Свет и тьма

--- Первое утро после того, как Джон официально поселился у Егора, началось с того, что Линч обнаружил на кухне полный разгром и своего друга, сидящего в углу с лицом человека, только что совершившего военное преступление. — Я не специально, — глухо сказал Джон, не поднимая головы. — Мне приснилось… ну, ты понимаешь. Что я не справился. Егор обвел взглядом кухню. Холодильник был открыт, дверца жалобно скрипела на погнутых петлях. Полка внутри отсутствовала — лежала осколками стекла на полу вместе с остатками вчерашнего борща, кефиром и тем, что когда-то было сырниками. На стене красовалась глубокая вмятина — след от кулака, пробившего гипсокартон. А Джон сидел в углу, обхватив голову руками, и его била мелкая дрожь. Егор вздохнул. Почесал затылок. Подумал о том, что страховка на квартиру, кажется, не покрывает ущерб от неконтролируемых вампирских рефлексов. — Борща жалко, — сказал он наконец. — Бабушкин рецепт. Но жить будем. Вставай, поможешь убирать. — Ты не злишься? — Джон поднял голову. Глаза его были красными — то ли от недосыпа, то ли от отчаяния. — Злюсь, — честно ответил Егор, доставая веник из кладовки. — Но не на тебя. На ситуацию. Давай, поднимайся. У тебя руки есть, совок подашь. Или ты думал, раз у тебя клыки, то от бытовухи освобождаешься? Так началась их совместная жизнь. Дни, полные страха, надежды и бесконечных попыток приспособиться к тому, к чему приспособиться было невозможно. --- Первой проблемой стал режим питания. — Я не могу есть твою еду, — сказал Джон на третий день, глядя на тарелку с макаронами по-флотски, которую Егор поставил перед ним с победным видом человека, одолевшего кулинарию. — Организм ее просто… не принимает. — В смысле не принимает? — нахмурился Егор. — Ты же человек. Люди едят макароны. — Люди не пили кровь упырей две недели назад, — мрачно ответил Джон. Он поковырял вилкой фарш, поднес ко рту, зажмурился, попытался прожевать. Через три секунды его вырвало прямо в раковину. Егор смотрел на это зрелище с ужасом и состраданием. Джон стоял, согнувшись над кухонной мойкой, и его трясло — то ли от физического отвращения, то ли от отчаяния. — Ладно, — Егор хлопнул себя по коленям и встал. — Будем думать. Что ты можешь есть? — Кровь, — глухо ответил Джон, не оборачиваясь. — Только кровь. Любую. Животных, людей… не важно. Организм перестроился. Желудок не принимает твердую пищу. Я пробовал — всегда одно и то же. Егор помолчал. Потом достал телефон и начал искать в интернете фермерские хозяйства, продающие свежую кровь. Оказалось, что это легально — для производства кровяной колбасы и прочих деликатесов. Кто бы мог подумать. — Будешь питаться, как гурман-сыроед, — объявил он через час, когда курьер привез три литра свиной крови в герметичных пакетах. — Греть или комнатной температуры? Джон посмотрел на него с таким выражением, будто Егор только что предложил ему луну с неба. — Ты… ты правда это для меня? — А что мне, дать другу умереть с голоду? — фыркнул Егор, разливая кровь в высокий стакан, который обычно использовал для пива. — Держи. Пей, вампир недоделанный. Только давай без фокусов, не смотри на меня голодными глазами. Джон пил жадно, захлебываясь, и Егор впервые за долгое время видел на его лице удовлетворение. Не счастье — до счастья было далеко. Но сытость. Спокойствие. Через минуту стакан опустел, и Джон выдохнул, расслабляясь. — Спасибо, — тихо сказал он. — Ты даже не представляешь, как это важно — не чувствовать голод. Не думать о нем постоянно. — Представляю, — серьезно ответил Егор. — Я о тебе думаю постоянно. Так что мы квиты. --- Второй проблемой стал сон. Джон не мог спать в кровати. Слишком мягко, слишком тепло, слишком по-человечески. Он засыпал только под утро, когда первые лучи солнца начинали пробиваться сквозь шторы, и спал урывками, вздрагивая от каждого шороха. Через неделю Егор заметил, что друг выглядит еще хуже, чем после исцеления. — Так не пойдет, — сказал он однажды вечером, застав Джона сидящим на полу в прихожей с остекленевшим взглядом. — Ты когда в последний раз нормально спал? — Не помню, — честно ответил Джон. — До того, как… ну, ты понял. Егор думал недолго. Через час кладовка превратилась в спальню. Он вынес оттуда старый хлам, постелил на пол толстый матрас, занавесил крошечное окошко плотной тканью, создав абсолютную темноту. Получилось нечто среднее между кельей отшельника и склепом, но Джон, впервые зайдя туда, выдохнул с таким облегчением, что у Егора защипало в носу. — Здесь… хорошо, — сказал Джон. — Темно. Тихо. Как в… ну, в общем, подходит. — Рад, что угодил, — буркнул Егор, скрывая умиление. — Только давай договоримся: никаких гробов. Это уже перебор. Джон усмехнулся. Впервые за долгое время — усмехнулся искренне. --- Третьей проблемой стало совместное существование в ограниченном пространстве. Егор привык жить один. Привык ходить по квартире в чем мать родила, громко слушать музыку, оставлять посуду в раковине до утра и разговаривать сам с собой. С Джоном пришлось меняться. — Ты бы надел штаны, — мрачно сказал Джон утром пятого дня, когда Егор вышел из душа с одним полотенцем на бедрах. — От тебя слишком сильно пахнет. — Чем это? — обиделся Егор. — Я только помылся! — Мылом, — Джон поморщился. — И потом… тобой. Живым. Теплым. Это… отвлекает. Егор замер, осознавая. Потом медленно попятился в комнату и вышел через минуту в спортивных штанах и толстовке с капюшоном. — Так лучше? — спросил он. — Лучше, — кивнул Джон. — Не идеально, но терпимо. Прости. — Не извиняйся, — отмахнулся Егор, хотя внутри все сжалось от этой напоминалки о том, кем стал его друг. — Буду ходить закутанным, как женщина в бурке. Главное, чтобы ты себя комфортно чувствовал. Джон посмотрел на него долгим взглядом. — Ты слишком добрый, Линч. Это когда-нибудь тебя убьет. — Может быть, — пожал плечами Егор. — Но не сегодня. Иди лучше посуду помой, раз уж ты тут стоишь без дела. И Джон мыл посуду. Потому что так они выживали — через быт, через рутину, через бесконечные компромиссы. --- Были и хорошие моменты. Например, когда Егор впервые научил Джона пользоваться стиральной машиной. Тот смотрел на крутящийся барабан с таким детским любопытством, что Линч чуть не прослезился. — Она сама стирает? — уточнил Джон. — И отжимает? — Сама, — кивнул Егор. — Цивилизация, брат. Ты многое пропустил. Или когда они вместе смотрели старые фильмы ужасов. Джон сидел в темноте, укутанный в плед, и комментировал поведение вампиров на экране с профессиональной точки зрения. — Так не бывает, — ворчал он, когда очередной кровосос эффектно взлетал под луной. — Во-первых, инерция не та. Во-вторых, откуда у него плащ? Они ж не шьют на заказ. Егор ржал до слез. — Ты — моя личная энциклопедия по нежити, — говорил он сквозь смех. — Сидишь тут, критикуешь кинематограф. Академик вампирологии. — Сам ты академик, — беззлобно огрызался Джон, и в эти моменты он был почти прежним. --- Но были и черные дни. Дни, когда голод накатывал волной, смывающей все человеческое. Джон запирался в кладовке и не выходил сутками. Егор приносил кровь, оставлял у двери и тихо стучал. — Джон, это я. Еда на пороге. Ты как? Из-за двери доносилось только тяжелое дыхание. Иногда — рычание, от которого у Егора холодела спина. Иногда — тишина, самая страшная. Однажды Егор не выдержал и открыл дверь. Джон сидел в углу, обхватив голову руками, и раскачивался. Вокруг него были следы когтей на стенах, матрас превратился в лохмотья. Но он не тронул кровь, стоящую в двух шагах. — Джон? — осторожно позвал Егор. Джон поднял голову. Глаза его горели алым, клыки обнажились, лицо искажала судорога борьбы. — Уйди, — прохрипел он. — Сейчас же. Я не… не могу… оно сильнее. — Нет, — Егор шагнул вперед. — Оно не сильнее. Ты сильнее. Ты не тронул кровь, хотя мог. Ты держишься. Я рядом. — Ты пахнешь… так сильно… — Джон сжался, вжимаясь в стену. — Я чувствую твое сердце. Оно бьется так громко… Егор, уйди, прошу. Егор не ушел. Он сел на пол, напротив друга, в двух метрах от него. — Я здесь, — сказал он спокойно. — Я не уйду. Ты справишься. Я верю. Так они сидели час. Два. Три. Джон боролся с собой, его трясло, он то зажмуривался, то открывал глаза, полные ужаса и голода. Егор сидел и говорил. Говорил обо всем — о погоде, о новом деле, о том, что надо бы купить новый чайник, потому что старый опять течет. Просто говорил, чтобы заполнить тишину, чтобы Джон слышал человеческий голос, чтобы не провалился в бездну окончательно. Под утро голод отступил. Джон обессиленно сполз по стене и закрыл глаза. — Ты… ты сумасшедший, — прошептал он. — Совершенно безумный. — Знаю, — улыбнулся Егор. — Но ты живой. И это главное. --- Быт налаживался медленно, но верно. Джон научился готовить кровь — не просто пить холодной, а доводить до нужной температуры, добавлять специи (к своему удивлению, он обнаружил, что чеснок в крови даже приятен, хотя в твердом виде все еще вызывал отвращение). Егор научился не оставлять еду на виду и всегда закрывать дверь в ванную, чтобы пар не раздражал обостренное обоняние друга. У них появились ритуалы. Утренний кофе для Егора и стакан теплой крови для Джона. Совместный просмотр новостей, где они искали новые дела. Вечерние разговоры на кухне, когда Джон рассказывал о том, что помнил из своей вампирской жизни, а Егор — о методах борьбы с нечистью, которые изобрел за годы работы. — Знаешь, — сказал однажды Джон, глядя, как Егор чистит картошку (Джон не мог ее есть, но любил смотреть, как это делают другие — какая-то странная форма ностальгии по человеческой жизни). — Я иногда думаю, что было бы, если бы ты тогда не пришел. Если бы бросил меня. — Но пришел, — пожал плечами Егор. — И не бросил. — Почему? — Джон посмотрел на него в упор. — Серьезно. Почему? Я опасен. Я хотел тебя убить. Я пил твою кровь. Я монстр. Егор отложил нож и повернулся к другу. — Слушай сюда, — сказал он жестко. — Ты не монстр. Ты человек с монструозными обстоятельствами. Это разные вещи. Монстр — это тот, кто получает удовольствие от боли других. Ты же мучаешься от каждого своего срыва. Ты борешься. Ты держишься. Да, ты пьет кровь. Да, у тебя клыки. Но внутри ты — Джон. Мой друг. Который прикрывал мне спину, когда мы мочили упырей. Который спас мне жизнь на той ферме. Который сейчас сидит и смотрит, как я чищу картошку, потому что ему нравится вспоминать, каково это — быть обычным человеком. Он помолчал, подбирая слова. — Знаешь, в чем разница между тобой и настоящими тварями? Они не борются. Они плывут по течению, упиваются своей сущностью. А ты каждый день встаешь и идешь против себя. Это и есть человечность, Джон. Не в том, что ты ешь, а в том, что ты выбираешь. В комнате повисла тишина. Джон смотрел на Егора с таким выражением, будто видел его впервые. Будто тот сказал что-то невероятно важное. — Ты действительно так думаешь? — спросил он тихо. — Я действительно так знаю, — ответил Егор. — А теперь иди принеси мне соль из кладовки, повар-неудачник. Картошка ждет. Джон усмехнулся и пошел за солью. А Егор смотрел ему вслед и думал о том, что дружба — это, наверное, и есть самое человеческое, что есть в мире. И никакие клыки, никакая жажда крови не способны это уничтожить. --- Ночью Егор проснулся от странного звука. Он прислушался — из кладовки доносилось тихое, ритмичное дыхание. Джон спал. Впервые за долгое время — спал спокойно, без кошмаров, без борьбы. Егор улыбнулся в темноте, перевернулся на другой бок и снова провалился в сон. За окном светало. Начинался новый день их странной, трудной, но такой важной совместной жизни.