Choice without a choice

Ветхие половицы визгливо скрипят под тяжестью массивных зимник ботинок. Коридор сырой, кажется, до самого потолка; в нос бьет запах застоявшейся влаги. Джисон вдыхает поглубже, морщит нос от щиплющего остатка холода и открывает изломанную в середине деревянную дверь. То ли топором рубили, то ли ногой вышибали — неясно. Зачем ее продолжают закрывать тоже загадка — своих непосредственных функций она не выполняет. Свет здесь рассеянный: ветви густых елей не пропускают его даже летом, что уж говорить о сером марте. Большинство окон завешаны грязными, такими же сырыми, как стены, тряпками. Холодно и влажно от одного взгляда на это место. Джисон делает еще один вдох. Дорога по длинному коридору заброшенного трехэтажного склада занимает минуты полторы. Джисон никуда не торопится — пытливо заглядывает в каждую комнату, бродя по помещениям глазами от стенки к стенке. Ничего, кроме пустоты и редких звуков от капающего с потолка подтаявшего снега. Третий этаж встречает еще большей прохладой. Здесь светлее, свежее и чище. Кажется, словно авантюристы, забирающиеся сюда, просто-напросто не доходят до верхнего этажа. Скучное место, даже люди низших социальных ступеней выбирают что-то более вычурное. Джисон усмехается этой мысли — даже без выбора продолжают выбирать. Джисон проходит до конца коридора и останавливается перед большим залом, который, вероятнее всего, служил пространством для хранения менее оборачиваемой продукции, совмещенным с зоной для отдыха персонала. У стен все еще стоят пластиковые стулья; на них сядешь — тут же треснут. Напротив — низкий большой стол. Справа от выхода — высокие стеллажи с остатками упаковочной пленки. В нос бьет резкий запах сигарет. Джисон заходит вглубь комнаты, шагает к столу. На нем — телефон, лежащий экраном вниз с включенным фонариком, и сложенные крест на крест ноги в затертых вансах. Минхо сидит на деревянном паллете, застеленном пледом, и дергает ногой под тихий звук песни из динамиков смартфона. Джисон был так увлечен поиском, что не услышал ни одной ноты. С каждым приближающимся шагом запах становится сильнее, песня — громче, неуверенность — гуще. Он опускается на соседнее место, едва касаясь бедрами. Немного отодвигается в сторону, но пересаживаться напротив даже не думает. Джисон ничего не говорит. Не смотрит, не трогает, не дышит. Взгляд теряется где-то в разводах потолка, руки прячутся в рукава теплой дутой куртки, дыхание застревает в легких табачным комком. Минхо сбрасывает сигаретный пепел и попадает себе на штанину. Смахивает его свободной ладонью, тушит бычок в пятилитровой пластиковой бутылке, стоящей на полу возле паллета, и достает из пачки в кармане новую сигарету. Закуривает через секунду. Плотный дым вновь долетает до Джисона, поэтому он тянется к чужой руке, забирая никотиновую трубочку. — Отсырела, — отдает сигарету без каких-либо вопросов. На Джисона тоже не смотрит. По глазам Минхо и в обычное время тяжело сказать, о чем он думает, что чувствует, куда смотрит, какие эмоции испытывает. Сейчас и подавно — дым забивается в каждую клеточку тела и туманит взор. От кислого вкуса на языке тошнит. От запаха курева — тоже. От сырости и влажности помещения выворачивает втройне. Джисон терпит. Поразительно видеть это место таким пустым и тихим. Было бы Джисону лет четырнадцать, он бы назвал это их «базой». Местом, в котором можно расслабиться в кругу тех, кто точно так же ищет для себя душевный покой где-то далеко — где-то, где никто не увидит, не осудит и позволит просто быть. — Не знал, что ты здесь, — Джисон врет. Он пришел сюда за Минхо. Они не виделись трое суток, он все эти дни не выходил на связь, и Джисон просто надеялся, что найдет его хотя бы там, где не нужно прятаться. Почему же получается так, что они оба решили спрятаться там, где ощущали себя свободнее всего? — Ты не приходишь сюда один, — Минхо забирает сигарету. Делает затяжку, несколько секунд держит во рту кислоту, а затем выдыхает в сторону Джисона. Тот едва косится, но видит, что Минхо хоть и смотрит на него, но будто бы насквозь. Джисон чувствует себя голым и пустым одновременно. Сигарета снова оказывается в руках Джисона. Вдох. Выдох прямо перед собой. Касание бедрами. На этот раз Джисон не убирает ногу. — Не холодно в кедах? — Я в них с конца февраля. Ты спрашивал уже. — Вдруг холоднее стало. — Холоднее, когда температура поднялась с минуса до плюс десяти? — Отвали. Минхо улыбается уголками губ. Глаза остаются стеклянными и красными. Выглядит так, будто он плакал, но Минхо ведь не плачет. Единственный раз лет пять назад, когда они хоронили собаку Джисона. Там, правда, все плакали. Глаза покраснели, наверное, от дыма и недосыпа. Джисону страшно думать, что Минхо все же мог пролить слезы, потому что это то, что говорит о безвыходности и беспросветном темном конце. — Зачем ты пришел, Джисон? Зачем ты пришел, Джисон? Зачем ты искал его? Зачем думал все эти дни? Зачем боялся написать? Зачем тебе Минхо, Джисон? Вопросы, заполонявшие сознание последние семьдесят два часа, выливаются мягко, с пухлых потрескавшихся губ. Джисону ответить нечего. Он чувствует себя, как отсыревший склад, как эта сранная рванная пленка на стеллажах, как облезшая краска на стене и разбитое окно на первом этаже. Джисон чувствует себя так, будто это с ним случилось то, что случилось с Минхо. Страдать вообще-то должен не он, но не получается, он правда пытался. Правда хотел вытащить это из себя, чтобы оно не клокотало, не рвало, не билось внутри, не ломало ему ребра и не выжимало остатки крови из сердца. Но Джисону за Минхо все равно было больно. Больнее, чем за себя во всех своих пережитых трактовках ада наяву. — Потому что мне страшно. И произносить это страшно, и сидеть здесь — нога к ноге, дыхание к дыханию, душа к душе, тишина к тишине — страшно. Страшно пытаться помочь, страшно получить отказ от помощи, страшно оказаться ненужным и бестолковым. Но дело не в том, что этот страх наводит сам Минхо — Джисон его самостоятельно из себя выжимает. Крутит это в себе до фантомной рвоты, до язвы желудка, до остановки сердца и инсульта в двадцать один. — За тебя страшно. Минхо во всех разговорах часто и долго молчит. Сегодня Джисону это в нем очень не нравится. Он тут сидит, трясется (от холода, хоть и в зимней одежде), боится, страшится и хочет получить ответ. Почему нельзя стать менее загадочным и сказать? Все, что болит на душе и воет на сердце. Джисон знает, что этого много, что чужие душа и сердце иссохли и изранились, а на днях — растоптались, но Минхо упорно продолжает делать вид, что он бездушный и бессердечный. Взрослый мужчина, решающий свои проблемы сам. Взрослый мужчина, который курит одну за одной и прячется на заброшенном складе. — Не случилось ничего страшного. — Случилось. — Так бывает, Джисон. Люди злые. Близкие люди тоже злые. Ты тоже злой, я злой. Это жизнь, и она мерзкая сука. — Жизнь сука только в том, что она заставила тебя столкнуться с предательством близких людей. Я здесь, Минхо, не потому что втираюсь в доверие и пытаюсь залезть в твое дерьмо. Мне своего дерьма хватает. — Ты здесь, потому что боишься, что тебя точно так же в любой день сольют. Джисон чувствует, как у него кривятся уголки губ и ком внутри обрастает новым слоем. — И потому что хочешь знать, как реагировать и вести себя, когда все твои знакомые и половина города знают, что ты сосешь члены. Искусно сосешь, шлепаешь ими по языку, закатываешь глаза и просишь трахнуть тебя в глотку. Ничего не делать, Джисон. Жить дальше. Так бывает. Для тошноты находится четвертая причина — Ли Минхо. Джисон хочет засунуть два пальца в рот, чтобы бесстыдно вытошниться ему на колени, раз у него нет никаких проблем. Дойти до дома в обблеванных мокрых штанах — проблема. — Я не боюсь этого, потому что не сосу члены на камеру. Я боюсь, что тебе самому так страшно, что ты опять обрастаешь шипами даже рядом со мной. Мы не знали друг о друге этого. Но я тебя разве хоть раз осуждал? Я сижу здесь. На мерзком сыром складе, на жестких досках, курю твои вонючие сигареты и жру ушат говна в свою сторону, чтобы тебе стало легче. Потому что ты, Минхо, способен убить себя изнутри. Тебя обидели — ты обидишь в ответ. А потом сожрешь. Изорвешь в клочья, отпиздишь ногами, вспорешь вены, а обвинишь всех вокруг. Люди виноваты, что обидели тебя. Но не жители страны виноваты в том, что государство развязывает войну. Не пацаны со двора виноваты в рабовладельчестве. Не вини меня в том, чего я не делал, я никогда тебя не… — Я виню тебя только в том, что ты так долго любишь меня, несмотря на все, что я делаю. Джисону стреляют в висок. Вплотную. Только почему-то перед выстрелом он чувствовал тяжесть пистолета в собственной руке. Он сделал все для того, чтобы Минхо знал. Все эти годы тот был причиной его страха, его непринятия, ужаса и ощущения себя грязным и неправильным. И теперь Минхо винит его в том, что сделал с ним сам. Сам сделал так, чтобы Джисон любил его даже за жуткую грязь, за оскорбления и нешуточные драки. За смех, за грязные шутки и слюры. За то, как красиво из его уст звучала речь выпускника, за то, как он открывает пиво зажигалкой, за запах пота после уличного баскетбола и за то, что он всегда был рядом. Всегда рядом, но при этом — дальше всех. — Любить тебя — выбор без выбора. — Найди себе парня, попроси его вытрахать из тебя эту дурь и уезжай из города. — Что за рубрика непрошенных советов? — Ты не поступил в столицу из-за меня. Господи, блять, как же с ним сложно. Джисон бы пошутил про синдром дефицита внимания, но единственное, что он сейчас может сделать — достать пачку сигарет из чужого кармана, зажечь себе одну и выдохнуть дым в лицо напротив так же, как сделали ему пару минут назад. — Я не поступил в столицу, потому что мне не хватило двух баллов. Я не делаю ничего «из-за» тебя или «ради». Я делаю так, как считаю нужным. Если бы я мог сделать что-то ради тебя — я бы убил все свои ебливые чувства. Не удивлен, что ты об этом знаешь. Не удивлен, что ты решил нападать на меня с этим, когда оказался в наиболее уязвимом положении. — Я оказался в уязвимом положении, когда два года назад ты, убуханный в говно, признавался мне в чувствах. А потом просил мне же не рассказывать. Хватался за меня, умолял тебя не бросать, помочь тебе справиться и сделать тебя нормальным, а не мерзким грязным педиком. Но это не пик, Джисон. Пиком стало сделать мне такой же выбор без выбора — не дать нам шанса, потому что его не было изначально. Потому что «любовь» сюда не подходит. Потому что будущего у нас нет. Тело костенеет. Джисон чувствует, как его медленно начинает трясти от злости. Он пытается сделать глубокий вдох, но воздух застревает где-то в начале, теряется в трахее, давит на шею, как цепкие душащие клешни. Ногти впиваются в левую ладонь, сигарета, зажатая между пальцами, ломается. — Как чудесно ты все сам решил. Только вот я бы вряд ли стал сливать нашу домашку. — Я сам виноват в этом. — Ты в своем уме, блять? Минхо, клянусь, я не побоюсь въебать тебе, если ты продолжишь нести этот бред. Я буду пиздить тебя, пока ты не признаешь то, что тебе страшно, что этот твой… Кто он там тебе? Парень? Ебырь? Мудак последний — единственный виновник всего этого ужаса, который ты сейчас терпишь. Я отхуярю тебя до полусмерти, но выбью это говно. А потом отхуярю твоего ебыря. Но вряд ли от смерти останется «полу». Я его убью, Минхо, я… — Успокойся. — Я не могу успокоиться, когда ты согласен хавать это дерьмо. — Тебя за убийство посадят в тюрьму, — зажигалка вновь чиркает в холодных венистых руках. Джисон цепляется взглядом за язычок пламени и замечает, что фонарик на стареньком айфоне перестал светить. Телефон разрядился. Он у Минхо почти всегда разряженный, — И там же натянут в душе в первый же вечер. Больно смазливый. — Ты начинал отношения с другими. С ними было будущее? — В нашей стране у нас ни с кем нет будущего. — Да-да, ты очень умный и образованный. Ответь на вопрос без язв. Минхо жмет свое бедро ближе и смеется. Искренне. В глазах появляются искорки от отражения крохотного огонька, его тихий смех разлетается по всему помещению. Джисон этим смехом готов задохнуться. Минхо молчит минуты три, если не дольше. Начинает казаться, что он все-таки окончательно замерз в своей немартовской легкой одежде. Джисон цепляется взглядом за красные костяшки — на них не хватает инея. Он и так целиком покрыл Минхо изнутри, почему же не пробирается на оболочку? — С ними можно было попробовать ради того, чтобы попробовать. Пробовать с теми, с кем не хочешь этого самого будущего не страшно. Я бы и сам справился. Если бы я попробовал с тобой, и у меня не вышло — я бы не справился. — Мы. — Что «мы»? Мне их песни начать петь? — Если бы попробовали мы. Если бы не вышло у нас. Не у тебя. Нас двое. — Хорошо, у нас. Все равно бы ничего не вышло. Джисон в первый раз за вечер заглядывает ему глаза в глаза. Он и за это тоже будет винить Минхо. За то, что он посмотрел в ответ. За то, что признался ему, пускай и не прямо. За то, что не дал им шанса. За то, что обо всем знал, но страх помешал им обоим. Только за поцелуй Джисон будет винить самого себя. За самый чувственный и нежный поцелуй в его жизни. Губы Минхо слегка царапают сухостью, но Джисон смазывает их слюной, медленно облизывает каждую и целует глубже. Их разговор был достаточной прелюдией для того, чтобы не стесняться своих действий. Минхо наконец-то расслабляется, спускает ноги со стола, и Джисон чувствует, как каждая клеточка его тела перестает сопротивляться. Он умещает ладонь на холодную щеку, касается коротких волос и обнимает пальцами — не крепко, боится спугнуть. У Минхо ровное дыхание носом и подрагивающие ресницы. Джисон никак не может до конца закрыть глаза, потому что боится, снова, снова боится, что Минхо растворится в его руках. Что это будет неправдой, что их снова не будет. Что Минхо вновь наденет броню, спрячется, покроется инеем на каждой частичке своего тела и умрет. В одиночестве и холоде, запуганный, преданный и не почувствовавший то, как сильно Джисон любил его все эти годы. Как Джисон любит его сейчас и будет любить завтра. — Ты воспользовался моим уязвимым состоянием, — ровный шепот, губы касаются губ и целуют снова. Минхо берет инициативу, но все так же никуда не торопится — приоткрывает рот Джисона языком, касается кончиком зубов, неба и чужого языка. На вкус — сигаретная кислятина, так сильно полюбившаяся сердцу и вкусовым рецепторам. Джисон чувствует, как Минхо обнимает его за талию, жмется ближе и улыбается. Количество его улыбок за пару минут превысило годовой лимит. Джисон разрешит ему винить себя в том, что Минхо чувствует себя счастливым. В том, как бесстрашно он отдается в его руки. Джисон тянет его к себе на колени и не получает ни капли сопротивления. Он расстегивает свою теплую куртку, прижимает Минхо ближе к себе, греет его заледеневшее тело и душу, обнимает крепче. Холодные ладони опускаются на горячую шею, и Джисон шипит в губы. Кусает — аккуратно, предупреждающе, но ладони убрать не просит. Единственное, что он готов сейчас попросить — чтобы Минхо никогда не уходил от него. Джисон оставляет короткие поцелуи на губах, метит уголки рта и спускается на шею. Трется котенком, чувствует, как волосы цепляются за заклепки на кожаной куртке, но продолжает водить носом по коже, покрытой мурашками. Целует под линией челюсти, гладит поясницу, хочет соединиться в одно целое, погрузиться в Минхо, образовать симбиоз, взять его под свою защиту, разделить его боль и подарить свою любовь. Минхо сказал, что термин «любовь» к ним не подходит. Но то, как он любовно перебирает волосы Джисона, как прижимает его голову ближе, как его дыхание теплеет после каждого последующего поцелуя, как он негромко шепчет «прости» чередой коротких выдохов. Если это не любовь, то Джисон готов быть нелюбимым. — Я не хочу оставлять тебя. — Джисон… — Давай попробуем. Один раз. Дай мне шанс, как кому-то из них. Если Минхо его пошлет, Джисон переведется в столицу. Он не станет пытаться, не будет ползти за ним на коленях, оставляя за собой кровавую дорожку. От Джисона останется заледеневшая оболочка и потухшая надежда. Он отметит девятнадцатое марта как день, когда сквозь поцелуй из него достали душу. Как день, ставший самым счастливым в его жизни. Джисон, наверное, станет успешным. Женится. Встанет на ноги, у него будет семья и отсутствие воспоминаний о Ли Минхо. — А если не выйдет? — А если у тебя сейчас тромб оторвется? А если на нас упадет метеорит? — Ты обобщаешь. — А ты преуменьшаешь то, что мы оба чувствуем прямо сейчас. Это страшнее метеорита, Минхо. Минхо, несмотря на свои слова, жмется ближе. — Ты оставляешь мне выбор без выбора. — Как и ты мне. Ты знаешь, что мы хотим одного. Дай шанс не мне. Сделай счастливым себя. Минхо целует в макушку. Макушку, висок, лоб, нос, щеки. Джисон закрывает глаза и получает теплые поцелуи, не боясь, что в темноте Минхо исчезнет. Потому что, когда Минхо шепчет «давай попробуем» тише, чем свои «прости» — во Вселенной расщепляются все метеориты и рождаются мириады новых звезд. И от этих звезд точно хватит света, чтобы в их жизни никогда не наступала кромешная темнота и одинокий холод.