Престиж

Дазаю было одиннадцать, когда в его жизни появился Фёдор. Это случилось осенью, в мастерской его отца — старого фокусника, который давно оставил сцену, но продолжал мастерить реквизит для молодых артистов. Дазай тогда только начинал, показывал простые карточные фокусы на детских праздниках, мечтал о большем и совершенно не представлял, как к этому большему прийти. — К тебе гости, — сказал отец, заглядывая в комнату. — Старый знакомый привёл своего ученика. Говорит, хочет познакомить вас. Дазай вышел в гостиную и увидел его. Тощий, бледный мальчик, старше его года на три, с пустыми глазами и тонкой вежливой улыбкой. Он сидел на краешке стула, сложив руки на коленях, и смотрел на Дазая так, будто видел насквозь. — Это Фёдор, — представил мужчина в чёрном, стоящий рядом. — Я много лет назад работал с твоим отцом. А теперь учу этого молодого человека. Думаю, вам стоит познакомиться. Вы оба... особенные. Дазай не понял тогда, что значит «особенные». Понял позже. — Покажи ему что-нибудь, — кивнул отец. Дазай достал карты. Показал несколько простых трюков — летающие карты, исчезающие, появляющиеся из воздуха. Он старался, очень старался, потому что хотел произвести впечатление. Фёдор смотрел молча. А когда Дазай закончил, сказал: — Красиво. Но слишком безопасно. И встал. Он подошёл к столу, взял карту, обычную игральную карту, и положил себе на ладонь. Потом щёлкнул пальцами — и карта вспыхнула синим пламенем, сгорев за секунду, не оставив даже пепла. Дазай ахнул. — Как ты... — Это не фокус, — перебил Фёдор. — Это искусство. Настоящее искусство требует риска. Ты готов рискнуть? Дазай смотрел на него и чувствовал, как внутри загорается что-то новое. Страх? Восхищение? Предвкушение? — Да, — сказал он. — Готов. Следующие два года они работали вместе. Фёдор приходил в мастерскую почти каждый день. Он учил Дазая трюкам, о которых тот даже не слышал. Опасным. Смертельно опасным. Тем, где малейшая ошибка могла стоить пальцев, зрения, жизни. — Только так можно стать великим, — говорил Фёдор. — Зритель чувствует страх. Ему нужно знать, что ты рискуешь по-настоящему. Иначе это просто клоунада. Дазай учился. Впитывал. Боялся — и перебарывал страх. Фёдор был жёстким наставником, никогда не хвалил, только указывал на ошибки. Но между ними возникла странная связь. Не дружба — Фёдор не умел дружить. Но что-то похожее. Уважение. Понимание. Иногда, после особо сложных репетиций, они сидели в мастерской допоздна, пили чай, и Фёдор рассказывал о своём видении искусства. — Сцена — это храм, — говорил он. — А фокусник — жрец. Он приносит в жертву себя, чтобы зритель почувствовал бога. Дазай тогда не совсем понимал, о чём он. Но кивал. Потому что Фёдор говорил это с такой убеждённостью, что хотелось верить. Первый тревожный звонок прозвенел, когда Дазаю было тринадцать. Фёдор придумал новый трюк. Смертельный номер, как он его называл. Ассистента приковывали цепями к вращающемуся колесу, а фокусник метал ножи, очерчивая силуэт. Обычный цирковой номер, казалось бы. Но Фёдор хотел делать это с завязанными глазами. — Это безумие, — сказал Дазай, когда услышал. — Если промахнёшься хоть на сантиметр... — Я не промахнусь, — улыбнулся Фёдор своей тонкой улыбкой. Он не промахнулся. На репетиции все ножи легли идеально. Но Дазай видел, как побледнел ассистент, как дрожали его руки после. И впервые подумал: А зачем? Зачем такой риск, если можно сделать безопаснее? Он спросил об этом Фёдора вечером. — Затем, что безопасность убивает искусство, — ответил тот. — Зритель должен видеть страх в глазах ассистента. Иначе это просто театр. Дазай промолчал. Но внутри поселился червячок сомнения. Через год случилось то, что должно было случиться. Фёдор готовил новый трюк с огнём. Что-то грандиозное, как он говорил. Дазай должен был ассистировать. Идея была в том, что Фёдора приковывали к стене цепями, а вокруг зажигали огненное кольцо. Дазай должен был за три минуты освободить его, используя только отмычки и воду, которая подавалась по тонким трубкам. — А если не успею? — спросил Дазай перед репетицией. Фёдор посмотрел на него с лёгким удивлением. — Успеешь. Ты же мой ученик. Репетиция пошла не по плану с самого начала. Огонь вспыхнул слишком ярко, слишком быстро. Кто-то ошибся с расчётами — позже так и не выяснили, кто именно. Языки пламени взметнулись выше, чем должны были, и одна из цепей, удерживающих Фёдора, раскалилась докрасна. Фёдор закричал. Дазай рванул к нему, но жар был невыносимым. Он видел, как плавится кожа на запястье Фёдора, как дымится одежда. Ассистенты метались, кто-то побежал за огнетушителем, кто-то звонил в пожарную. Дазай схватил ведро с водой, которое стояло для трюка, и швырнул в огонь. Бесполезно. Он снова рванул к Фёдору, уже не думая о безопасности. Схватил цепь голыми руками — и отдёрнул, обжигая ладони. Фёдор смотрел на него расширенными глазами, в которых впервые был не холод, а настоящий, живой страх. — Уходи, — прохрипел Фёдор. — Спасайся. — Нет! Дазай рванул цепь снова, уже не чувствуя боли. Рванул так, что замок хрустнул. Фёдор рухнул на пол, и Дазай потащил его прочь от огня. В этот момент что-то взорвалось. Пламя взметнулось до потолка, перекрывая выход. Дазай закашлялся, в глазах потемнело. Он тянул Фёдора, не видя ничего, чувствуя только тяжесть его тела и жар со всех сторон. А потом чья-то рука схватила его за шиворот и выдернула наружу. Пожарные. Они успели. Дазай откашливался на улице, ловя ртом воздух, и вдруг понял: Фёдора рядом нет. — Где он? — закричал он. — Где Фёдор?! Пожарные переглянулись. — Там никого не было, парень. Ты один. — Нет! Он был со мной! Я тащил его! Но они только качали головами. Мастерская сгорела дотла. Тело так и не нашли. Дазай долго не мог прийти в себя. Ему говорили: «Ты сделал всё, что мог». «Это был несчастный случай». «Не вини себя». Но он винил. Потому что помнил: это Фёдор придумал этот трюк. Фёдор хотел опасности. Фёдор перешёл черту — и поплатился. И всё же внутри, глубоко, жила мысль, которую Дазай гнал от себя годами: А вдруг он выжил? Вдруг он там, где-то, и ждёт? Он убеждал себя, что это невозможно. Что никто не мог выжить в таком огне. Что тело просто сгорело без следа. Он заставил себя забыть. Через год он встретил Чую. Рыжеволосого мальчишку, который смотрел на него с вызовом и говорил: «Я лучше тебя, докажи обратное». И Дазай вдруг понял, что хочет доказывать. Хочет быть рядом. Хочет научить его всему, что умеет сам — но без той тьмы, что была в Фёдоре. Он никогда не рассказывал Чуе всего. Только однажды, когда они уже стали работать вместе, Чуя спросил: — А у тебя были напарники до меня? Дазай помолчал. — Был один. Давно. Мы... работали вместе пару лет. Потом он погиб. Несчастный случай. Чуя не стал расспрашивать. Только кивнул и сказал: — Жаль. — Да, — ответил Дазай. — Жаль. Он не знал тогда, что Фёдор жив. Не знал, что все эти годы тот наблюдал за ним. Ждал. Планировал. Не знал, что Фёдор не простил ему своего спасения. Потому что в том огне, когда Дазай тащил его к выходу, Фёдор вдруг понял одну простую вещь: Дазай не такой, как он. Дазай — человек. У него есть сердце. А значит, он слаб. И эту слабость можно использовать. Можно сделать так больно, как только возможно. Убить не его самого. Убить того, кого он любит. И смотреть.