Цветы под дождем из стали

Первую неделю после выстрела Се Лянь не спал. Не то чтобы он не мог — он просто боялся закрыть глаза. Каждый раз, когда веки тяжелели, перед внутренним взором возникало лицо Хуа Чэна. Спокойное. Прощающее. С глазами, которые смотрели на него даже в тот момент, когда он... Се Лянь садился на кровати, сжимал простыню и сидел так до рассвета. Фэн Синь и Му Цин жили в съёмной квартире на окраине. Се Лянь привёз их туда в ту же ночь, когда вытащил из подвала. Фэн Синь был в сознании, но слаб — его били особенно сильно, видимо, за дерзкий язык. Му Цин отделался легче, но ходил с перевязанной рукой и молчал. Первую ночь они провели втроём в одной комнате — Фэн Синь на диване, Му Цин на раскладушке, Се Лянь на полу, прислонившись спиной к стене. Он сказал, что так будет лучше — сможет услышать, если кто-то придёт. На самом деле он просто не мог лежать. Горизонтальное положение казалось слишком похожим на... Он не додумал. — Се Лянь, — позвал Му Цин в темноте. — М? — Ты спишь? — Нет. — Я тоже. Молчание. В соседней комнате что-то капало из крана. — Что ты сделал? — спросил Му Цин. Голос тихий, почти беззвучный. — То, что должен был. — Это не ответ. — Другого нет. Му Цин помолчал. — Я видел твои глаза, когда ты нас выводил. Ты убил кого-то. Се Лянь замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Не твоё дело, — сказал он. — Моё. Ты нас спас. Ценой чего-то. Я хочу знать. — Не сейчас. — Се Лянь... — Прошу. Не сейчас. Му Цин замолчал. Се Лянь слышал его дыхание — ровное, спокойное, живое. Всё, что осталось от того, ради чего он это сделал. Он закрыл глаза и попытался не думать. Не получилось. --- На десятый день Фэн Синь встал с дивана. — Так, — сказал он, оглядывая комнату с решительным видом. — Хватит тут сидеть. Надо жить дальше. — Куда дальше? — спросил Му Цин. — Не знаю. Но не здесь же. Се Лянь, ты как? Се Лянь сидел на подоконнике и смотрел в окно. Дождь лил уже третий день подряд. Город за стеклом казался серым, размытым, ненастоящим. — Я уеду, — сказал он. Фэн Синь и Му Цин переглянулись. — Куда? — спросил Му Цин. — К морю. — Зачем? — Не знаю. Надо. Фэн Синь хотел что-то сказать, но Му Цин его остановил взглядом. — Надолго? — спросил Му Цин. — Не знаю. — Мы поедем с тобой. — Нет, — Се Лянь покачал головой. — Вы остаётесь. У вас здесь... вы сможете начать заново. Без меня. Без всего этого дерьма. — Се Лянь, — Фэн Синь шагнул к нему. — Ты чего? Мы же вместе всегда были. — Вместе, — Се Лянь повернулся к ним. Его лицо было спокойным, но глаза — пустые, как у человека, который смотрит сквозь всё. — Поэтому я и уезжаю один. Вы должны жить. По-настоящему. А я... я не знаю, смогу ли. — Ты нас бросаешь? — голос Фэн Синя дрогнул. — Я вас спасаю. Он спрыгнул с подоконника, подошёл к столу, где лежал конверт с деньгами и документами. — Здесь всё, что вам нужно. Денег хватит на первое время. Потом найдёте работу. Откроете что-нибудь. Ресторан, как ты хотел, — он посмотрел на Му Цина. — Я не хотел ресторан, — буркнул Му Цин, но голос его сел. — Хотел. Ты просто никогда не говоришь, чего хочешь. Тишина повисла в комнате тяжёлая, как мокрая простыня. — Ты вернёшься? — спросил Фэн Синь. — Не знаю. — Врёшь. — Возможно. Фэн Синь шагнул к нему и обнял. Так, как обнимал в детстве, когда Се Лянь плакал по ночам, думая, что никто не слышит. Крепко, неуклюже, по-братски. — Ты только, — голос Фэн Синя дрогнул, — ты только не делай глупостей. Ладно? — Постараюсь. Му Цин подошёл вторым. Не обнял — положил руку на плечо и сжал. Сильно, до боли. — Если что — звони, — сказал он. — Мы приедем куда угодно. — Знаю. Се Лянь посмотрел на них — на свои единственные островки нормальности в этом безумном мире. Они были грязные, помятые, в синяках, живые. Живые. — Вы главное берегите себя, — сказал он. — И друг друга. — Это мы умеем, — усмехнулся Фэн Синь. — Он без меня пропадёт. — Сам ты пропадёшь, — огрызнулся Му Цин. Се Лянь улыбнулся. Впервые за десять дней. — Идите уже, — сказал он. — Пока я не передумал. --- Он уехал на следующее утро. Поезд шёл на юг. Се Лянь взял билет в плацкарт, сел у окна. В сумке — смена белья, зубная щётка, старая книжка и пистолет. Пистолет он так и не выбросил. Не смог. Тот самый. Из которого он... Он достал его из сумки, когда поезд уже отошёл от вокзала. Взвесил на ладони. Холодный металл, запах смазки, два патрона. Одного достаточно. Он сидел и смотрел на оружие. Вспоминал. Как Хуа Чэн улыбался, когда сказал: «Стреляй, А-лянь». Как не отвёл взгляда. Как его пальцы накрыли пальцы Се Ляня, когда тот целился в висок. — Прости, — прошептал Се Лянь. Он открыл окно — поезд ещё не набрал скорость — и выбросил пистолет на обочину. Металл глухо стукнул о камни и остался лежать в пыли. Се Лянь закрыл окно и отвернулся к стене. Слёз не было. Внутри была только пустота. Такая огромная, что, казалось, она заполнит весь вагон, весь поезд, весь мир. Он закрыл глаза и попытался представить море. Представил. Синее, бесконечное, как боль. --- В маленькой прибрежной деревне его никто не ждал. Се Лянь снял комнату у старухи, которая даже не спросила документов. Спросила только: «Надолго?» — «Не знаю», — ответил он. Старуха крякнула, взяла деньги и ушла варить уху. Он вышел на пляж в тот же вечер. Море было серым, холодным, неприветливым. Волны накатывали на берег, разбивались о камни, шипели пеной. Чайки кричали где-то вдалеке — тоскливо, надрывно. Се Лянь сел на мокрый песок и смотрел. Он пришёл сюда, потому что Хуа Чэн хотел показать ему море. «Я бы хотел показать тебе море. Настоящее. Чистое. Синее». Се Лянь смотрел на серую воду и чувствовал, как внутри, сквозь пустоту, пробивается что-то острое, горячее. — Я здесь, — сказал он в пустоту. — Я пришёл. Ты обещал показать. Волны шумели в ответ. Море не обещало ничего. Море просто было. Се Лянь сидел на пляже, пока не стемнело. Потом вернулся в комнату, лёг на узкую кровать и уставился в потолок. Спать он не хотел. Не хотел ничего. Впервые в жизни у него не было долга. Не было задания. Не было приказа. Не было цели. Ничего. Только пустота. И где-то на дне этой пустоты — надежда. Такая маленькая, такая глупая, что он даже не хотел её замечать. «А если он жив?» — Не жив, — сказал себе Се Лянь вслух. — Я видел. Я стрелял. «Но ты не проверил». — Не нужно. «Ты боишься». — Заткнись. Он перевернулся на бок, свернулся калачиком и зажмурился. В коридоре скрипнула половица — старуха пошла на кухню ставить чайник. Се Лянь лежал и слушал, как вода закипает, как звякает чашка, как капает с крыши дождь. Обычная жизнь. Обычные звуки. Мир, в котором он теперь должен был научиться жить без него. «Я помнил про море», — пришло вдруг в голову. Он не знал, откуда эта фраза. Может, придумал сам. Может, приснилось. Он сжал зубы и не заплакал. В эту ночь он впервые уснул без снов. Или ему просто нечем было их запомнить.