Иное небо над Пристанью Лотоса

Цзян Чен проснулся резко — словно кто-то бесцеремонно выдернул его из сна за ворот ханьфу. Он открыл глаза с раздражённым вздохом, ожидая увидеть знакомый потолок своего кабинета, аккуратные стопки бумаг и ощутить привычную тупую боль в висках после бессонной ночи. Вчера он провожал Цзинь Лина — молодой глава ордена наконец-то выкроил время на визит к дяде. А потом до поздней ночи перебирал бумаги, не позволяя ни одному вопросу остаться нерешённым. Иначе и быть не могло: короткий отдых — и снова к делам. Таков был порядок. Но первым, что он ощутил, вместо привычной комнаты, стал ветер. Лёгкий, прохладный, с запахом воды и цветущих лотосов. Цзян Чен нахмурился, медленно моргнув — словно проверяя, не решила ли реальность сыграть с ним злую шутку. Перед ним действительно расстилались лотосы. Настоящие. На воде. Не картина из его кабинета — и уж точно не та резная ваза на столе, которую он видел каждый день. — Настоящие… чёрт возьми… — выдохнул он сквозь сжатые зубы. Доски под ним тихо скрипнули, когда Цзян Чен приподнялся. Вода блестела на солнце, ветер скользил по волосам, выбивая их из аккуратно собранного пучка. Всё было живым, ясным, ощутимым. И одновременно — неправдоподобным. Он сел, огляделся. Сознание постепенно смирялось с фактом: да, это Пристань Лотоса. И нет, он не в своём кабинете. — ...Прекрасно, — произнёс он в пространство. — Лучше и не придумаешь. Едва слышно, будто сарказм мог хоть как-то исправить ситуацию. Он провёл ладонью по лицу, словно надеясь стереть происходящее. Не помогло. Мир оставался на месте — упрямо, почти насмешливо. Цзян Чен встал. Движения чёткие, выверенные — хотя бы в них ещё сохранялся порядок. — Может, я сплю? — сухо произнёс он и с силой ущипнул себя за запястье. Боль отозвалась мгновенно. Цзян Чен поморщился. Вариант со сном можно смело вычеркнуть. Он прикусил губу. — …Похоже, приличные объяснения закончились. Цзян Чен глубоко вздохнул. Раздражение разлилось внутри — аккуратно подталкивая разум к ясности. Осталось понять, что за абсурд разворачивается перед его глазами. Он медленно прошёлся по пристани, заложив руки за спину. Каждый шаг звучал ровно и уверенно, как у человека, который точно знает: здесь всё принадлежит ему. Что, надо признать, соответствовало истине. — Лунатизм? — скептически покачал головой он. — Нет уж, у меня такого никогда не водилось. Цзян Чен остановился у края воды, разглядывая своё отражение. Оно, разумеется, молчало — не давая ни намёка на объяснение. — Значит, остаётся лишь один вывод, — сдержанно произнёс он; уголки губ невольно дёрнулись в едкой усмешке. — Мир сошёл с ума. И, судя по всему… начал именно со меня. Резко развернувшись, он направился к зданию, где должен был находиться его кабинет. Шаги быстрые, решительные, без тени сомнения. Либо он сейчас найдёт объяснение — либо придётся признать, что объяснений нет вовсе. Второй вариант был бы самым раздражающим. Он почти дошёл до входа, когда движение сбоку заставило его остановиться. Цзян Чен повернул голову — и замер. По пристани, словно она принадлежала ему, неспешно расхаживал некий человек в фиолетово-красных одеждах. Высокий пучок собирал тёмные волосы, гуань подчёркивал статус — ясно, что перед ним не простой ученик и не случайный наблюдатель, а глава. Самозванец? Внутри что-то холодно сжалось. Пальцы сами легли на рукоять Саньду. Цзыдянь тихо затрещал, реагируя на напряжение хозяина. Нечисть? Иллюзия? Самоубийца, — сквозь зубы хмыкнул Цзян Чен, едва сдерживая раздражение. Кто бы это ни был — он явно переоценил свои шансы. Цзян Чен не терпел провокаций. И уж тем более — глупости. Он атаковал первым. Быстро. Чётко. Без жалости. Удар сорвался мгновенно — точный, выверенный, привычно опасный. И — ничего. Его удар отразили. Чужак парировал с такой лёгкостью, что у Цзян Чена по спине пробежал холодок. Он застыл — потому что узнал эти движения. Этот угол запястья. И раздражающе знакомую небрежность, словно всё происходящее вокруг — всего лишь игра. В груди неприятно сжалось. Нет, — резко оборвал себя Цзян Чен. — Этого не может быть. Очередная насмешка разума, пытавшаяся вывести его из равновесия, лишь подстегнула раздражение. Он поднял взгляд, впиваясь глазами в лицо напротив, словно мог прожечь его до самой сути. Но легче не стало. Наоборот — мир, и без того пошедший наперекосяк, окончательно лишился всякого смысла. — …Ты издеваешься, — выдохнул он почти беззвучно. Сжатые зубы скрипнули. Конечно. Разумеется. Кто ещё это мог быть? Перед ним стоял Вэй Усянь, собственной персоной. Живой. В своём теле — в том самом. Не в облике Мо Сюаньюя, к которому он, стиснув зубы, всё-таки привык. Не тот человек, о котором до него доходили обрывки слухов. Не тот, что скрывался в Гусу под покровительством Второго Нефрита, будто старался забыть собственное прошлое. Этот Вэй Усянь был слишком похож на того, кого он когда-то знал. И — что особенно выводило из себя — выглядел так, будто всё было в порядке. Будто это было естественно. Воспоминания пронзили внезапно, болезненно. Мысль оборвалась резко, почти физически. Цзян Чен сжал зубы. Эта нелепая, невозможная сцена держалась слишком уверенно для того, что не должно существовать. — Что за чертовщина, Вэй Усянь? — голос прозвучал жёстко, как удар плети. Ровно. Почти хладнокровно. Но внутри поднималось другое — злое, острое, слишком живое, чтобы его игнорировать. Сомнение. И что-то ещё, ещё более опасное. Ответа он не стал ждать. Ждать — значит дать этому безумию укорениться. А он не собирался принимать его как данность. Цзян Чен атаковал снова. Теперь — осознанно. Холодно. С расчётом. И, возможно, чуть резче, чем следовало. Цзян Чен атаковал снова. Теперь — осознанно. Холодно. С расчётом. И, возможно, чуть резче, чем следовало. Если это иллюзия — я разберусь с ней. Пронеслось в уме. Если это он — Мысль оборвалась сама собой. Продолжать её было опаснее, чем снова вступить в бой.

***

Вэй Усянь почувствовал это раньше, чем услышал шаги. Чужое присутствие — резкое, напряжённое. Он слегка нахмурился, повернул голову, и в тот же миг воздух вспыхнул фиолетовым. Цзыдянь. Вэй Усянь почувствовал это раньше, чем услышал шаги. Чужое присутствие — резкое, напряжённое. Он слегка нахмурился, повернул голову, и в тот же миг воздух вспыхнул фиолетовым. Цзыдянь. Мысль даже не успела оформиться, как тело уже действовало. Суйбянь лёг в ладонь легко и привычно. Первый удар — отброшен. Второй — уведён в сторону. Третий — принят на клинок. И только тогда он понял, что именно сделал. Он никогда не сражался с Цзян Ченом, который владел Цзыдянем. Тогда кольцо принадлежало Мадам Юй, а потом… всё закончилось слишком быстро и бесповоротно, чтобы что-то исправить. Рука замерла. Сердце — будто на мгновение остановилось. Нет. Не может быть. Вэй Усянь поднял взгляд. И мир вокруг внезапно замер. Потому что перед ним стоял Цзян Чен. Или кто-то, кто слишком хорошо знал, как он должен выглядеть. Старше. Жёстче. Глаза — всё те же, фиолетовые, взгляд острый, как клинок. Он выглядел так, каким Цзян Чен мог бы стать, если бы не погиб тогда. Если бы Вэй Ин успел вовремя. Живой. Не призрак, что приходит по ночам, когда усталость размывает границы между реальностью и тем, что он так старательно задвигает подальше. Не тот молчаливый образ, что смотрит с укором, сколько бы он ни пил, ни смеялся и ни пытался жить дальше. Это был не тот А-Чэн, которого он помнил. Не юноша с упрямо сжатой челюстью. А старше — словно прожил жизнь, которой здесь у него никогда не было. И глаза, и лицо, и движения, и манеры — всё было слишком знакомо, чтобы быть случайностью. Вэй Усянь замер. Это было почти смешно — после всего, что он пережил, его всё ещё можно было так выбить из равновесия. Словно двадцать лет утрат, одиночества и собственной беспомощности навалились разом. Он стоял, почти не дыша, вглядываясь слишком пристально — жадно. Помнил каждую черту этого лица. И то, что случилось потом. Потому что он пришёл слишком поздно. Опоздал. На мгновение показалось — стоит моргнуть, и образ растает. Двадцать лет назад, когда Пристань Лотоса пала, Цзян Чен попал в плен. А Вэй Усянь не успел его спасти. Позже он нашёл Цзыдянь. Холодный. Безмолвный. Хранил его как память об А-Чэне — как немой приговор за собственную ошибку. Будто это могло хоть что-то изменить. Пальцы на рукояти Суйбяня медленно сжались. В груди что-то отозвалось — остро, болезненно, как старый шрам, который не заживает, сколько бы ты ни делал вид, что всё в порядке. И в то же время что-то внутри рванулось вперёд — резко, отчаянно. А-Чэн… Мысль вспыхнула, обожгла — и Вэй Усянь мгновенно оборвал её. Жёстко. Почти с яростью. Потому что знал, чем это заканчивается. Один раз уже позволил себе пойти туда. Едва выбрался. Чудом. Больше — нет. Ни за что. Лёгкая усмешка всплыла сама собой — привычная, отточенная до автоматизма маска. — Ну надо же, — протянул он лениво. — Теперь мне ещё и днём чудится? Голос вышел лёгким, почти беззаботным. Но внутри ничего лёгкого не было Вэй Усянь внимательно смотрел. Сравнивал, искал трещину в этом — чем бы это ни было. Если это иллюзия, то она слишком хороша. Если нет… Мысль оборвалась сама собой. И всё равно — где-то глубоко, вопреки здравому смыслу, опыту и собственному запрету — упрямо возвращался один и тот же вопрос: Это наказание? Наваждение? Или то, каким он должен был стать. Если бы тогда всё пошло иначе. Если бы Вэй Усянь успел. Пальцы сжались сильнее. Суйбянь остался на месте — ровно, уверенно. Как якорь. Что бы это ни было — обман, иллюзия или чья-то жестокая шутка — отвернуться он не мог. Не в этот раз.