Свет и тьма

--- Все началось с тишины. Егор вернулся с закупки продуктов около девяти вечера, бросил пакеты на кухне и привычно крикнул в сторону кладовки: — Джон! Я принес тебе кровь. Свиная, с добавками, как ты любишь. Выходи давай, вместе поужинаем. Тишина. Егор нахмурился. Обычно Джон отзывался сразу — может, не всегда выходил, если был не в форме, но хотя бы подавал голос. Сейчас в квартире было тихо так, как бывает только в пустых помещениях. Егор прошел в гостиную — пусто. Заглянул на кухню — пусто. Остановился перед дверью в кладовку и постучал. — Джон? Ты там? Ни звука. Егор толкнул дверь. Кладовка была пуста. Смятая постель, пустые пакеты из-под крови, сваленные в углу, и никого. На подушке лежала сложенная бумажка. Егор развернул ее дрожащими пальцами. «Прости. Я не могу больше. Спасибо за все. Не ищи меня». Почерк был дрожащим, неровным — Джон писал это в таком состоянии, в каком Егор ни разу его не видел. Сердце Линча провалилось куда-то в район желудка и забилось там, как пойманная птица. — Дурак, — выдохнул он. — Какой же ты дурак. Телефон Джона не отвечал. Куртка висела на вешалке, значит, ушел в том, в чем был — в старом свитере и джинсах. На улице минус, дождь со снегом. Егор заметался по квартире, пытаясь сообразить, куда мог пойти человек, решивший свести счеты с жизнью. В парк? К реке? В лес, где они мочили упырей? Он выбежал на улицу без шапки, в одной легкой куртке, и только через час, оббегая ближайшие окрестности, понял, что так дело не сделает. Нужно думать. Джон — существо ночи. Он пойдет туда, где темно, где его не найдут до утра. Где можно встретить рассвет и не прятаться от него. Карта города вспыхнула в голове. Заброшенная церковь на окраине. Туда Егор давно хотел съездить по делам — там, по слухам, гнездилась какая-то нечисть, но пока не доходили руки. Темное место, глухое, разрушенное. Идеальное, чтобы уйти. Егор рванул к машине. --- Джон сидел на холодном каменном полу, прислонившись спиной к тому, что когда-то было алтарем. Своды разрушенной церкви уходили в темноту, сквозь провалы в крыше лился слабый свет далеких звезд. Было холодно, сыро, и эта сырость пробирала до костей даже его, вампирское полутело. Он устал. Бесконечно, смертельно устал. Каждый день был борьбой. Каждую минуту приходилось контролировать себя, чтобы не сорваться, чтобы не впиться зубами в горло единственному человеку, который остался рядом. Он видел, как Егор устает. Как осторожничает, как закутывается в одежду, чтобы не раздражать его запахом. Как вздрагивает по ночам, прислушиваясь к звукам из кладовки. Как ставит будильник на три часа ночи, чтобы принести ему свежую кровь, потому что знает — в это время голод особенно силен. Джон не выдерживал этого груза. Не выдерживал собственной чудовищности. В кармане у него лежал осиновый кол. Он нашел его в запасах Егора, припрятал несколько дней назад, когда понял, что больше так не может. Кол был старым, заговоренным, надежным. Одно движение — и все закончится. Никакой больше жажды. Никакой борьбы. Никакого страха за друга. Он сжал кол в руке. Дерево было холодным и гладким. Джон закрыл глаза и попытался представить, что будет дальше. Темнота? Пустота? Может быть, покой? Или ад, куда попадают монстры, прикидывавшиеся людьми? — Только не здесь, Джон. Голос разорвал тишину, как выстрел. Джон вздрогнул и открыл глаза. В дверном проеме, тяжело дыша, стоял Егор. Куртка нараспашку, волосы мокрые от дождя, глаза бешеные. — Как ты меня нашел? — спросил Джон тихо. Голос его был пустым, мертвым. — Ты думал, я не догадаюсь? — Егор шагнул внутрь, не сводя глаз с руки Джона, сжимающей кол. — Я тебя знаю лучше, чем самого себя. Отдай это. — Не подходи, — Джон поднялся, отступая к алтарю. В его глазах плескалось отчаяние. — Егор, не подходи. Я решил. Я все решил. — А меня спросить? — голос Егора сорвался на крик. — Меня спросить, дурак ты этакий? Думаешь, если ты сдохнешь, мне станет легче? Думаешь, я буду спать спокойно, зная, что ты здесь один, в этой дыре, решил, что твоя жизнь ничего не стоит? — Она ничего не стоит! — Джон повысил голос впервые за долгие недели. — Я монстр, Егор! Я пил твою кровь! Я хочу пить ее каждую минуту, каждую секунду! Ты даже представить себе не можешь, чего мне стоит не наброситься на тебя, когда ты спишь! Я устал бороться! Я устал быть чудовищем! — Ты не чудовище! — Егор шагнул ближе, игнорируя предостерегающий жест Джона. — Чудовища не мучаются! Чудовища не пытаются себя убить, чтобы спасти других! Чудовищам плевать! А ты — ты человек, Джон! Самый человечный человек из всех, кого я знаю! — Замолчи! — Джон приставил кол к своей груди, прямо к сердцу. — Не подходи, или я сделаю это прямо сейчас! Егор замер. В церкви повисла тишина, нарушаемая только каплями дождя, просачивающимися сквозь крышу. Они стояли друг напротив друга — два человека, разделенные пропастью в несколько шагов и целой вечностью боли. — Хорошо, — тихо сказал Егор. — Я не подойду. Но ты выслушай меня. Просто выслушай. Джон молчал, но кол не убирал. — Помнишь, как мы познакомились? — начал Егор, и голос его дрогнул. — Ты тогда прикрыл меня от твари, которая чуть не откусила мне голову. Рисковал своей шкурой ради какого-то незнакомца. Я тогда подумал — вот это человек. Настоящий. С которым хоть в разведку, хоть в огонь. Джон сглотнул, но промолчал. — А помнишь, как ты спас меня на ферме, когда те чудики напали? Ты же мог уйти. Мог бросить. Но ты остался. Ты всегда оставался. Даже когда сам был на грани. — Это было до того, как я стал... этим, — глухо ответил Джон. — А после? — Егор шагнул еще на полшага. — После того, как ты исцелился, кто меня прикрывал? Кто рисковал сорваться, но шел со мной на дело, потому что я просил? Кто сидел ночами, слушая мою болтовню, когда мог бы просто лежать и мучиться в одиночестве? — Это не считается, — прошептал Джон. — Считается! — Егор повысил голос. — Еще как считается! Ты думаешь, я не вижу, как ты борешься? Думаешь, я не замечаю, что ты уходишь в кладовку, когда голод становится невыносимым, чтобы я не видел? Ты защищаешь меня ценой собственного рассудка, а теперь хочешь все бросить? — Я хочу, чтобы ты был в безопасности! — выкрикнул Джон. — Чтобы ты не просыпался по ночам, проверяя, не сожрал ли я тебя во сне! Чтобы не закутывался в сто одежек, лишь бы я не чувствовал твой запах! Ты заслуживаешь нормальной жизни, а не этого цирка! — А ты заслуживаешь смерти? — тихо спросил Егор. — Ты правда так думаешь? Джон не ответил. Рука его дрожала, острие кола касалось ткани свитера. — Знаешь, что будет, если ты это сделаешь? — Егор говорил теперь очень тихо, почти шепотом. — Я останусь один. Совсем один. И каждый день, каждую ночь я буду думать о том, что не успел. Не добежал. Не сказал. Что мой друг умер, потому что я не смог его убедить, что он нужен. Нужен мне. Живой. Любой. С клыками, с голодом, с этой проклятой жаждой. Но живой. По лицу Джона побежали слезы. Он не плакал — слезы текли сами, беззвучно, смешиваясь с дождем, капающим с волос. — Егор, я не могу больше, — прошептал он. — Я устал. — Я знаю, — Егор сделал еще один шаг. Теперь между ними было меньше метра. — Я знаю, Джон. Я вижу. Но ты не один. Слышишь? Ты не один. Мы справлялись до сих пор. Справимся и дальше. Вместе. — А если я сорвусь? Если однажды не остановлюсь? — Значит, не сорвешься. Я буду рядом, чтобы ты остановился. Каждый раз. Столько, сколько потребуется. Ты мне веришь? Джон смотрел на него долго, очень долго. В его глазах боролись тьма и свет, отчаяние и надежда. Рука с колом медленно опустилась. — Я не знаю, верю ли я себе, — прошептал он. — Но тебе... тебе я верю. Егор выдохнул. Весь воздух, который он сдерживал в легких последние минуты, вышел разом, оставив слабость в коленях. Он шагнул вперед и осторожно, очень осторожно положил руку на плечо Джона. Тот вздрогнул, но не отстранился. — Отдай, — тихо сказал Егор, кивая на кол. Джон разжал пальцы. Кол со стуком упал на каменный пол, и звук этот показался Егору самым прекрасным в мире. — Пошли домой, — сказал он. — Здесь холодно, сыро и вообще не комильфо. У меня там кровь свежая, согреешься. — Егор... — голос Джона дрожал. — Прости меня. Я не должен был... — Заткнись, — перебил Егор, но без злости, с бесконечной усталостью и облегчением. — Ты должен мне новую порцию гематогена и обещание, что больше никогда не будешь делать такую херню. Идет? Джон кивнул. Он дрожал — то ли от холода, то ли от шока, то ли от всего сразу. Егор снял свою куртку и накинул ему на плечи. Джон хотел возразить, но Егор цыкнул, и он замолчал. Они вышли из церкви под все еще моросящий дождь. Ночь была черной, холодной, безнадежной. Но в машине Егора было тепло, играло радио, и пахло кофе и чем-то домашним. Джон сидел на пассажирском сиденье, укутанный в куртку друга, и молчал. Егор вел машину и тоже молчал. Иногда слова не нужны. Дома Егор заварил себе чай, разогрел Джону кровь, и они сидели на кухне до самого рассвета. Не говорили о случившемся — просто сидели. Егор листал какие-то бумаги, Джон смотрел в окно на светлеющее небо. Иногда Егор подливал себе чай, иногда Джон делал глоток из своего стакана. Это было обыденно, просто, человечески. — Егор, — сказал Джон, когда первые лучи солнца коснулись горизонта. — Спасибо. — За что? — Егор даже не поднял головы от бумаг. — За то, что пришел. Егор поднял глаза. Посмотрел на друга долгим взглядом. — Всегда буду приходить, — сказал он просто. — Ты же знаешь. Джон кивнул. И впервые за долгое время в его глазах не было той бездонной тоски, которая жила там последние месяцы. Была усталость. Была боль. Но появилось что-то еще. Что-то похожее на надежду. Утром Егор убрал осиновый кол в самый дальний ящик стола и запер на ключ. Ключ положил в карман и больше никогда о нем не вспоминал. А Джон в тот день впервые за долгое время уснул спокойно — без кошмаров, без борьбы, без страха. Он просто спал, потому что знал: кто-то рядом. Кто-то будет будить его к ужину. Кто-то принесет кровь. Кто-то будет сидеть на кухне и болтать о всякой ерунде, чтобы заполнить тишину. Кто-то, для кого он — не монстр. Просто друг. Просто Джон. Просто человек, который борется. И этого было достаточно.