Цветы под дождем из стали

Два дня прошли как в тумане. Се Лянь сидел в своей комнате в особняке и смотрел в одну точку. За окном шёл дождь. Сейчас он казался насмешкой. Природа плакала, а у него внутри всё высохло. Цзюнь У дал ему неделю. Прошло два дня. Осталось три. Фэн Синь и Му Цин всё ещё были в подвале. Се Лянь слышал их через систему вентиляции не голоса, а глухие удары, когда Фэн Синь бил ногой в стену, или кашель Му Цина, который всегда простужался в сырости. Он не мог их спасти. Не мог. И не мог убить Хуа Чэна. На четвёртый день в комнату без стука вошёл Цзюнь Хао. Перевязанное плечо, наглый прищур. — Ну что, братик, надумал? Се Лянь промолчал. — Время идёт. Отец теряет терпение. Твои друзья там, внизу, уже второй день без воды. Ещё пара дней и они начнут гнить заживо. — Что тебе нужно? — голос Се Ляня прозвучал чужо, глухо. — Чтобы ты сделал то, что должен. Убей Хуа Чэна, и всё станет как прежде. — Не станет. — Станет, — Цзюнь Хао сел на край кровати, слишком близко. — Ты вернёшься в семью, будешь паинькой, будешь чай разливать на переговорах. А этот выскочка сдохнет, и никто о нём не вспомнит. — Я не могу его убить. — Можешь. Пистолет у тебя есть. Я принёс патроны, — он выложил на тумбочку обойму. — Специальные. Глушитель, чтобы никто не услышал. Сделаешь тихо, чисто. Как учили. Се Лянь смотрел на обойму. Металл тускло блестел в свете настольной лампы. — А если я откажусь? — Тогда они умрут, — Цзюнь Хао пожал плечами. — Очень медленно. А потом ты. А потом и твой драгоценный Хуа Чэн, потому что мы всё равно его достанем. Разница только в том, сколько трупов будет по пути. Он встал, направился к двери. — У тебя два дня, братик. Послезавтра утром я жду новостей. Или доказательств. Дверь закрылась. Се Лянь взял обойму. Взвесил на ладони. Патроны. Смерть в миниатюре. Он должен был выбрать. Или друзья, или любимый. Выбора не было. --- Всю ночь он не спал. Сидел на подоконнике, смотрел на дождь и вспоминал. Вспоминал, как Хуа Чэн впервые назвал его Лянем. Как дарил книги. Как водил в маленькие ресторанчики, где пахло жасмином. Как стоял на крыше и говорил: «Я бы хотел показать тебе море». Море. Се Лянь никогда не видел моря. Теперь уже не увидит. Под утро он встал, взял пистолет. Проверил обойму — три патрона. Одного было достаточно. Либо для Хуа Чэна, либо для него самого. Он вышел из особняка, когда небо только начинало светлеть. Дождь лил как из ведра, но он не чувствовал холода. Внутри была только пустота. --- В квартире Хуа Чэна горел свет. Се Лянь поднялся на лифте, прошёл по коридору. Дверь была не заперта — его всегда ждали. Он вошёл. В прихожей пахло древесным парфюмом, тем самым, от которого у него всегда кружилась голова. Где-то в глубине квартиры играла тихая музыка — фортепиано, грустное, тягучее. Хуа Чэн сидел в гостиной на диване. За его спиной — большое окно, за которым серый рассвет никак не мог пробиться сквозь тучи. На нём была чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы. Он смотрел в телефон, но, услышав шаги, поднял голову. Улыбнулся. — Пришёл. А я уже думал, не дождусь. Се Лянь не ответил. Он шёл через комнату медленно, будто по дну океана. В правой руке — пистолет. Он не прятал его. Не имело смысла. Хуа Чэн заметил оружие. Улыбка сползла с лица, но страха не появилось. Только усталость. И какая-то странная нежность. — Се Лянь, — тихо сказал он. — Не вставай. Се Лянь обошёл диван сзади. Остановился прямо за спиной Хуа Чэна. Поднял руку. Приставил холодный ствол к виску — туда, где пульсировала тонкая голубая жилка. Рука дрожала. Хуа Чэн замер. Не оборачивался. Сидел прямо, глядя перед собой. В окне отражалось их расплывчатое отражение — двое, разделённые стволом. — Значит, пришло время, — сказал Хуа Чэн. Голос ровный, спокойный. — Они умрут, — голос Се Ляня сорвался. — Фэн Синь и Му Цин. Если я не сделаю это, они умрут. По-настоящему. Медленно. Я видел их, Сань Лан. Они... — Я знаю, — перебил Хуа Чэн. — Я знаю, что ты не хочешь. — Я не хочу! — это вырвалось криком, больным, надорванным. — Я не хочу, понимаешь? Но у меня нет выбора. Никогда не было. С детства. Сначала Цзюнь У решал за меня, потом ты, потом снова он. А я просто... я просто кукла, которую дёргают за нитки. — Ты не кукла. — А кто? — слёзы хлынули по щекам, но Се Лянь даже не пытался их вытереть. Пистолет ходил ходуном у виска Хуа Чэна. — Кто я, Сань Лан? Скажи. Шпион? Любовник? Убийца? Я сам не знаю. Я уже ничего не знаю. Хуа Чэн медленно поднял руку и накрыл ладонью пальцы Се Ляня, сжимающие пистолет. Не пытался отнять. Просто держал. — Ты — Се Лянь, — сказал он тихо. — Человек, который выжил. Который не ожесточился. Который любит своих друзей и не хочет причинять боль никому. Даже сейчас. — Не надо, — всхлипнул Се Лянь. — Не надо меня жалеть. — Я не жалею. Я люблю. Слова упали в тишину, тяжёлые, как капли дождя за окном. — Помнишь, я говорил: что бы ты ни выбрал, я приму. Я не передумал. — Ты идиот, — прошептал Се Лянь. — Ты настоящий идиот. Ты должен был убить меня в первый же день. Тогда ничего бы не было. Я бы не... я бы не... Он не договорил. Рыдания перекрыли голос. Хуа Чэн медленно повернул голову — насколько позволял пистолет у виска. Посмотрел на Се Ляня снизу вверх. В его глазах не было страха. Только спокойствие и та самая бесконечная нежность, от которой у Се Ляня разрывалось сердце. — Ты бы что? — спросил он. — Не влюбился? Не узнал, что такое быть живым? Не понял, что ты достоин большего, чем быть чьим-то оружием? — Не надо... — Надо. Потому что если это конец, я хочу, чтобы ты запомнил: ты не ошибка. Ты не игрушка. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Се Лянь зажмурился. Слёзы текли по лицу, капали на рубашку Хуа Чэна, на его руку, на пистолет. — Я не могу, — выдохнул он. — Я не могу нажать. — Можешь. Если это спасёт их. — А ты? — А я... я всё равно буду с тобой. В каждом дожде, в каждом рассвете, в каждом твоём шаге, в твоей тени. Я никуда не уйду и всегда буду рядом. Хуа Чэн улыбнулся. Грустно, светло, прощая. — Стреляй, А-лянь. Се Лянь открыл глаза. Смотрел на него — на эти глаза, на эти губы, на это лицо, которое стало для него всем. Весь мир умещался в этих чертах, в этом голосе, в этом дыхании. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я тебя так люблю ты бы знал. — Я знаю. — Прости меня пожалуйста. Хуа Чэн покачал головой. — Не за что. Палец лёг на курок. Слёзы застилали глаза. Рука дрожала так, что дуло выписывало круги на коже. Щелчок взведённого курка прозвучал оглушительно громко. — Прости, — ещё раз прошептал Се Лянь. Грохот выстрела разорвал тишину. Что-то тяжёлое ударилось об пол. Дым, запах пороха, тишина. Се Лянь стоял, не в силах пошевелиться. Пистолет выпал из ослабевших пальцев. Он не помнил, когда разжал руку. Перед глазами всё плыло. Он смотрел вниз. Хуа Чэн лежал на диване — или рядом с ним, Се Лянь не понимал. Руки безвольно раскинуты, глаза закрыты. На рубашке расплывалось тёмное кровавое пятно. Или это просто тень? В комнате было темно, только серый рассвет сочился сквозь шторы. — Сань Лан? — позвал Се Лянь. Шёпотом. Почти беззвучно. Тишина. — Сань Лан, пожалуйста... Он опустился на колени, не чувствуя боли. Протянул руку, коснулся щеки. Холодная? Тёплая? Он не понимал. Свои пальцы ледяные, ничего не чувствуют. Он прижался лбом к коленям Хуа Чэна и замер. Слёзы всё текли, но он уже не всхлипывал. Просто сидел на полу и смотрел на неподвижное тело. Дождь за окном шумел всё так же ровно. Капли ползли по стеклу, перегоняя друг друга. Се Лянь не знал, сколько прошло времени. Минуты. Часы. Вечность. Потом он поднялся на ватных ногах. Посмотрел на Хуа Чэна в последний раз — запоминая каждую черту, каждый завиток волос, каждую ресницу. Потом развернулся и вышел. В коридоре он достал телефон. Набрал Цзюнь Хао. — Сделано, — сказал он. Голос ровный, мёртвый. — Жду доказательств. — Приду. Заберу их. — Кого? — Фэн Синя и Му Цина. Живыми. Или я всё расскажу отцу. Про твои маленькие делишки. Про деньги, которые ты уводил в сторону. Про людей, которых продавал врагам. Молчание. — Ты блефуешь, — сказал Цзюнь Хао. — Проверь. Длинная пауза. Потом: — Забирай их. И чтобы духу твоего не было в городе. Се Лянь отключился. Спустился вниз, вышел под дождь. Небо над городом было серым, тяжёлым, будто вот-вот рухнет. Он шёл по мокрому асфальту, и каждая клетка тела кричала от боли. Но он не мог себе позволить сломаться. Ещё нет. Сначала — спасти их. А потом... Потом будет то, что будет. --- В особняк он вернулся через час. Цзюнь Хао ждал его у входа. Бледный, злой, но без обычной наглости. — В подвале, — бросил он. — Забирай своё дерьмо и вали. Се Лянь прошёл мимо, не глядя. Спустился в подвал. Фэн Синь и Му Цин сидели на бетонном полу, прислонившись спинами к стене. Грязные, избитые, живые. — Се Лянь? — Фэн Синь поднял голову. — Ты... — Выходим, — сказал Се Лянь, перерезая верёвки. — Быстро. — Что случилось? — Му Цин смотрел на него, и в его глазах читалось что-то большее, чем просто вопрос. — Потом. Сейчас — уходим. Он вывел их чёрным ходом, где ждала машина Хуа Чэна — та, которую он оставил на всякий случай. Фэн Синь и Му Цин забрались на заднее сиденье, Се Лянь — за руль. Он вёл молча. Не смотрел в зеркало заднего вида. Не смотрел никуда, кроме дороги. — Се Лянь, — позвал Фэн Синь. — Ты... — Потом, — повторил он. — Прошу. Потом. Они замолчали. Машина ехала по мокрым улицам, и дождь всё лил. --- В безопасном доме на окраине Се Лянь уложил их на диваны. Обработал раны. Дал воды. Действовал механически, без мыслей, без чувств. — Ты сам-то как? — спросил Му Цин, когда всё было кончено. — Нормально. — Врёшь. — Всегда вру. Он встал, пошёл к двери. — Ты куда? — Фэн Синь попытался подняться, но зашипел от боли. — Надо. — Се Лянь! — окликнул Му Цин. — Что ты сделал? Се Лянь замер у порога. Не обернулся. — То, что должен был, — тихо сказал он. — А теперь поспите. Вам нужно. Он вышел. Он не знал, куда идти. Не мог вернуться в квартиру Хуа Чэна — туда, где осталось... где осталось тело. Не мог в особняк. Не мог к своим. Он просто шёл. Через весь город, не чувствуя ног. А в голове билась одна фраза: «Может быть, это ещё не конец». Может быть. Но сейчас ему казалось, что всё кончено.