе. Симус Финниган пришел на следующий день. Рыжий, веснушчатый, с дурацкой улыбкой, которая должна была означать "я здесь, чтобы помочь". — Как вы сегодня? — спросил он, усаживаясь в кресло напротив. — Отлично. — Ели что-нибудь? — Нет. — Спали? — Нет. Симус вздохнул и что-то записал в блокнот. — Кэтрин, мы не сдвинемся с мертвой точки, если вы не будете со мной говорить. — Я говорю. — Вы отвечаете односложно. — Вы задаете односложные вопросы. Он усмехнулся — искренне, без осуждения. — Справедливо. Тогда давайте так: расскажите мне, что вы чувствуете прямо сейчас. Кэтрин посмотрела в окно. В саду Астория играла со Скорпиусом. Они бегали по траве, и смех сына долетал до второго этажа. Счастливый, звонкий смех. Она давно не слышала, чтобы он так смеялся с ней. — Ничего, — ответила она. — Я чувствую ничего. — Совсем ничего? — Пустоту. Холод. Иногда боль. — Когда боль? — Когда думаю о нем. — О муже? — О них. Симус проследил за ее взглядом в окно. Помолчал. — Астория Нотт — давняя подруга семьи? — Бывшая девушка моего мужа. — И она живет в вашем доме. — Да. — Как вы к этому относитесь? Кэтрин повернулась к нему. В ее глазах не было ничего — ни гнева, ни ревности, ни боли. Только бесконечная усталость. — А как я должна относиться? Он спит в другой комнате уже два года. Он не разговаривает со мной. Он смотрит сквозь меня. А с ней он смеется. С ней он живой. Я здесь лишняя. — Вы говорили ему об этом? — Зачем? — Кэтрин усмехнулась. — Он не слышит. Он никогда не слышал. Симус записал что-то еще. Кэтрин отвернулась к окну. Астория не уезжала. *** Дни тянулись, склеенные из одного и того же — утро, завтрак, который Кэтрин не ела, звуки смеха из сада, вечерние посиделки в гостиной, откуда доносились голоса Драко и Астории, тихие, доверительные, полные того, чего у Кэтрин никогда не было. Она перестала спускаться к ужину. Эльфы приносили еду в спальню, но тарелки возвращались нетронутыми. Драко иногда заходил — садился в кресло, молчал, смотрел. Потом уходил. Ни слова. Ни вопроса. Ни единого прикосновения. Однажды ночью Кэтрин не выдержала. Она спустилась вниз за водой и застала их в гостиной. Они сидели на диване. Ближе, чем следовало. Астория что-то шептала, склонившись к его плечу. Драко слушал, и на его лице было то самое выражение — теплое, живое, настоящее. Которого она никогда не видела, глядя на себя. Она замерла в дверях. Они не заметили ее. — ...она не ест совсем, — говорила Астория. — Это плохо. Очень плохо. — Я знаю. — Голос Драко звучал глухо. — Я не знаю, что делать. — Ты должен с ней говорить. — Я не умею. — Ты умеешь. Со мной же умеешь. — С тобой другое. С тобой легко. С ней... я боюсь. — Чего? Драко молчал долго. Кэтрин задержала дыхание. — Что я сделаю хуже. Что скажу не то. Что она посмотрит на меня своими пустыми глазами и я сломаюсь. — Ты уже сломлен, Драко. — Знаю. Кэтрин развернулась и ушла. Тихо, как тень. Поднялась в спальню, закрыла дверь и долго стояла, глядя на свое отражение в темном окне. Он боится. Он сломлен. Но он не приходит. Он не говорит. Он выбирает сидеть здесь, с ней, и бояться там, с ней. А она? Она просто ждет. Всегда ждет. В ванной она нашла лезвие. Старое, ржавое, спрятанное в щетке для волос. Она не знала, как оно там оказалось. Может, сама спрятала в забытьи. Может, оно всегда было там, ждало. Она села на пол. Закатала рукав. Посмотрела на бинты, скрывающие старые порезы. Медленно размотала их. Раны заживали плохо. Некоторые воспалились, края покраснели. Уродливо. Неправильно. — Красиво, — прошептала она. — Хотя бы это красиво. Лезвие коснулось кожи. Тонкая линия — новая, свежая, чистая. Боль пришла сразу, острая и яркая, заглушившая тупую пустоту в груди. Вторая. Третья. Она перестала считать. Просто смотрела, как кровь заливает руку, капает на белый кафель, смешивается с водой, которая все лилась из крана. Красное на белом. Красиво. — Ты ему не нужна, — шептала она. — Ты никому не нужна. Даже себе. Лезвие вошло глубже. Боль стала невыносимой, и это было хорошо. Это было правильно. — Мамочка? Голос. Тонкий, детский, испуганный. Кэтрин обернулась. В дверях стоял Скорпиус. В пижаме, с растрепанными волосами, с широко раскрытыми глазами. Он смотрел на ее руку, на кровь, на лезвие. — Мамочка, что ты делаешь? Кэтрин замерла. Хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Скорпиус шагнул вперед. Маленький, испуганный, но он шагнул. — Тебе больно? — спросил он дрожащим голосом. — Ты плачешь? Она не замечала, что плачет. Слезы смешивались с водой на лице, и она даже не чувствовала их. — Иди спать, милый, — прошептала она. — Иди к папе. — Я не хочу к папе. Я хочу к тебе. Он подошел ближе. Совсем близко. Протянул руку и коснулся ее мокрой щеки. — Мамочка, не плачь. Я здесь. Я тебя люблю. Кэтрин смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то разрывается. Не пустота. Не холод. А что-то другое — острое, болезненное, живое. Она выронила лезвие и прижала сына к себе здоровой рукой, заливая его кровью и слезами. — Прости меня, — шептала она. — Прости, прости, прости... Скорпиус обнимал ее в ответ, маленький, теплый, дрожащий. — Ты моя мамочка, — шептал он. — Самая лучшая. Не плачь. Я здесь. Дверь снова открылась. На пороге стоял Драко. Бледный, как полотно. Смотрел на них — на Кэтрин, залитую кровью, на Скорпиуса, прижавшегося к ней, на лезвие на полу. — Скорпиус, — позвал он тихо. — Иди ко мне. — Нет! — Скорпиус вцепился в мать. — Я не оставлю маму! Драко шагнул вперед. Опустился на колени рядом с ними. Посмотрел на руку Кэтрин — на свежие порезы, из которых все еще текла кровь. На старые шрамы. На бинты, валяющиеся на полу. — Кэтрин, — выдохнул он. Она подняла на него глаза. Пустые, мертвые, мокрые от слез. — Ты опоздал, — сказала она. — Ты всегда опаздываешь. — Я здесь. — Слишком поздно. — Не поздно. — Он потянулся к ней, но она отшатнулась. — Кэтрин, пожалуйста. — Не трогай меня. — Голос сорвался на крик. — Не прикасайся ко мне! Ты с ней! Ты всегда с ней! А я? Я просто тень! Пустое место! Ты даже не замечал, как я умирала каждый день! Скорпиус заплакал. Громко, навзрыд, уткнувшись ей в плечо. — Мамочка, не кричи... пожалуйста, не кричи... Кэтрин замерла. Посмотрела на сына. На его испуганное личико. На слезы. И вдруг все схлопнулось. Кричать расхотелось. Бороться расхотелось. Жить расхотелось. — Забери его, — сказала она тихо. — Забери и уйди. — Кэтрин... — Забери и уйди. Я не хочу, чтобы он видел это. Драко осторожно взял сына на руки. Скорпиус тянулся к матери, плакал, звал ее, но Драко вынес его из ванной. Кэтрин осталась одна. Она сидела на полу, глядя на лужу крови, и чувствовала только одно — бесконечную, абсолютную пустоту. Через минуту Драко вернулся. Один. Молча подошел, опустился рядом, взял ее руку и начал перевязывать. Молча. Аккуратно. Так, как умел только он — холодно, отстраненно, но правильно. Кэтрин смотрела на его склоненную голову и молчала. — Я попросил Асторию уехать, — сказал он, не поднимая глаз. — Сегодня же. — Мне все равно. — Знаю. — Ты не сможешь меня спасти. — Знаю. — Тогда зачем? Он закончил перевязку, поднял на нее глаза. В них не было тепла. Не было нежности. Только усталость и что-то, похожее на обреченность. — Потому что ты моя жена. Потому что Скорпиус тебя любит. Потому что если ты умрешь, я не знаю, что скажу ему. — Только поэтому? Пауза. Длинная, тягучая. — Я не знаю, — ответил он. — Я правда не знаю. Он поднялся и вышел. Не оглянувшись. Кэтрин осталась сидеть на полу, прижимая перевязанную руку к груди. В коридоре все еще плакал Скорпиус. Где-то внизу хлопнула дверь — уехала Астория. А она сидела и смотрела, как вода смывает кровь в слив. Красное на белом. Красиво. Больно. Пусто. *** Утро наступило слишком рано. Кэтрин не спала. Всю ночь она просидела на полу ванной, прижимая к груди перевязанную руку и глядя, как луна ползет по небу за маленьким окном. Боль пульсировала в такт сердцебиению — тупая, ровная, привычная. Единственное, что напоминало ей, что она еще жива. Иногда ей казалось, что она слышит шаги за дверью. Драко приходил? Стоял? Уходил? Она не знала. Ей было все равно. Когда небо за окном начало светлеть, Кэтрин заставила себя встать. Ноги не слушались, пришлось держаться за стену. Она посмотрела в зеркало и не узнала себя — бледная, с провалившимися глазами, с запекшейся кровью на рукаве. Надо привести себя в порядок. Ради Скорпиуса. Ради того, чтобы он не видел ее такой. Она умылась холодной водой — горячая закончилась, или она забыла ее включить. Причесалась дрожащими пальцами. Надела чистое платье с длинными рукавами, скрывающими бинты. Посмотрела на себя в зеркало — почти человек. Почти живая. В столовой уже сидел Драко с газетой. На его месте стояла чашка кофе. На ее месте — чай. Горячий, как всегда. — Доброе утро, — сказал он, не поднимая глаз. — Доброе. Кэтрин села за стол. Посмотрела на чай, на тарелку с тостами, на пустой стул Скорпиуса. — Где он? — Спит. Проснулся в пять, я уложил его снова. Кэтрин кивнула. Взяла чашку, сделала глоток. Чай обжег горло, но она даже не поморщилась. — Он видел... — Да. — Драко наконец поднял глаза. — Он видел. Он спрашивал, почему у мамы кровь. Я сказал, что ты поранилась случайно. — Он поверил? — Нет. Но кивнул. Кэтрин смотрела в чашку. Черная жидкость, как та пустота внутри. — Спасибо. Драко ничего не ответил. Снова уткнулся в газету. Завтрак прошел в тишине. Скорпиус так и не спустился — видимо, уснул крепко после бессонной ночи. Кэтрин сидела, делая вид, что пьет чай, но на самом деле просто держала чашку в руках, пытаясь согреть ледяные пальцы. — Астория уехала, — сказал Драко, не поднимая головы. — Я знаю. — Она просила передать, что если тебе что-то нужно... — Мне ничего не нужно. Драко кивнул и перевернул страницу. — Симус придет сегодня в два. — Хорошо. — Ты будешь с ним говорить? Кэтрин промолчала. Она смотрела в окно на серое небо и думала о том, как хорошо было бы исчезнуть. Раствориться в этом небе, стать частью холода, перестать чувствовать. — Кэтрин. Она перевела взгляд на него. Пустой, безжизненный. — Я буду с ним говорить, если он будет задавать правильные вопросы. — Какие? — Такие, на которые есть ответы. Драко посмотрел на нее долгим взглядом, потом снова уткнулся в газету. — Ты ничего не ешь. — Я не голодна. — Тебе нужно есть. — Зачем? — Чтобы жить. Кэтрин усмехнулась — горько, безрадостно. — А зачем мне жить? Вопрос повис в воздухе. Драко молчал. Газета дрожала в его руках. — Из-за Скорпиуса, — сказал он наконец. — А ты? Молчание. Длинное, тягучее, холодное. — Я не знаю, — ответил он. — Я никогда не знал, зачем ты живешь рядом со мной. Кэтрин встала из-за стола. — Я пойду к себе. Она вышла, не оглядываясь. В коридоре остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце билось ровно, спокойно, словно тоже было согласно — зачем? Поднялась в спальню. Легла на кровать лицом к стене. За окном начался дождь — холодный, осенний, бесконечный. Капли стучали по стеклу, и этот звук убаюкивал, погружал в то самое состояние между сном и явью, где ничего не болит. В два часа пришел Симус. Кэтрин не спустилась. Эльф передал, что миссис Малфой нездоровится. Симус попросил разрешения подняться. Драко кивнул. — Кэтрин, — Симус вошел без стука, присел на краешек кресла. — Как вы? — Нормально. — Вы не спустились. — Я устала. — Вы вчера... — Я знаю, что я вчера сделала. — Голос ровный, безжизненный. — Вы хотите поговорить об этом? — Если вы готовы. — Я никогда не буду готова. Симус помолчал. Смотрел на нее внимательно, изучающе. — Ваш сын вчера пришел ко мне, — сказал он тихо. — Спросил, умрет ли его мама. Кэтрин закрыла глаза. — И что вы ответили? — Сказал, что не знаю. Но что мы все сделаем, чтобы этого не случилось. — Мы? — Я, ваш муж, он сам. Все, кто вас любит. — Меня никто не любит. — Ваш сын вас любит. — Этого недостаточно. Симус записал что-то в блокнот. — Чего достаточно, Кэтрин? Что вам нужно, чтобы захотеть жить? Она долго молчала. Дождь стучал по стеклу, и казалось, что этот звук заполняет всю комнату, вытесняя воздух, мысли, чувства. — Я не знаю, — ответила она наконец. — Я слишком долго жила в холоде. Я уже не помню, что такое тепло. Ночью Драко снова пришел. Она не спала, лежала и слушала дождь. Дверь открылась тихо, почти беззвучно. Он сел в кресло и замер. Кэтрин не обернулась. Не подала виду, что слышит его. Пусть думает, что она спит. Пусть смотрит. Ей все равно. Час. Два. Три. Он сидел и молчал. Она лежала и смотрела в стену. Под утро он ушел. Так же тихо, как появился. Кэтрин перевернулась на спину и посмотрела в потолок. В груди была только пустота. Ни боли, ни отчаяния, ни надежды. Только холод. Она поднесла левую руку к лицу, посмотрела на бинты. Под ними пульсировала боль — единственное доказательство, что она еще существует. — Зачем? — прошептала она в пустоту. — Зачем ты приходишь? Ответа не было. Только дождь за окном. Холодный, бесконечный, как ее жизнь.