your fault

— Мирослав, ты же не куришь. Нет, Мирослав не курит. Он зажимает фильтр губами. Делает затяжку. Позволяет горькому дыму пробраться в легкие. А потом выдыхает. Мирослав не курит. Смысл не в затяжке. Не в никотине. Не в едком дыме. Смысл в контроле. Том слабом, едва ощутимом контроле. Над собственной жизнью. Мирослав уже давно ничего не контролировал. Он просто… Существовал. Плыл по течению, ожидая, когда волны прибьют его к берегу. А сигареты — это что-то вроде плота. Старого. Хлипкого. Связанного без логики. Без смысла. Но это изменение. Как и пятнышки ожогов на его запястьях. Тоже, своего рода, контроль. Но Мирослав еще не определился над чем. То ли над эмоциями. То ли над их отсутствием. Главное, что он есть. «Мирик, соберись», — просит капитан. Мирослав кивает. Не хочет разочаровывать. Не хочет портить игру другим. Не хочет уничтожать то, ради чего все так старались. Он уже давно не живет игрой. Он уже, если честно, не уверен, что живет. Но он обязан выиграть. Не ради себя. Ради них. И Мирослав стоит там. Перед кубком. Рассматривает гравировку. Чувствует прикосновения. Сперва к плечам. После и вовсе объятия. И лишь тогда на его губах появляется улыбка. Слабая. Неискренняя. Но та, которая удовлетворит остальных. К которой не будет вопросов. Это ведь Мирослав. То, что он улыбается — уже успех. Но потом ему попадается скриншот комментария. Не один. Десятки. О нем. О его игре. И о том, что его давно пора заменить. Что он не достоин находиться в одной команде с Донком. Что его игра отвратительна. Что он бесполезен. И обычные оскорбления. Грязные. Жуткие. Как будто Мирослав преступник, совершивший что-то ужасное. Будто он какой-то урод. Затяжка. Затяжка. Затяжка. Сигарета заканчивается слишком быстро. И Мирослав вновь тушит ее о запястье. Уже даже не морщится. Оглядывается по сторонам, боясь, что кто-то мог это увидеть. Ему не нужны нравоучения. Не нужны бессмысленные попытки помочь. Он и сам справляется. По крайней меня он сам себя в этом убеждает. Что когда он выкуривает две сигареты подряд и оставляет ожоги на коже — все у него хорошо. Не хуже чем у остальных уж точно. И Мирослав уходит в игру. Проводит в ней часы. Тренирует одни и те же раскидки, одни и те же тактики, пересматривает одни и те же демо. Пытается понять, что делает не так? Почему он хуже? Почему именно он не достоин быть в команде с гребаным Донком? С этим феноменальным золотым мальчиком. Мирослав не слышит стук входной двери. Не слышит шорох чужой одежды. Тихий звук шагов. Он слишком сконцентрирован на записи. Настолько, что прикосновение чужих рук к плечам заставляет его вздрогнуть. Но Мирослав не смотрит на него. Продолжает упорно смотреть в монитор, будто намеревался запомнить каждое действие игроков, чью запись смотрел. — Мир, что я говорил тебе о подобной самодеятельности? — Сергей сам аккуратно снимает наушники с его головы и откладывает на стол. — Что плохого в том, что я сам тренируюсь? — Мирослав вдруг дергает плечами, пытаясь скинуть сильные руки мужчины. Но тщетно. — Ты делаешь это на эмоциях. Тренироваться нужно на трезвую голову, иначе ты ничего из этого не вынесешь. Мирослав вздыхает. Откидывается на спинку кресла и все же закрывает игру. Глупо. Он ведь и вправду делает это не потому что хочет. А потому что эмоции. Те, которые он не контролирует, как бы ни пытался. Ему никогда не уделяли столько внимания. Никто. Данил всегда был важнее. Всегда был популярнее. Юный. Одаренный. Тот, кто оставит свой след в истории киберспорта. А Мирослав… Мирослав был другом. Дополнением. Молчаливым «+1». И его, впрочем, это устраивало. Чаще всего. У него то внимание и та излишняя забота, что была у Данила, вызывала тревогу. Мирослав боялся не оправдать ожидания. Боялся ошибиться. А когда все внимание сконцентрировано на другом человеке, становится немного легче воспринимать собственные ошибки. — Я думал ты не сидишь в твиттере. — Нет. Но когда это помогало не знать о том, что там происходит? Сергей вздыхает. Принимается массировать его плечи. Будто это могло помочь. Это началось давно. Эти… отношения? Неправильные. Запретные. Созависимые. Те, из которых стоило бы бежать. Но они все еще там. Потому что Мирославу нужен якорь. Нужна опора. Нужен тот, кто вытянет его из этого блядского черного тумана, в который его постоянно заводят его собственные мысли. Нужен тот, к кому он может прийти и уткнуться носом в грудь. Молча. Без лишних расспросов. А Сергею напротив, нужен тот, о ком он будет заботиться. Тот, кому он будет рассказывать о своих беспокойствах. Тот, кому утром он будет заваривать крепкий дорогущий чай. Кому будет завязывать шарф на шее. И отвешивать подзатыльники за попытки этот шарф снять. Им обоим это нужно. И они оба понимают что ничем хорошим это не кончится. Мирослав поднимается. Хочет уйти. Он пока сам не решил куда. Но Сергей хватает за запястье. Тянет обратно. Подходит ближе. И целует. Мягко. Так нежно и приторно, что Мирослав моментально сдается. Его руки беспомощно повисают вдоль тела. А Сергей притягивает его ближе. Пальцами по загривку перебирается. Чувствует мурашки пробежавшие по коже Мирослава. А потом отстраняется. Ведет к кровати. И Мирослав покорно выполняет все, что он просит. Он никогда не проявляет инициативы. Никогда не просит о близости. Даже если она ему нужна. Обычно Мирослав просто делает. Молча. Раздевается, краснея под пристальным изучающим взглядом тренера. Сам ложится на кровать. Податливо раздвигает ноги. Наблюдает, как Сергей нависает. Чувствует его дыхание на коже. И, кажется, именно тогда проблемы будто отходят на второй план. Его движения жесткие. Быстрые. Но выверенные. Не хаотичные толчки, которые доставят удовольствие только ему. Нет. Он менял угол. Вколачивался в тело Мирослава с такой страстью, что стоны, которые Плахотя обычно останавливал где-то в горле, почти беспрепятственно вырывались наружу. Мирослав ногтями царапает его спину. Оставляет розовые полосы на лопатках. Сбивчивым горячим дыханием обжигает шею. Шепчет. Но с губ слетает лишь тихое умоляющее: «Пожалуйста». Вновь и вновь. Пока оргазм не заставит его сперва замолкнуть, а после похабно громко застонать. — Как думаешь, что бы они сказали, если бы узнали? — задумчиво спрашивает Мирослав, выдыхая сигаретный дым в ночное небо. — Не думаю, что их бы это сильно волновало. Они у нас понимающие, — Сергей тихо смеется, стряхивая пепел в узорчатую стекляную пепельницу. Мирослав слабо улыбается. На балконе холодно. На его плечах олимпийка. Его олимпийка. С аккуратным «hally» на спине. Но холод все равно пробирается под ткань, прикасаясь к чувствительной коже. И тогда все его тело начинает мелко дрожать. Пальцы, зажимающие фильтр сигареты краснеют. И Сергей замечает это. Подходит ближе и приобнимает. Его горячая широкая ладонь пробирается сперва под олимпийку, а после и под футболку, аккуратно поглаживая поясницу. Будто пытаясь хоть немного согреть. — Ты замерз, иди в дом. Но Мирослав отмахивается. Затягивается вновь. И вдруг скидывает руку Сергея со своей талии. — Я не докурил. — Мир, ты куришь слишком много. Мирослав молчит. Затягивается вновь. Даже не смотрит на Сергея. Он и так знает выражение его лица. Знает что он скажет. Он всегда говорит одно и то же. — И что? Я не маленький ребенок. Не надо меня воспитывать. — Мирослав. И вот тогда Мирослав вздрагивает и замирает. Сергей никогда не обращался к нему полным именем. Это всегда «Мир» или «Мирик», но никогда не «Мирослав». И Мирослав поднимает взгляд. А после, потянувшись, тушит недокуренную сигарету о пепельницу. Блядство… — Покажи руку. — Нет. Сергей тянет руку и сам хватает Мирослава за запястье. Там, где кожа пестрила десятками маленьких ожогов. Но Мирослав вырывается. С трудом освобождает руку, и делает пару шагов назад. — Мы обсуждали это, — холодно произносит Сергей. — А еще мы обсуждали то, что ты не будешь пытаться быть моим ебаным отцом. Сергей вздыхает. Докуривает, бросая окурок в пепельницу. — Я не пытаюсь быть твоим отцом. Я пытаюсь быть твоим партнером. В этом смысл отношений. В помощи друг другу. — Партнером? — Мирослав вдруг заливается почти истеричным смехом. — Я тебя умоляю. Мы просто трахаемся. Мы никогда не были «партнерами». Сергей хмурится. А после вздыхает. Произносит тихое, но пугающе безразличное: «Ладно». И уходит. Не издав больше ни звука. Сперва с балкона. А после минут десяти проведенных в спальне, уходит и из квартиры. Даже дверью не хлопает. Будто слова не вызвали в нем совсем никаких эмоций. А Мирославу хочется бросить все и побежать за ним. Извиняться. Много. Бесконечно. Пока он не простит. Но Мирослав по-прежнему стоит на балконе. Кажется, даже холода уже не чувствует. И все сильнее сжимает в руках края олимпийки. Его олимпийки. Все рушится даже быстрее чем Мирослав предполагал. В квартире стало тревожно тихо. Никто утром не будил его поцелуем в макушку. Никто не готовил аппетитные завтраки и горячий чай, который так любит Мирослав. Никто не заставлял Мирослава есть. Никто не отнимал сигареты. Никто не заставлял его отключать компьютер, когда часовая стрелка переваливала за полночь. Никто не заботился о нем. Больше нет. На тренировках Сергей смотрел на всех, кроме него. Будто Мирослава здесь и нет вовсе. Будто он — пустое место. А замечания или наставления конкретно для него, озвучивались почти официальным безразличным тоном. И дома, после тренировок, Мирослав надевает его олимпийку. Вдыхает запах. Его запах. И ненавидит себя. Больше, чем когда-либо. Идиот. Ебаный идиот. Упрямый. Безмозглый. Идиот. Мирослава хватает на неделю. Отвратительную неделю, за которую он почти не ел. И спал по часа четыре максимум. Но просто подойти он не может. Сергей всегда с кем-то. Всегда занят. Благо хоть перестал игнорировать его существование. Но Мирослав все же находит силы подойти. Встречается взглядом с его сосредоточенными карими глазами. Но ни слова произнести не может. Все те мысли, которые тревожили его всю неделю вдруг испарились, оставив жалкую беспомощную пустоту. А Сергей смотрит. Ждет. Лишь когда Влад, с которым Сергей и общался, уходит и практис пустеет, Мирослав все же подходит. Вытаскивает из рюкзака олимпийку и неуверенно, очевидно неохотно, протягивает ее Сергею. — Ты забыл ее у меня, — тихо произносит Мирослав, стараясь выглядеть спокойно. Непринужденно. Так, будто этот диалог его совсем не тревожил. Но Сергей хмурится. Берет свою олимпийку в руки. Сжимает, кажется, слишком сильно. А после кидает на кресло. — Значит, ты все же хочешь поставить эту точку? — спрашивает Сергей, подходя чуть ближе. Мирослав не отвечает. Совсем ничего. Поджимает губы. А потом уходит. Так же молча. Где-то в душе, наверное, он надеялся, что Сергей прямо сейчас схватит его за руку. Притянет к себе и поцелует. Что разрушит эту ебучую стену, которая не дает Мирославу озвучить мысли. Но дверь закрывается. За его спиной. И уже тогда он слышит грохот за дверью. Как будто удар по столу. Но это уже не важно. Это уже не его проблема. Не его дело. С каждой тренировкой Мирослав становится все отстраненнее. С каждым днем синяки под его глазами становятся все заметнее. А ожогов на коже становится столько, что простым поворотом руки их уже не скрыть. И тогда Мирослав берет перерыв. Уходит из команды. Просто отпуск. Недели на две, не больше. «— Как думаешь, если бы кто-то из нас… умер, — тихо произносит Мирослав, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Что-то изменилось бы? — Мирик, очень многое изменилось бы. Мы ж тут не просто в игрушки играем. Мы как семья, блять, — будто стараясь воодушевить, отвечает Леня, туша докуренную сигарету об урну. — А у тебя с чего такие мысли вдруг? — Да так, иногда задумываюсь о разном». «Херня», — думает Мирослав, с трудом, но проглатывая горсть таблеток. О нем все забудут через неделю. Наверняка. Он ведь ходит всегда молча, редко с кем-то общается. Особенно последнее время. Кому вообще нужен такой игрок? И как игрок — бездарность, и как человек — разочарование, и как партнер… Мирослав проебал все, что только можно было. «Сам виноват», — твердит голос в голове, когда приятная тяжесть разливается по всему телу. В глазах сияют цветастые вспышки, а мозг, от недостатка кислорода, выдает все больше странных изображений. «Сам виноват», — напишет какой-нибудь очередной аккаунт в твиттере. Он ведь и вправду сам виноват.