Таблетки от разума

Я не помню, как я дошел до его дома. Выбор, который я сделал, туманил мне глаза. Я оставил позади всю свою привычную жизнь и должен был начать новую, не зная о ней почти ничего. Но это было лучше, чем постоянно жить в страхе, скрываясь от отца. Лил дождь, за тугими струями я почти ничего не видел и пробирался на ощупь, хватаясь за мокрые, осклизлые углы зданий. Меня спасало только то, что я не раз ходил здесь прежде. Вот и стоянка трейлеров. Из знакомых окон лился мягкий желтый свет, пробиваясь сквозь дождь. Как меня встретят здесь? Я постучался в дверь и замер в ожидании ответа, прижимая к себе футляр со скрипкой. Моя одежда уже насквозь промокла, и больше всего на свете мне сейчас хотелось завернуться в свой теплый махровый халат и спрятаться под одеяло… Нет больше ни халата, ни одеяла. И никогда не будет. Я сделал выбор, и мне придётся пожинать его плоды. На секунду мне захотелось плакать от осознания, что я больше никогда не увижу ни мать, ни сестру. Я ни разу не задумывался над тем, что они тоже могут скучать по мне. Если могут. – Кто там? Дверь с тихим скрипом отворилась, и в проёме предстала темная угловатая фигура. Такая знакомая и родная. – Глэм! Что ты здесь делаешь? – Чес, я… Он схватил меня за шиворот и втащил внутрь, захлопнув дверь. Здесь было тепло, сухо и не было шума дождя, уже въевшегося мне в уши. Ноздри защипал специфический запах – смесь алкоголя, сигаретного духа и какой-то кислой вони, к которой я впрочем, уже привык. Сам Чес был пропитан этими запахами, они были частью его и сейчас ласкали моё обоняние лучше изысканного одеколона, которым Ровд брызгал мою одежду. – Почему ты здесь? Ты же пошёл домой! Глэм, что то случилось? – Я не хочу объяснять, Чес. По крайней мере сейчас. Он покачал головой и, обняв меня за плечи, повёл в свою комнату. Я изо всех сил старался игнорировать оплывшую, храпящую тушу на диване. – Мамка опять дрыхнет. Слава богу, если ничего не опрокинем, то сможем тихо пройти ко мне. Мы на цыпочках прокрались к его комнате. Он открыл дверь и втолкнул меня внутрь, торопливо задвинув щеколду. Я прошел мимо стола и уселся на краешек кровати, осторожно поставив футляр со скрипкой между ног. Чес несколько секунд постоял у двери, прислушиваясь к чему-то, а после обернулся ко мне. – Раздевайся, сейчас я дам одежду. Он прошёл мимо меня к шкафу, с кряхтеньем приоткрыл тугую дверцу и стал копаться в вещах. – Вот возьми это, это и вот это ещё можешь. Он кинул мне потрепанные джинсы, футболку с подозрительным пятном и голубые носки. – А у тебя случайно не… – Извини чувак, но чистого белья у меня точно нет. Твоё хоть не сильно мокрое? Я вздохнул и поднялся, собрав вещи в охапку. С меня уже натекла порядочная лужа. – Где я могу переодеться? – Переодевайся тут, у нас персональных кабинок нет. Ты сильно переоцениваешь привлекательность своей задницы, а? Он отвернулся к своему столу. Я торопливо стянул с себя костюм и рубашку, чувствуя, как приятно обнимает тело теплый воздух. Чес краем глаза следил за тем, как Глэм прыгает на одной ноге, пытаясь натянуть джинсы. Он никогда не думал, что Глэм такой худой. Выпирающие ключицы и бедренные кости, тощие руки и ноги и впридачу ребра как стиральная доска. Когда он тряс головой, стряхивая капли воды, его бледные волосы смешно топорщились, как одуванчик. Я просунул голову в вырез футболки и глянул на Чеса. Тот стоял у стола, разглядывая какие-то бумажки. – Куда можно положить одежду? – Давай сюда. К потолку была подвешена сетка с грязными вещами, и на секунду я подумал, что Чес сунет мой костюм туда. Но он выхватил откуда-то лакированные плечики и протянул руку, чтобы взять его у меня. – Давай сюда. А… Я слишком поздно сообразил, что у футболки короткие рукава. Попытаться чем-то прикрыться уже было бессмысленно. Он схватил мою руку, я попытался вывернуться, но он с неожиданной силой притянул меня к себе. Мы столкнулись лбами, он вывернул моё запястье и уставился на шрамы. – Ох… Чувак… И давно такое на тебе? На меня разом навалились все обиды прошедших дней – отцовская ярость, та холодная расчётливость, с которой он наказывал меня, беспомощность мамы, брезгливые фразочки Лидии, которые она выплевывала по любому поводу, бесконечные выматывающие репетиции, и сквозь всё это – боль, словно красной нитью пронизывающая всю мою жизнь. Я скривился и беззвучно заплакал, а Чес всё не выпускал мою ладонь, и в этом немом прикосновении было столько сочувствия, сколько я никогда ещё не ощущал. Часом позже я сидел на кровати Чеса, поглаживая себя по перебинтованной руке. Сам Чес сидел рядом, держа в руках кружку с неким подобием чая, а мой костюм, выглаженный и почти высохший, висел в углу комнаты. Мы молчали, Чесу не понадобилось много слов, чтобы понять. Он просто чувствовал. – А где я буду спать? – На моей кровати, где же ещё? – А ты? – Я уж как-нибудь обойдусь, не впервой. Вон Кэрри из дома выгнали, так она три ночи у меня была. Я тогда на коврике спал, пережил же как-то. – Что за Кэрри? – Да так, знакомая одна. Я замолчал, вспоминая всех тех знакомых, что были у Чеса. – Не напрягайся, это года два назад было. Я о тебе ещё тогда слыхом не слыхивал. – А где она теперь? – Умерла. Чес флегматично посмотрел на меня и поковырялся в ухе. – На хате её дружки кокнули. Не угодила, видать. Она всегда неустроенная была, всё искала что-то. Нашла, блядь. Сколько предупреждали, так нет, не послушалась. Я потрясённо молчал, прислушиваясь к бормотанию телевизора из соседней комнаты. Ну и чёрт с ней, – буркнул Чес и шумно отхлебнул чай. – Ложись спать, поздно уже. – А душ… – Нету душа. Здесь тебе не шикарный особняк, да? Может, туалет тебе ещё? Многого хочешь. Он щёлкнул выключателем и завозился в темноте, устраиваясь на полу. Я послушал, как он разворачивает свое одеяло, и тоже лег, свернувшись калачиком. Постельное белье явно не могло похвастаться свежестью, но для меня это уже ничего не значило. Сейчас хотелось только одного – зарыться лицом в подушку и утонуть в блаженном забытьи. Так шли дни. Мы всё ближе контактировали с Бобом и Лорди, давали концерты, а между делом ближе узнавали друг друга. Так, я узнал, что Чес обожает собак. У него в кармане всегда была лишняя косточка, оставшаяся от обеда, которую он с удовольствием скармливал первой попавшейся псине. И надо сказать, эта привязанность была взаимной – собаки любили Чеса и следовали за ним повсюду, а некоторых особо верных псов он даже обучил простым командам. В целом, мне нравилось жить у Чеса. Здесь не было правил, расписаний, по которым я привык жить. Оно было даже к лучшему, я познал, что такое истинная свобода. Однако какое-то расписание у нас все же было, например, чётко установленное время репетиций и вместе с Лорди и Бобом, и вдвоём дома. Меня часто беспокоит моя рука. Шрамы заживают, но очень медленно, и просто невыносимо чешутся. Чес раздобыл какую-то специальную китайскую мазь и каждый день мажет ей мою руку, от чего она только хуже зудит. Днем я ещё стараюсь как-то себя контролировать, но ночью повязка так ужасно болит, что я просто расчесываю её и сдираю. Раньше вся постель была из-за этого в крови, но теперь уже лучше. Чес так мило заботится обо мне, словно о маленьком ребенке. У меня часто случаются конфликты с его матерью. Она постоянно пьяна, так что не знает, что я живу у Чеса. Однако в тех редких случаях, когда она протрезвляется, возникают неувязки. Она почему-то считает меня девушкой и зовёт «блондинкой». Ну ладно. Чеса бесит, что я расту. Он ниже меня сантиметров на десять, но этот разрыв неуклонно увеличивается. Впрочем, я ничего не могу с эти поделать. Мы живём вольно, как птицы. Иногда даём концерты, после которых количество наших фанатов неуклонно увеличивается. Меня это не волнует, есть поклонники – хорошо, нет – тоже ладно. Я знаю, какой ценой слава достаётся людям, и не хочу платить эту цену ещё раз. А вот Чесу, Лорди и Бобу это, видимо, не безразлично. Что ж, их дело. А ещё… Те таблетки, которыми меня по просьбе доктора Ганса пичкал отец, чтобы я был послушен. Насколько я помню, они влияли на мою психику. Что-то вроде транквилизаторов. Было бы интересно изучить их поподробнее, но к сожалению, у меня нет их образцов.