Свет и тьма

Джон..... Ты ещё мой приятель -- Воздух в подвале, пропахший сыростью и застарелой кровью, казалось, загустел и перестал поступать в легкие. Егор Линч стоял, вцепившись побелевшими пальцами в спинку стула, и смотрел, как Джон делает свои первые секунды после исцеления. Ритуал завершился. Слова древней молитвы растаяли в углах комнаты, оставив после себя звенящую, неестественную тишину. Джон поднялся с пола. Он сделал это слишком плавно, с той текучей, неестественной грацией, которая не исчезает просто так. Егор моргнул, отгоняя наваждение, и шагнул вперед, готовый рассмеяться от облегчения. — Джон? Ты… ты как? Получилось? — голос Егора дрогнул, сорвавшись на сиплый шепот. Джон медленно повернул голову. Его глаза, всего минуту назад бывшие мутными, бельмами твари, сейчас сияли чистым, человеческим карим цветом. Это было первое, что заметил Егор, и сердце его на мгновение радостно ёкнуло. Человек. Он снова человек! Но радость эта умерла, едва успев родиться, раздавленная следующей деталью. Джон улыбнулся. Это была улыбка друга, усталая, но теплая. И в этой улыбке, в тусклом свете одинокой лампочки, блеснули клыки. Они не исчезли. Два острых, белых пика, опускающихся чуть ниже остальных зубов. Оружие, которое больше не нужно, но которое осталось при нем, как страшный трофей. Егор замер. Он почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику, оставляя за собой дорожку из ледяных мурашек. — Егор… — голос Джона тоже был человеческим. Хриплым, простуженным, но своим. — Голова раскалывается. И… — он провел языком по зубам, и его глаза расширились от внезапного узнавания. Он коснулся пальцем кончика клыка. — Что за…? — Это… это ничего, — затараторил Егор, пытаясь убедить в первую очередь себя. — Побочный эффект. Просто… просто атавизм. Они не работают, они просто… есть. Как аппендикс! Но в глубине души он уже знал, что это не так. Он видел, как взгляд Джона на секунду остановился на его собственной шее, на пульсирующей под тонкой кожей жилке. Это был не осмысленный взгляд человека, это был рефлекс. Взгляд охотника, увидевшего добычу. Джон тут же дернулся, отведя глаза, и на лице его отразилось отвращение к самому себе. — Я… прости, — пробормотал Джон, отворачиваясь к стене. — Я не хотел. Это само… само как-то. Голод, Егор. Он никуда не делся. Он просто… свернулся там клубком и ждет. Эти слова прозвучали как приговор. Егор Линч, всегда находивший выход из любой передряги, всегда знавший, что сказать и как поступить, почувствовал себя совершенно беспомощным. Страх, который он испытывал, был не за себя. Ему было всё равно, опасен Джон для него или нет. Он боялся за Джона. За его рассудок. За его душу. — Голод — это просто привычка, — снова заговорил Егор, делая шаг к другу. Протянул руку, чтобы коснуться его плеча, но замер, не решаясь. — Тело помнит. Организм привык получать энергию определенным способом. Мы переучим его! Будем пить томатный сок, есть бифштексы с кровью… черт, прости, неудачное выражение. Будем есть прожаренные бифштексы! Он пытался шутить, но голос его предательски дрожал. Он видел, как напряжена спина Джона, как вздулись вены на его руках, которыми тот вцепился в кирпичную кладку. Джон боролся. Боролся с тем, что, по идее, должно было исчезнуть. Он был чист, но проклятие оставило на нем свои отметины, как каленое железо оставляет шрамы даже на зажившей коже. — А если нет? — глухо спросил Джон, не оборачиваясь. — Если это навсегда? Если я теперь навечно монстр, у которого просто человеческие глаза? Егор сглотнул комок в горле. Страх ледяной рукой сжал его сердце. Он боялся не того, что Джон набросится на него сейчас. Он боялся долгой, мучительной перспективы. Он представил, как они будут сидеть в этой комнате, Джон будет смотреть на него голодными глазами и ненавидеть себя за этот взгляд. Представил, как друг начнет избегать людей, замыкаться в себе, чтобы никому не навредить. Представил, как однажды утром он придет, а Джон будет стоять у окна и смотреть на восход солнца, не прячась от него, потому что больше не захочет прятаться от самого себя. — Джон, посмотри на меня, — твердо сказал Егор, заставив себя подойти вплотную. Он развернул друга за плечо. Джон вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. В его глазах плескалась такая тоска, такая мука, что у Егора перехватило дыхание. — Слушай сюда. Ты человек. Ты прошел через ад, выплюнул его и остался собой. Клыки — это просто кость. Желание — это просто химия. Голод — это просто память тела. Но ты — это не твои зубы и не твой желудок. Ты — это вот это, — он ткнул пальцем в грудь Джона, в то место, где билось сердце. — И оно бьется, как у человека. Я слышу. Егор врал. Он не слышал сердцебиения из-за грохота собственного испуганного пульса. Но он отчаянно хотел в это верить. Он готов был молиться любым богам, чтобы это стало правдой. — Мы справимся, — прошептал Егор, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Слышишь? Мы вытащим тебя и из этой ямы. Даже если придется каждый день напоминать тебе, кто ты есть. Даже если мне придется каждый день стоять вот так, рядом, чтобы ты видел: друг, человек, не боится тебя. Потому что я боюсь не тебя, Джон. Я боюсь, что ты сдашься. Вот чего я боюсь больше всего на свете. Он смотрел в глаза друга, видел в них борьбу света и тьмы, человечности и звериного голода, и молился про себя, чтобы его отчаянная вера оказалась сильнее проклятых клыков, оставленных вампиризмом на память. Поставте хотяб лайк