Лакост

***

Всё началось с дождя. В Лондоне всегда всё начинается с дождя — серого, мелкого, противного, который не мочит, а скорее липнет к коже и настроению. Гарри Поттер стоял у окна своего кабинета в Скотленд-Ярде и смотрел, как капли стекают по стеклу, искажая огни вечернего Сити. В руке он сжимал телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. На том конце провода молчали. Тяжело, тягуче, как патока. — Северус, — сказал Гарри в тишину, и собственный голос показался ему чужим. — Это безумие. Ты же понимаешь. — Я всегда понимаю больше, чем ты, Поттер, — раздалось в ответ. Этот голос, низкий, бархатный, с неизменной язвительной ноткой, прошелся по позвоночнику разрядом тока. — Именно поэтому я и звоню. Труп на Найтсбридж. Почтенный лорд, спонсор детского приюта. Почерк нашего старого знакомого. Гарри закрыл глаза. Работа. Опять работа. Они снова встретятся в продуваемой всеми ветрами квартире, среди запаха смерти и реактивов, и будут делать вид, что между ними ничего нет. Что нет этих бесконечных взглядов на пару секунд дольше положенного, нет этой дрожи в кончиках пальцев, когда Гарри подает Северусу пинцет. Это было их проклятие. И их единственная радость.

***

«Всё закончится очень плохо. Всё закончится просто ужасно».

Гарри думал об этом, когда застегивал рубашку в пятницу вечером. Рубашка была новая, темно-синяя, шелк приятно холодил кожу. Он купил её специально. И духи. Lacoste. Белая коробочка, которую он месяц продержал в ящике стола, не решаясь открыть. Он надушился, едва не задохнувшись, и теперь пахло от него так, будто он собрался на собственную казнь. Они договорились встретиться не на работе. Впервые за семь лет. Не в морге, не в лаборатории, не в прокуратуре. В маленьком итальянском ресторане в Сохо, где подают настоящее кьянти и где их никто не знает.

«Нам будет безумно стыдно. И мы ещё пожалеем».

— Идиот, — сказал Гарри своему отражению. — Полный идиот... Он представил, как они будут сидеть друг напротив друга. Детектив и криминалист. Поттер и Снейп. Как они будут молчать, потому что все разговоры всегда были только о деле. О следах, о мотивах, о крови. А что они скажут друг другу без этого щита? Но он уже завязывал галстук, когда в окно ударил последний луч заходящего солнца. Гарри замер. Небо над крышами Лондона полыхало алым. Кроваво-красное солнце плавилось на горизонте, заливая город зловещим светом. Таким же цветом были пятна на простынях жертв, которые они видели на прошлой неделе. Таким же цветом были губы Северуса, когда тот курил в пролете пожарной лестницы, думая, что его никто не видит.

«Мы не могли придумать более идиотской затеи».

Северус уже сидел за столиком, когда Гарри вошел. Уголок, полумрак, идеальный обзор на вход и на кухню — профессиональная привычка, от которой не избавиться. Он был в черном свитере с высоким горлом, и в этом алом свете, сочившемся сквозь жалюзи, выглядел как ожившее полотно Караваджо — резкие тени, бледная кожа, хищный профиль. Гарри почувствовал, как сердце пропустило удар и провалилось куда-то в желудок. Страх был липким и холодным, но внутри, под ребрами, разрастался неконтролируемый жар. — Ты опоздал на четыре минуты, — вместо приветствия сказал Снейп, даже не подняв глаз от меню. — Пунктуальность никогда не была твоей сильной стороной. — А вежливость никогда не была твоей, — Гарри сел напротив. Рубашка сидела идеально, но он чувствовал себя голым. Наступила тишина. Именно та, которой он боялся. Слышно было, как на кухне звякнула посуда, как за соседним столиком пара обсуждала отпуск на Майорке. А они просто смотрели друг на друга. Взгляд Северуса скользнул по лицу Гарри, задержался на шее, на воротничке новой рубашки, и что-то дрогнуло в уголке его рта. Не улыбка. Скорее, гримаса боли. — Идиотская затея, — тихо сказал Снейп, почти про себя. — Я знаю, — ответил Гарри. И тут это случилось. Северус улыбнулся. Впервые в жизни Гарри видел эту улыбку — не насмешливую, не саркастичную, а настоящую, усталую, обреченную. И Гарри понял, что пропал. Что с этой секунды обратной дороги нет.

***

Они пили вино и говорили. Оказалось, им есть что сказать. Северус рассказывал о своем детстве в Кокни, о том, как поступил на химический факультет вопреки воле отца, о первой вскрытии, которое чуть не стоило ему карьеры, потому что он упал в обморок. Гарри смеялся — впервые за много лет смеялся искренне, до слез. Потом рассказывал Гарри. О Дурслях, о бедности, о той ярости, которая гнала его в полицию. О том, как увидел Северуса в первый раз на месте преступления, как тот стоял в луче прожектора, перепачканный сажей, и спокойно диктовал ассистенту данные, и Гарри тогда подумал: «С ума сойти, какой же красивый ублюдок». Северус слушал молча, крутя в пальцах бокал. Вино отблескивало алым, как то солнце за окном. — Я тоже, — вдруг сказал он, перебив Гарри на полуслове. — Подумал. Что ты самоуверенный болван с манией величия. И что у тебя самые идиотски прекрасные глаза, которые я видел. Гарри замер. — Северус? — Молчи, Поттер. Я знаю, что говорю. Это будет полный провал. Мы оба это знаем. Безоговорочная капитуляция перед здравым смыслом. Мы разрушим всё, что строили годами. Репутацию. Карьеру. Друзей. У нас не останется ничего. — Кроме нас, — тихо сказал Гарри. — Кроме боли, — поправил Северус. — Это будет падение вниз. Падение в пропасть без дна. Он протянул руку через стол. Ладонь была узкой, в мелких шрамах от химических реактивов, но сильной. Гарри накрыл её своей. — Когда я был против? Они вышли из ресторана, когда город уже погрузился в ночь. Дождь кончился, асфальт блестел, отражая фонари. Гарри чувствовал тепло руки Северуса в своей и думал о том, что, наверное, ад вымощен не благими намерениями, а вот такими моментами — когда ты идешь навстречу катастрофе с открытыми глазами, добровольно, и даже не пытаешься свернуть. Они зашли в первый попавшийся бар. Грязноватый, набитый студентами, пахнущий дешевым пивом и приключениями. Смешно. Два взрослых мужика, прячущиеся от мира в студенческой забегаловке. Они заказали виски. Потом еще. В какой-то момент Гарри поймал себя на том, что почти лежит на груди у Северуса, слушая, как ровно бьется его сердце. Северус перебирал его волосы на затылке, и это было так интимно, так правильно, что хотелось плакать. — Нам сегодня, конечно, лучше б дома остаться, — прошептал Гарри в его свитер. — Уже поздно, — ответил Северус, и его голос вибрировал где-то над ухом. Они целовались в прокуренном углу, под крики студентов и грохот бильярдных шаров. Целовались так, будто хотели выпить друг друга до дна, будто это был их первый и последний раз. Губы Северуса пахли табаком и виски, и Гарри тонул в этом запахе, теряя счет времени. Их заметили. Конечно, заметили. Из толпы студентов отделилась фигура, знакомая до боли — репортер «Пророка», вездесущий Скелет, который охотился за скандалами из Скотленд-Ярда уже лет десять. Он ухмыльнулся, достав телефон. — Ого, глядите-ка! Детектив Поттер и его криминалист! Какие люди! А ваша начальница знает, чем вы тут занимаетесь в нерабочее время? Гарри дернулся, готовый броситься на него, но Северус перехватил его за запястье. — Не надо, — одними губами сказал он. — Поздно. И в этот момент свет в баре мигнул, музыка на секунду стихла, и Гарри посмотрел на Северуса. Тот был спокоен. Абсолютно, пугающе спокоен. Только в глубине черных глаз горело пламя — то самое, алое, как закат. — Увидев нас вместе, перекрестится сатана, — усмехнулся Северус. Гарри не выдержал и рассмеялся. Истерично, громко, запрокинув голову. Скелет снимал. Весь бар смотрел на них. А он смеялся, потому что это был конец. Конец маскараду. Конец лжи.

***

Утром их фото было на первой полосе всех таблоидов. «ЛЮБОВНИКИ В ЗАКОНЕ: Грязный скандал в Скотленд-Ярде!» Жирные буквы, смазанные лица, их поцелуй. Начальник вызывал Гарри ковровой дорожкой. Криминалистическую лабораторию ждала проверка. Коллеги отводили глаза. Друзья не знали, что сказать. Мир, который они строили, рушился с оглушительным треском.

«Всё закончилось очень плохо.

Всё закончилось просто ужасно.»

Им было безумно стыдно, когда они подписывали бумаги об увольнении по собственному желанию, стоя по разные стороны длинного стола в отделе кадров. Они пожалели. Тысячу раз пожалели о том вечере, о той рубашке, о том вине.