Только бы не ты

Вода была ледяной. Уэнсдей находилась в ванне, запрокинув голову, и смотрела в потолок. Концы ее кос расплелись в воде, и черные пряди расползлись в разные стороны. Одежда уже вся намокла и прилипла к телу, но ей было плевать. Ведь она уже не чувствовала ничего. Ни холода. Ни мокрой ткани на ней. Ни собственных пальцев. Вокруг, прямо в воде, плавали нотные листы. Чернила, которые уже намокли, расплылись чёрными кляксами. То, что она писала ночами в течение двух недель, теперь превращалось в мусор. Где-то на кафельном полу лежал смычок от виолончели, сломанный пополам. Уэнсдей не помнила, как это произошло. Сама же виолончель, точнее то, что от неё осталось, валялась в коридоре, разбитая вдребезги, с оборванными и болтающимися струнами. Она лежала в наполненной ванне, уставившись на инструмент. Единственным звуком, нарушающим тишину, был стук воды, стекающей из крана. Уэнсдей пошевелилась, и вода, всколыхнувшись, закружила вокруг неё нотные листы. Она взглянула на свою руку, лежащую на поверхности воды. Пальцы сморщились от долгого пребывания в воде. — Ты идиотка, идиотка Аддамс, — прошептала она. Её голос звучал осипшим. Где этот грёбаный дом? Она знала ответ. Дом был там, где Энид. Но теперь его больше нет. Уэнсдей закрыла глаза, чувствуя, как вода подступает к ушам. И воспоминания нахлынули на неё. Над городом нависла серая осень, и жёлтая листва медленно облетала с деревьев. Уэнсдей, как обычно, сидела в библиотеке, читала книгу по медицине. Точнее, по патологической анатомии. В будущем она хотела работать в похоронном бюро, и готовиться к этому следовало заранее. От чтения её отвлекла девушка с ярко-розовыми волосами, одетая в разноцветный кардиган. На её лице сияла широкая улыбка, а в руках она держала стопку книг с радужными обложками. — Что это за книга? — спросила она, наклонив голову и вчитываясь в название. — «Патологическая...» Черноволосая девушка перевела взгляд на стопку книг в руках незнакомки и, оценив ситуацию, поняла: эта конструкция вот-вот рухнет. Она медленно подняла одну бровь. Достаточно, чтобы обозначить: вопрос замечен. И проигнорирован. Незнакомка улыбнулась ещё шире, и книги в её руках слегка задрожали. — Меня зовут Энид. Уэнсдей, не отрываясь от книги, произнесла: — Я не знакомлюсь с незнакомцами. — Но теперь я уже не незнакомка тебе, и ты же уже знаешь мое имя, — с лёгкой грустью произнесла блондинка. И дополнила— теперь следует произнести своё имя? Уэнсдей взглянула на Энид, а затем снова на стопку книг. — Уэнсдей Фрамп Аддамс.— сказала лишь она и вернулась к чтению. Энид положила свои книги на стол и села напротив Уэнсдей. — Уэнсдей Аддамс, — выдохнула Энид. — Боже, это самое крутое имя, которое я слышала в жизни! Ты как из фильма! Прямо как из... — Фильма ужасов, — закончила Уэнсдей. — Я знаю. — Из лучшего фильма ужасов! — поправила Энид. — Слушай, а у тебя правда дома гроб вместо кровати? — Проверишь лично — узнаешь. Энид замерла на секунду, а потом расплылась в улыбке. — Это был намёк на приглашение? — Это было предупреждение. Через три дня они снова встретились. Уэнсдей стояла на автобусной остановке под дождём, не имея при себе зонта. Прохожие обходили её стороной и с недоумением смотрели в её сторону. — Ты идиотка? — раздался голос. В руках у девушки был огромный зонт, которым она пыталась укрыться сама и зачем-то пыталась набросить его на Уэнсдей. — Ты промокнешь и заболеешь, — сказала Энид. — Я люблю дождь, — возразила Уэнсдей. — А я предпочитаю, чтобы близкие мне люди не болели. Поэтому вот, возьми. Энид, увидев нужный ей автобус, сунула ей зонт. Уэнсдей осталась стоять с чужим зонтом в руках и смотрела, как автобус скрывается из виду. Затем она перевела взгляд на зонт. Он был розовый, в цветочек. Уэнсдей ненавидела яркие цвета, но не выбросила зонт. Уже близилась весна, они снова встретились в уютном маленьком кафе. Энид заказала свой любимый сладкий миндальный раф, а Уэнсдей — чёрный американо без сахара. Черноволосая посмотрела на Энид, которая с улыбкой потягивала кофе. Когда белокурая девушка допила свой напиток, она задала вопрос: — У тебя есть друзья? — Нет. — А парень? — Нет. — А кто-нибудь вообще? Уэнсдей задумалась, перебирая в уме всех, кого она знала. Родители? Сейчас они находились далеко.Знакомые? Их нет. Коллеги? Она нигде не работала. — Нет, — произнесла она. — Ну вот, — с улыбкой произнесла Энид. — Теперь я буду твоей подругой. Уэнсдей хотела возразить, что ей никто не нужен, что она отлично справляется сама, что люди — это лишь источник шума, боли и разочарований. — Ладно, — сказала она. После этого случая они начали видеться чаще. Случайно. Сначала Уэнсдей не придавала этому значения. Просто совпадения. Город ведь маленький. А Энид вездесущая, как вирус, но менее смертоносная. А потом она поймала себя на том, что ждёт. Это было для неё непривычно. Ведь обычно она ничего не ждала. Ждать для неё значило «хотеть». А «хотеть» означало «бояться этого не получить». Страх делает человека уязвимым. Они сидели на крыше многоэтажки, куда Энид нашла тайный ход. Уэнсдей молча слушала, как Энид эмоционально рассказывала о чем-то. — Когда ты молчишь, мне кажется, что ты злишься, — сказала Энид, внезапно меняя тему. — С чего такие выводы? Я просто... слушаю. Энид улыбнулась и положила голову ей на плечо. Уэнсдей казалось, что она перестала дышать — Шум города и тебя... — продолжила темноволосая. — Расслабься, ты такая напряженная, — шепнула Энид. — Это ведь просто я. «В этом и проблема, — подумала Уэнсдей. — Что это — ты?» Однажды ночью они лежали на крыше и смотрели на звезды. Точнее, Энид наслаждалась видом, а Уэнсдей не могла оторвать от неё глаз. — О чём ты думаешь? — спросила Энид, обращая взгляд на Уэнсдей. Темноволосая девушка, заметив внимание Энид, перевела взгляд на звёздное небо и ответила: — О том, что звёзды — это всего лишь шары горящего газа. Не понимаю, почему это вызывает столько восхищения. Энид улыбнулась, а Уэнсдей продолжила: — Я не романтик и не могу понять всех этих чувств. — Мне кажется, ты всё понимаешь, просто не хочешь этого признавать, — произнесла Энид, выслушав Уэнсдей. Темноволосая задумалась. Кто же она? Аддамс. Одиночка. Человек, который никогда раньше никого не подпускал близко к себе. С этими мыслями она повернулась к Энид, и белокурая девушка встретила её взгляд. Затем как во сне она потянулась к Уэнсдей и нежно поцеловала её первой. Темноволосая сначала не поняла и пребывала в шоке, но ответила на внезапный поцелуй, и внутри неё каждая живая клеточка вызвала огромные взрывы в душе. Потом Энид медленно отстранилась и улыбнулась. — Ну как? — спросила Энид. Её голос был тихим и неуверенным. Уэнсдей никогда прежде не слышала ничего подобного от Энид. — Субъективно, — ответила Уэнсдей. — Но удовлетворительно. Энид выдохнула, словно задерживала дыхание. — Это хорошо? — Я же тебе сказала. Уэнсдей могла бы отстраниться от Энид, встать и уйти. Энид бы не остановила её, потому что она выглядела так, словно сама не понимала, что только что сделала. Раньше, посмей кто-то вторгнуться в её личное пространство настолько же спонтанно и нагло, как это сделала Энид, этот кто-то уже лежал бы на шести футах под землёй. Она могла бы просто уйти, сделать вид, что ничего не произошло, или же приложить усилия, чтобы Энид больше никогда не захотела повторить подобное. Но, к собственному удивлению, желания этого не возникало. Поэтому она просто лежала рядом и слушала дыхание Энид. Впервые за всё время их знакомства белокурая молчала. Так они и пролежали на крыше до самого утра. Все последующие месяцы были довольно необычными. Уэнсдей не узнавала себя. При мысли о белокурой девушке она часто улыбалась. Никто этого не замечал но улыбка была едва заметной. И она чувствовала, как уголки её губ предательски часто приподнимаются. И зачастую против своей воли она шла на уступки. Например, когда Энид предлагала то, что она обычно отвергала бы не задумываясь. Когда таскала её по городу, размахивая руками и разглагольствуя о красоте мира. — Ты должна видеть весь мир, — говорила Энид. — Он не только в чёрных тонах, как ты себе представляешь. — Он цветной, идиотка— продолжила белокурая. Уэнсдей посмотрела на неё. На её волосы, разноцветные носки и дурацкую улыбку. Энид была ходячей радугой, нарушавшей все законы монохромной эстетики. «С тобой даже грёбаный асфальт зацвёл бы», — мелькнуло в голове. Или когда Энид слушала свою музыку. Уэнсдей первое время бесилась. — Что за хрень ты слушаешь? — K-pop. BTS, — Энид мечтательно закатила глаза. — Чонгук, моя любовь. Я лютая фанатка, если честно. Тебе такое наверное не понравится. — Мне нравится только тишина и крики агонии, — произнесла Уэнсдей с ноткой иронии. — Ну вот, — с улыбкой произнесла Энид. — Но если хочешь, могу дать послушать. Темноволосая кивнула, и Энид протянула ей один наушник. — Это похоже на сахарный диабет в аудиоформате, — сказала Уэнсдей после прослушанного, но затем добавила: — Но мне нравится, что это нравится тебе. Энид улыбнулась и поцеловала её в щеку. Уэнсдей Аддамс никогда никому не дарила подарки. Раньше не было повода. Она не видела в этом смысла, потому что понимала: людям нужны не подарки. Им нужно внимание, забота и иллюзия любви. Уэнсдей не могла дать ни того, ни другого, ни третьего. Но Энид... Она вспомнила, что Энид как-то говорила о своей любви к музыке. Конечно, не такой, какую могла бы создать сама Уэнсдей. Энид слушала попсу, корейцев, что-то лёгкое. Но, возможно, если белокурая узнает, что Уэнсдей играет, то оценит хотя бы её талант. Хотя первое время черноволосая понятия не имела, что можно подарить этой яркой личности. Но потом вспомнила про виолончель. Она с детства умела играть, но уже давно не брала в руки этот инструмент. А вот сочинение музыки было для неё чем-то новым. Впоследствии она поняла: сочинять оказалось гораздо сложнее, чем просто играть чужие произведения. Она писала ночами, когда город затихал и мысли становились проще. Никто не видел, как она хмурится над нотным листом, выставляя целые такты, начинает каждый раз заново. Ноты рождались с трудом, после долгих усилий. Эта музыка была создана не для кого-то — а именно для Энид. Черноволосая не была уверена, что сможет сыграть это перед ней. Она сомневалась, что Энид поймёт это. К тому же, она не знала, не будет ли это слишком, если она выразит все музыкой то, что хотела бы сказать вслух. Дни шли за днями. Сначала Уэнсдей не придавала значения — она вообще не любила переписки. Но потом заметила: Энид стала реже писать. Сообщения приходили через час. Потом через три. Потом с извинениями: «Ой, забыла ответить». Раньше её слегка раздражало, что Энид пишет каждые пять минут. Теперь бесило, что не пишет вообще. Она не знала, что написать. Не знала, имеет ли право что-то требовать. Они ведь не обещали друг другу вечности. Они вообще ничего не обещали. А потом начали отменяться встречи. Сначала одна. Энид написала: «Прости, сегодня не могу, давай перенесём». Уэнсдей отвечала: «Ладно». Потом ещё раз. И ещё. А потом — уже без всяких объяснений. Просто молчание в ответ на предложение встретиться. Уэнсдей перестала предлагать. Их чат совсем опустел. Раньше она думала, что тишина, в которой она раньше находилась, была комфортом. Но как же сильно она ошибалась. Оказалось, есть разница между тишиной, которую выбираешь, и тишиной, в которой тебя оставляют. Черноволосая ловила себя на том, что проверяет телефон каждые десять минут, ожидая увидеть плашку сообщения на смартфоне от белокурой. В какой-то степени это даже раздражало её больше, чем раньше. — У тебя всё в порядке? — спросила она однажды, когда им наконец-то удалось договориться о встрече. — Да, а что? — ответила Энид, не отрываясь от телефона, переписываясь с кем-то. — Ты заметно пропала, — осторожно произнесла Уэнсдей. Энид проигнорировала её слова, полностью погружённая в переписку. Уэнсдей коснулась её плеча, и Энид словно ударило током — Я занята! — воскликнула она эмоционально, почти на грани истерики. — Ты можешь это понять?! Уэнсдей резко отдёрнула руку, и Энид, осознав, что сделала, посмотрела на неё. Затем она выдохнула. — Прости, — произнесла она уже мягче и виновато. — Я просто... очень устаю в последнее время. Навалилось много новых обязанностей, и я сама не своя. Не думай, всё нормально. Сказала она с грустной улыбкой при этом поглаживая пальцами ладонь Уэнсдей В этот роковой вечер она случайно увидела Энид с другим молодым человеком, когда шла к ней домой, чтобы сделать сюрприз. Она купила её любимые конфеты в яркой обёртке, а в голове крутилась мелодия, которую она почти закончила писать. Ещё немного — и можно будет сыграть её на годовщину их знакомства, которая была уже совсем скоро. Она даже репетировала мысленно. Как сядет, как проведёт смычком, как посмотрит на неё, чтобы увидеть реакцию белокурой. А когда завернула за угол она остановилась. Скамейка в сквере. Фонарь светил тускло, разбивая темноту жёлтыми пятнами. Уэнсдей увидела их издалека метров двадцать, не меньше. Девушка сидела спиной к ней. Розовые пряди рассыпались по плечам, точно такого же оттенка, как у Энид. Та же куртка — джинсовка, которую она носила постоянно, с нашивками на рукавах. Был тот же силуэт. И та же манера смеяться, запрокидывая голову. Рядом сидел невысокий парень. Уэнсдей его не разглядела — всё внимание было приковано к ней. Девушка прижималась к нему, касалась его рук. И смотрела на него так... Уэнсдей видела этот взгляд раньше. На крыше. В ту ночь, когда Энид смотрела на нее так. Только теперь она смотрела так на него. Затем парень наклонился и нежно поцеловал её. А Девушка ответила на поцелуй. Уэнсдей смотрела на розовые волосы, на знакомую куртку, на силуэт.В голове билась одна мысль: «Только бы не ты, но это она. Это была Энид.». Конфеты, которые она держала только что в руках, упали и рассыпались по земле. Черноволосая это даже не заметила. Она стояла и смотрела на них, стараясь контролировать свои эмоции и чувства. Затем, молча развернувшись, пошла обратно. Уэнсдей Аддамс шла очень долго, возможно, час или два, а может, и все три. Она не помнила дороги, просто ноги несли её куда глаза глядят. Когда она добралась до своей квартиры. То Села на пол и, уставившись в стену, погрузилась в тишину. Спустя некоторое время когда она все же нашла в себе силы подняться и достать из чехла виолончель. Уэнсдей попыталась сыграть, но руки не слушались, пальцы дрожали, и звук издавался фальшивый Она посмотрела на ноты, которые расплывались перед глазами. Это были те самые ноты, что она писала для Энид. Две недели бессонных ночей, и каждая нота была посвящена ей. Уэнсдей долго смотрела на смычок, затем сжала его и он хрустнул в её руках. Она сломала его пополам. Потом она подняла виолончель над головой и с силой ударила об пол. Древесина треснула. Затем последовала второй удар и гриф откололся и повис на струнах. А потом сразу же и третий раз после чего корпус разлетелся вдребезги, и струны лопнули, хлестнув по воздуху. Она била, пока в руках не остались лишь обломки. Когда она выдохлась, то поняла, что уничтожила единственное, что у неё было. Уэнсдей остановилась и посмотрела на груду дерева у своих ног. И находясь в каком-то не осознанном состоянии, она собрала все свои нотные листы и отправилась в ванную. Открыв кран, она бросила листы в воду, и чернила начали постепенно растекаться. Каждая написанная ею строчка медленно умирала. Она стояла, безжизненно наблюдая, как её музыка исчезает. Она видела, как чёрные пятна пожирают белые листы. Музыка превращалась в мусор. И две недели её жизни растворялись в воде. Потом уже она перешагнула через бортик ванны. И Первым что намокла эта обувь. Холодная вода поднималась все выше: к коленям, к поясу и к груди. А там уже и джинсы потяжелели от воды, а свитер облепил тело. Уэнсдей, находясь в ванной, не чувствовала холода Она запрокинула голову назад и закрыла глаза. Медленно спустившись вниз чтобы эта вода уже достигала ушей. А после и во все сомкнулась бы над ней. В сознании всплывали вопросы: «Я здесь одна. Я снова одна. Зачем я ей поверила? Кто я без неё теперь?» Может быть, прошёл уже целый час. Возможно, она уже умерла. Ведь тело ее не слушалось. Руки безвольно плавали на поверхности, пальцы почти касались нотных листов, но не хватало сил их сжать. А зачем? Этот вопрос возник сам собой. Для чего я это делаю? Зачем я здесь? Перед глазами была уже сплошная темнота. И вдруг возникла вспышка.Уэнсдей увидела Энид. Она смеялась, протягивая к ней руку, и говорила: — Ты моя идиотка любимая. Уэнс как ты могла подумать что я тебя брошу.? Черноволосая хотела что-то ответить.Но как только рот открылся, в полость рта затекла вода. Вода стояла в ушах. Слышно было только притяжной гул. Откуда-то сверху. Будто из другой реальности. Раздавался он Сознание возвращалось медленно. Сначала появился противный звук. Мерный писк. Где-то рядом. Потом запах. Хлорки и спирта. Уэнсдей открыла глаза. Стерильный потолок. И лампы дневного света. Капельница рядом с кроватью. Она моргнула. Попыталась пошевелиться но тело до сих пор слушалось плохо. Голова гудела. А во рту пересохло. — Очнулась? Голос раздался справа. Уэнсдей повернула голову — медсестра лет сорока с усталым лицом поправляла ей капельницу. — Третьи сутки пошли, — продолжила она — А мы уж думали, ты решила уйти в затяжную кому. Уэнсдей промолчала. Но хотела бы возразить. — Не пытайся говорить, — медсестра поднесла стакан воды с трубочкой. — Вот выпей боль спадёт в течение десяти минут. Уэнсдей сделала пару глотков. — Где я? — голос прозвучал тихо после того когда она выпила все содержимое в стакане. — В городской больнице. Из реанимации тебя потом перевели в эту палату. Повезло тебе со спасательницей. Если бы она пришла позже хотя бы на пару минут мы бы тебя не вытащили. — Кто... — она запнулась. — Кто меня нашёл? Медсестра поджала губы и села на стул рядом с кроватью. Посмотрела на Уэнсдей с каким-то странным выражением — смесь какой-то жалости . — А ты разве не помнишь? Уэнсдей покачала головой. — По ее словами она твоя подруга. Блондиночка с розовыми прядями. Яркая такая, — медсестра усмехнулась. — Её сложно не запомнить. Она примчалась к нам.— Продолжила медсестра. — Вся тряслась, орала, что ты умираешь и не дышишь.Врачи еле её успокоили. — Энид... — выдохнула Уэнсдей. Медсестра кивнула. — Мы её сначала хотели выставить как положено так. Но она... как бы это сказать... Медсестра замялась, подбирая слова. — Она села на тот стул, — женщина кивнула в сторону пустого стула у стены, — и сказала: «Я никуда не уйду, пока она не откроет глаза. Можете вызывать охрану, мне плевать». Уэнсдей перевела взгляд на стул. — И сидела, — медсестра пожала плечами. — Первые сутки почти не вставала. Врачи заходили, она к ним приставала: «Ну как она? Когда очнётся? Вы её спасёте?» Мы устали отмахиваться. Так как на тот период не было известно. У тебя то поднималась температура то снижалась до минимума. — А потом она легла. Положила голову на твою кровать, прямо сюда, — медсестра показала на край постели. — И уснула. Руку твою держала во сне. Мы её укрыли пледом, пусть спит, думаем. А она так и проспала до самого утра. — И сколько она тут была? — голос Уэнсдей произнес — Двое суток почти безвылазно, — медсестра вздохнула. — Утром сегодня ушла. Сказала, что очень нужно ей уйти.Но обещала вернуться. Я ей говорю: «Ты бы поела нормально, поспала в кровати», а она: «Я только схожу и сразу обратно. А вдруг она очнётся без меня?» Медсестра покачала головой. — Я двадцать лет в больнице работаю, всякое видела. Но чтобы так сидели... редко. Уэнсдей смотрела на стул.В голове не укладывалось. Энид сидела здесь. Двое суток. Держала за руку. — А ещё она говорила, — медсестра порылась в кармане халата, — что вы давно не виделись и не проводили вместе время. Что она тебе какой-то сюрприз готовила. А ты, видимо, что-то не так поняла. Раз решила так свести счёты с жизнью. — Сюрприз? — переспросила Уэнсдей. — Ну да. Она всё про какую-то годовщину говорила. Пока истерила над тобой.Что вы встретились когда-то, и она хотела сделать что-то особенное. Договаривалась о чём-то, бегала. Потом приходит так как ты не отвечала на смски , а ты... — медсестра осеклась. Уэнсдей прикрыла глаза. Годовщина. Она помнила. — И вот она просила передать, — медсестра протянула сложенный листок. — Сказала: «Если все же она очнётся в мое отсутствие отдайте сразу. Я надеюсь, она прочитает и всё поймёт». Уэнсдей развернула записку дрожащими пальцами. Почерк был Энид. Он был крупным и торопливым. С сердечком вместо точки. «Прости, что пропала. Я готовила нам сюрприз на годовщину. Помнишь, как мы встретились в библиотеке? Для меня это был самый важный день. Я договорилась с одним местом — там ты сможешь сыграть. Ту музыку. Которую писала ночами. Я знаю, Уэнс. Я нашла ноты случайно и ничего не сказала тебе об этом. Потому что не хотела испортить твой сюрприз. Прости, меня дурочку. Прости, что не сказала раньше. Пожалуйста, не уходи. Я сейчас вернусь. Только дождись меня пожалуйста от Энид.» Буквы расплывались. — Ты как? — осторожно спросила медсестра— так побледнела вся. Уэнсдей сжала записку в кулаке. Та девушка на скамейке. Издалека. В темноте. Похожие волосы и куртка. Это была не она. — Идиотка, — прошептала Уэнсдей. — Какая же ты идиотка, Аддамс. — Чего? — не расслышала медсестра. — Она вернётся? — спросила тихо. — Обещала, — медсестра улыбнулась. — А она, похоже, из тех, кто обещания держит. Где-то в коридоре послышался торопливый стук каблуков. Дверь широко распахнулась. Уэнсдей смотрела на дверь, в которую только что вбежала Энид. Слышала её голос, чувствовала её руки, но внутри была только одна мысль: Она все знала. Знала про музыку. Знала про ноты. Знала, что я пишу для неё. И молчала. Потому что готовила сюрприз. Потому что хотела сделать мне приятно. А я... Уэнсдей перевела взгляд на свою руку, которую Энид всё ещё сжимала. Я всё испортила.Я сломала виолончель. Утопила ноты. И чуть не утонула сама. И зачем? Из-за какой-то девчонки, которая была просто похожа на тебя.. — Прости, — прошептала Уэнсдей. — Что? — Я всё испортила. Ты знала все и ждала. А я... Но договорить ей не дали Энид закрыла ей рот поцелуем.