Право на разговор

Письмо из Гринготтса пришло в пятницу утром, когда Гарри завтракал в Большом зале, рассеянно помешивая чай и слушая, как Флитвик спорит со Спраут о преимуществах разных сортов магических чернил для проверки домашних работ. Сова опустилась прямо перед ним, серая, незнакомая, с тяжелым конвертом из плотной, шершавой бумаги, скрепленным сургучной печатью с гербом Гринготтса. Гарри взял конверт, повертел в пальцах. Письма из банка не предвещали ничего хорошего обычно – счета, налоги, редко – уведомления о наследстве. Но это письмо было другим. Он чувствовал это по весу, по тому, как странно вибрировала бумага в руках, будто внутри нее было заключено что-то живое. Он вскрыл конверт, развернул пергамент и прочитал: «Мистеру Гарри Джеймсу Поттеру. Банк Гринготтс уведомляет вас о необходимости личного визита в ближайшее время. Вопрос, требующий обсуждения, не может быть решен путем переписки и касается вашего статуса как единственного владельца Даров Смерти. Ждем вас в главном отделении в любое удобное время. С уважением, Главный управляющий банка Гринготтс Крюкохват» Гарри перечитал письмо трижды. Дары Смерти. Бузинная палочка. Мантия-невидимка. Камень, который он оставил в Запретном лесу. Или нет? Он нахмурился. После битвы он вернул Бузинную палочку в могилу Дамблдора – или думал, что вернул? Или она сама вернулась? Воспоминания о тех днях были смазаны, размыты усталостью и горем. – Все в порядке, Гарри? – голос Минервы вырвал его из раздумий. Он поднял глаза. Директор смотрела на него поверх очков, и в ее взгляде читалась привычная озабоченность. – Да, – ответил он, пряча письмо в карман мантии. – Просто... дела. Нужно съездить в Гринготтс. Он взял выходной, оставив класс на попечение Невилла, который с радостью воспринял новость о том, что несколько часов сможет провести со знакомыми студентами, поговорить и даже поотрабатывать защитные чары.  Поттер аппарировал в Косой переулок под серым, накрапывающим дождем небом, прошел мимо витрин, заляпанных каплями, и толкнул тяжелые бронзовые двери банка. Внутри было шумно, как всегда – гоблины сновали между стойками, клиенты ждали в очереди, где-то звенело золото. Но Гарри не пришлось стоять в очереди. К нему, из скрытой двери в углу, вышел сам Крюкохват – старый, с длинными пальцами и пронзительными черными глазами, которые, казалось, видели насквозь. – Мистер Поттер, – гоблин кивнул, и в его голосе не было ни подобострастия, ни враждебности. Только деловая, сухая вежливость. – Следуйте за мной. Они спустились по лестнице, миновали охрану, прошли через несколько коридоров, которые Гарри не помнил с прошлого визита, и наконец оказались в небольшой комнате без окон, освещенной только магическими светильниками, парящими под потолком. В центре комнаты стоял каменный стол, а на нем – три предмета, от которых у Гарри перехватило дыхание. Бузинная палочка. Мантия-невидимка. Воскрешающий камень. – Это... – начал он, но голос сорвался. – Дары Смерти, – закончил за него Крюкохват. – После кончины Альбуса Персиваля Вульфрика Брайана Дамблдора, вы обмолвились с нашим представителем, что оставили палочку в его могиле. Но, к сожалению, или, к счастью, вы оказались неправы. Дары не могут быть оставлены или переданы. Они выбирают владельца. И они выбрали вас. Гарри смотрел на предметы, чувствуя, как внутри поднимается странная, пугающая волна. Бузинная палочка лежала на потертом бархате, и от нее исходило слабое, серебристое свечение – такого он не видел, когда держал ее в руках после битвы. Мантия была сложена аккуратно, но ткань переливалась, словно живая, меняя оттенки от бледно-серого до глубокого черного. Камень – тот самый, что он бросил в лесу, – покоился на отдельной подставке, и внутри него, в глубине, пульсировал слабый, едва заметный свет. – Что это значит? – спросил Гарри, не отрывая глаз от Даров. Крюкохват помолчал, словно подбирая слова. – В древних хрониках Гринготтса, которые ведут отсчет задолго до основания Хогвартса, есть понятие, которое редко встречается в современном мире. Повелитель Смерти. Не тот, кто победил смерть в битве или обманул ее. А тот, кто был принят ею. Кого Смерть признала равным себе. – Я не понимаю, – признался Гарри. – Бузинная палочка не подчиняется никому, кроме того, кто способен принять смерть без страха. Мантия-невидимка прячет того, кто не боится быть увиденным насквозь. Камень воскрешения не возвращает мертвых тому, кто не готов отпустить живых. – Гоблин посмотрел на Гарри в упор, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. – Вы прошли через смерть, мистер Поттер. Вы позволили Волдеморту убить себя. И вы вернулись. Не потому, что в вас был заключен крестраж. А потому, что Смерть не захотела вас удерживать. Вы стали неким... исключением. Гарри молчал, переваривая услышанное. – И что мне теперь делать? – спросил он наконец. Крюкохват развел руками. – Ничего. Дары будут следовать за вами, где бы вы ни находились. Они не нуждаются в том, чтобы их носили с собой. Они просто... будут. А вы будете чувствовать их присутствие. И, возможно, со временем научитесь использовать то, что они дают. – И что они дают? Гоблин усмехнулся – сухо, без веселья. – Если бы я знал, мистер Поттер, я бы сам стал Повелителем Смерти. Это знание приходит только к тому, кто носит этот титул. Но, судя по древним текстам... – он сделал паузу, – Смерть не только забирает. Иногда она отдает. Может отдать даже то, что давно ушло, но, при этом, могло бы быть в будущем. Гарри вышел из банка в полном смятении. Дождь усилился, хлестал по лицу, но он не чувствовал холода. В голове вертелись обрывки мыслей, не складываясь в целостную картину. Смерть отдает то, что могло бы быть. Что это значит? Он аппарировал обратно в Хогвартс, прошел через пустынные коридоры, поднялся в свои покои и долго сидел в гостиной, глядя на портрет Снейпа, который был пуст – Северус, как всегда в это время, бродил по замку. Гарри смотрел на пустой холст и думал. – Что, если... – прошептал он в тишину. – Что, если я могу вернуть тебя? Мысль была безумной. Невозможной. Но она засела в голове, пустила корни и начала расти. Ночью Снейп вернулся в портрет – как всегда, бесшумно, словно тень, которая сама собой сложилась из красок и света. Гарри сидел в кресле напротив, сжимая в руке пергамент с записями, которые набросал после визита в Гринготтс – обрывки древних текстов, предположения, догадки. – Ты выглядишь так, будто увидел привидение, – заметил Снейп, приподняв бровь. – Хотя, учитывая, что мы в Хогвартсе, это не самое оригинальное состояние. – Северус, – Гарри подался вперед, и в его голосе было что-то, что заставило портрет напрячься. – Мне нужно тебе кое-что рассказать. Он рассказал. О письме, о визите в Гринготтс, о Дарах Смерти и о том, что Крюкохват сказал про Повелителя Смерти. Снейп слушал молча, не перебивая, и чем дольше Гарри говорил, тем темнее становилось его лицо. – Ты хочешь сказать, – наконец произнес Снейп, и в голосе его зазвенел лед, – что какой-то гоблин наговорил тебе сказок о Дарах Смерти, и ты теперь думаешь, что можешь... что? Воскрешать мертвых? – Не воскрешать, – возразил Гарри. – Он сказал: «Смерть отдает то, что могло бы быть». Понимаешь? Не то, что было. А то, что могло бы. Может быть, я могу... – Что ты можешь, Поттер? – Снейп подался вперед, и в его черных глазах Гарри увидел гнев – не привычную холодную ярость, а что-то более глубокое, более личное. – Вытащить меня из этого проклятого холста? Сделать живым? Ты думаешь, я не хотел этого? Ты думаешь, я не мечтал – каждую ночь, когда замок затихал, а ты уходил в свою спальню, – не мечтал о том, чтобы снова чувствовать, дышать, ходить по этой земле? – Северус... – Нет, молчи! – голос Снейпа сорвался на крик, чего с ним никогда не случалось – ни при жизни, ни после смерти. – Ты не понимаешь, что говоришь. Дары Смерти – это легенды, сказки для детей. А даже если нет – даже если ты действительно Повелитель Смерти, какой ценой? Что ты готов отдать? Душу? Жизнь? Или ты думаешь, что Смерть дарует подарки просто так, без платы? Гарри вскочил с кресла. – А что мне терять? – закричал он в ответ, чувствуя, как внутри закипает что-то огромное, темное, давно сдерживаемое. – Я потерял всех, кого мог. Родителей, Сириуса, Люпина, Тонкс, Фреда, тебя – тебя, Северус! Ты умер у меня на руках, и я ничего не мог сделать. Десять лет я приходил к твоему портрету и говорил с пустотой. Десять лет я ненавидел себя за то, что не успел, не понял, не простил. А теперь – теперь, когда мне говорят, что, может быть, есть шанс, хоть какой-то шанс, ты говоришь мне остановиться? – Потому что это не шанс, Гарри! – Снейп тоже повысил голос, и в этом крике, в этом срыве было что-то почти человеческое, почти живое. – Это ловушка! Смерть не отдает. Смерть забирает. И если ты попытаешься использовать Дары, чтобы вернуть меня, ты заплатишь. И я не хочу быть той ценой, которую ты заплатишь. Я не хочу, чтобы ты умер ради меня. Ты слышишь? – А я не хочу жить без тебя! – вырвалось у Гарри прежде, чем он успел подумать. Тишина упала на комнату, тяжелая, звонкая. Снейп замер, глядя на Гарри расширенными глазами. В камине щелкнуло полено, рассыпая искры. – Что? – прошептал портрет. Гарри стоял, тяжело дыша, чувствуя, как слова, которые он так долго прятал, наконец вырвались наружу. И теперь, когда они прозвучали, он не мог их забрать. И не хотел. – Я не хочу жить без тебя, Северус, – повторил он, и в голосе его не было крика. Только тихая, отчаянная правда. – Я не знаю, когда это началось. Может быть, в ту ночь, когда ты заговорил. Может быть, раньше, когда я приходил к твоему портрету и просто сидел в тишине. Но ты стал частью меня. Ты – то, что заставляет меня просыпаться по утрам. Ты – тот, с кем я хочу говорить, смеяться, спорить. И когда я смотрю на этот холст, я вижу не краски. Я вижу тебя. Живого. Настоящего. И я не могу... я не могу просто сидеть и ничего не делать, когда есть шанс. Снейп молчал. Его нарисованная грудь поднималась и опускалась в такт дыханию, которого не могло быть, и Гарри видел, как дрожат его руки, сложенные на подлокотниках кресла. – Ты глупец, Поттер, – наконец сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным. – Самый большой глупец, которого я когда-либо знал. – Возможно, – согласился Гарри. – Но я из Гриффиндора, а там все такие, профессор. Он не знал, что заставило его сделать следующий шаг. Ярость спора? Отчаяние? Или та самая сила, о которой говорил Крюкохват, которая текла в нем с того самого момента, как он принял смерть в Запретном лесу и вернулся? Он шагнул к портрету. Протянул руку. Пальцы коснулись рамы – холодного дерева, шершавой позолоты. Но в следующий миг холод сменился теплом. Дерево под пальцами стало мягким, податливым, и Гарри почувствовал, как сквозь него, сквозь слои краски и лака, сквозь границу между живым и нарисованным, течет что-то. Магия. Древняя, первозданная, та, что была до волшебных палочек, до Хогвартса, до всего. Он не осознавал, что делает. Пальцы сжались на чем-то, что было не рамой – тканью, плотной, шершавой, черной, как крыло ворона. Он потянул – и пространство вокруг дрогнуло. Снейп, вопреки законам физики, не выпал из портрета от сильного рывка. Он будто вытек – как чернила из разбитой чернильницы, как дым из потухшего костра, как сама тьма из треснувшей рамы. Сначала руки – длинные, бледные, с тонкими пальцами, вцепившиеся в край холста, словно Снейп сам не понимал, что происходит. Потом плечи, грудь, лицо – бледное, искаженное шоком, с широко раскрытыми глазами, в которых Гарри никогда не видел такого выражения. Не страха. Не удивления. А чего-то более глубокого – узнавания, будто Снейп наконец-то вернулся туда, где должен был быть. Воздух в комнате сгустился, стал тяжелым, почти осязаемым. Гарри чувствовал, как магия течет сквозь него, как она переливается из его пальцев в тело Снейпа, как она заполняет пустоту там, где должны быть кости, мышцы, кровь. Это было похоже на то, как он впервые почувствовал магию – в зоопарке, когда исчезло стекло террариума, – только в тысячу раз сильнее. Это было похоже на то, как он держал Бузинную палочку и чувствовал, что она подчиняется ему, – только теперь он чувствовал, что подчиняется не палочка, а сама реальность. Снейп опустился на пол – не упал, не рухнул, а именно медленно опустился, словно его ноги просто не могли держать вес тела, которого у него не было мгновение назад. Он стоял на коленях в гостиной Гарри, тяжело дыша, и его пальцы впивались в ковер, сжимая ворс, проверяя, настоящий ли он. Гарри видел, как дрожат его плечи, как он медленно поднимает голову, как его глаза – живые, настоящие, с влажным блеском и расширенными зрачками – находят его лицо. – Что... – голос Снейпа сорвался, и он замолчал, сглотнул, попробовал снова. – Что ты сделал? Гарри не мог ответить. Он смотрел на Снейпа – живого, настоящего, такого, каким он был в его снах, только лучше, потому что это была не иллюзия, не игра воображения. Он видел, как поднимается и опускается его грудь, как бьется жилка на шее, как расширяются зрачки, когда Снейп осознает, что произошло. Он чувствовал запах – полынь, лаванду, старую бумагу, – который исходил от него, настоящий, не нарисованный, не придуманный. – Я не знаю, – выдохнул Гарри. – Я просто... потянул. Снейп медленно поднялся на ноги. Он шатался, как новорожденный жеребенок, делая неуверенные шаги, проверяя, как работают мышцы, которые не работали десять лет. Его пальцы коснулись стены – холодной, каменной, – и он замер, проводя ладонью по шершавой поверхности, словно пытался запомнить ощущение. – Это невозможно, – сказал он, и голос его звучал глухо, с хрипотцой, которая была не от усталости, а от того, что он говорил впервые за десять лет настоящим голосом, а не нарисованным. – Портреты не могут... меня не может быть здесь. Я мертв, Гарри. Я умер. Я помню, как умирал. Я помню твое лицо, когда ты смотрел на меня. Я помню, как кровь вытекала из меня, как темнело в глазах. Я помню смерть. Я был там. А теперь... Он резко повернулся к Гарри, и в его глазах вспыхнул гнев – настоящий, живой, не нарисованный. – Теперь ты вытащил меня. Из портрета. Словно я... словно я вещь, которую можно достать и положить на место. – Я не... – Ты не подумал, – перебил Снейп, и его голос стал громче, резче. – Как всегда, Поттер. Сначала делаешь, потом думаешь. Ты хоть представляешь, что это значит? Что я сейчас чувствую? Я не был живым десять лет. Десять лет я существовал как память, как краска на холсте. А теперь у меня есть тело. Я чувствую ковер под ногами. Я чувствую холод стены. Я чувствую, как бьется мое сердце – или мне кажется, что оно бьется? – и я не знаю, настоящее ли это тело или еще одна иллюзия, еще один сон, из которого я проснусь на портрете и буду гадать, что мне померещилось. Он начал ходить по комнате – нервно, быстро, как загнанный зверь в клетке. Его черные волосы, настоящие, шелковистые, развевались за плечами, и в свете камина они отбрасывали тени на стены – настоящие тени, живые. Гарри смотрел на него и не мог отвести взгляд. Каждое движение Снейпа, каждый жест, каждое слово завораживали его, потому что это был не портрет. Это был Северус. Живой. В его гостиной. – Ты даже не спросил, хочу ли я этого, – продолжал Снейп, не останавливаясь. – Ты просто взял и сделал. Потому что ты Гарри Поттер, герой войны, Повелитель Смерти, и тебе кажется, что ты имеешь право решать за всех. За живых. За мертвых. За тех, кто застрял между. – А ты не хочешь? – тихо спросил Гарри. Снейп замер. Повернулся к нему. В его глазах Гарри увидел такую бурю чувств, что ему стало страшно – не за себя, за Снейпа, который пытался справиться с тем, что не укладывалось в голове. – Я не знаю, – признался он, и в этом признании было столько боли, что Гарри сделал шаг к нему. – Я не знаю, хочу ли я. Я не знаю, что я сейчас. Живой? Мертвый? Призрак с телом? И что будет утром? Я останусь здесь? Или исчезну, как только ты перестанешь на меня смотреть? – Я не перестану, – сказал Гарри. – Смотреть. Никогда. Снейп посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде Гарри увидел то же, что и во сне – надежду, отчаяние, что-то огромное, невысказанное, что пульсировало между ними, как живая магия, которую нельзя было игнорировать. – Ты идиот, – сказал Снейп, но в голосе его не было злости. Только усталость и что-то еще, что Гарри не решался назвать нежностью. – Знаю, – ответил Гарри. Они стояли друг напротив друга – в двух шагах, в одном дыхании, в пространстве, которое больше не было разделено слоем краски и лака. Гарри смотрел на Снейпа и не верил, что это происходит наяву. Он видел каждую морщинку у его глаз, каждый шрам на его руках, то, как падает прядь волос на лоб. Он чувствовал тепло, исходящее от его тела, – слабое, но настоящее, – и этот жар согревал лучше, чем камин. – Что теперь? – спросил Снейп, и в его голосе прозвучала странная, непривычная растерянность – словно он, человек, который всегда знал, что делать, впервые оказался в ситуации, где не было инструкции. – Не знаю, – честно ответил Гарри. – Может быть... посидим? Поговорим? Как обычно? – Как обычно? – Снейп усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Гарри сжал кулаки. – Ты вытащил меня из портрета, Поттер. Это не «как обычно». – Тогда придумаем что-то новое, – сказал Гарри. – Вместе. Он протянул руку – не к портрету, к Снейпу, к его настоящей, живой руке, которая висела вдоль тела, бледная, с длинными пальцами, которые Гарри так хорошо знал по взмахам палочкой. Снейп посмотрел на его руку, потом на его лицо. В его глазах мелькнуло что-то – страх, может быть, или неуверенность, – но потом он медленно, словно не веря, что делает, вложил свою ладонь в ладонь Гарри. И Гарри почувствовал это – тепло. Настоящее, живое тепло, которое не могло быть у портрета, у призрака, у воспоминания. Кожа Снейпа была прохладной, но под ней, глубоко, пульсировал жар, и Гарри сжал его пальцы, боясь, что если отпустит, Снейп исчезнет, растворится в воздухе, как дым. – Ты настоящий, – прошептал он. – Кажется, да, – так же тихо ответил Снейп. Они сели на диван – рядом, не напротив, как обычно. Гарри не отпускал его руку, и Снейп не пытался ее отнять. Они говорили – о пустяках, о том, что случилось в Гринготтсе, о том, чувствует ли Снейп голод или холод, о том, работает ли у него магия. Снейп провел рукой в воздухе – и с его пальцев сорвался слабый, серебристый свет, который тут же рассеялся. – Слабо, – прокомментировал он, хмурясь. – Но есть. Магия во мне есть. – Может быть, нужно время, – предположил Гарри. – Чтобы восстановиться. – Может быть, – согласился Снейп и замолчал, глядя на огонь. В камине догорали угли, отбрасывая на стены красноватые тени. За окном, над озером, небо начало светлеть – серое, предрассветное, с первыми проблесками зари. Гарри заметил это краем глаза и почувствовал, как внутри что-то сжалось. – Северус, – позвал он. Снейп повернулся к нему, и в этот момент первые лучи солнца проникли в комнату, коснулись его лица – и Гарри увидел, как оно начинает меняться. Бледность стала прозрачной, черты лица – размытыми, словно Снейп превращался в акварельный рисунок, который смывает водой. – Нет, – выдохнул Гарри, сжимая его руку сильнее. – Нет, пожалуйста, нет. – Похоже, утро – мой предел, – сказал Снейп, и в голосе его не было страха, только тихая, спокойная грусть. – Я же говорил, Поттер. Я не живой. Ты просто взял меня у Смерти в долг. – Северус... – Не надо, – Снейп поднял руку – ту, что не сжимал Гарри, – и коснулся его лица. Пальцы были уже полупрозрачными, но Гарри чувствовал их – легкое, прохладное прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. – Спасибо. За эту ночь. За то, что я снова почувствовал, что значит быть живым. Даже если это ненадолго. – Я верну тебя, – сказал Гарри, чувствуя, как слезы жгут глаза. – Я найду способ. Я Повелитель Смерти, помнишь? Я заставлю тебя остаться. Снейп улыбнулся – той улыбкой, которую Гарри никогда не видел при жизни, мягкой, почти нежной, – и покачал головой. – Ты всегда был упрямым, Поттер. Это в тебе мне нравилось больше всего. Он растворился в воздухе – не исчез, не рассыпался, а именно растворился, как дым на ветру, как утренний туман над озером. Гарри остался сидеть на диване, сжимая в руке пустоту, и смотрел на портрет, на котором снова сидел Снейп – бледный, точеный, с руками, сложенными на груди, и взглядом, устремленным в никуда. – Я верну тебя, – повторил Гарри, глядя на пустой холст. – Клянусь. Прошли недели. Три. Четыре. Гарри перестал считать Он ходил на уроки, проверял домашние работы, ужинал в Большом зале, разговаривал с коллегами. Он жил своей дневной жизнью – обычной, размеренной, правильной. Но каждую ночь он сидел в гостиной напротив портрета Снейпа, и каждую ночь они говорили. О материализации больше никто не проронил ни слова. Словно заключили молчаливое соглашение не касаться темы, которая была слишком болезненной для обоих. Гарри не спрашивал, помнит ли Снейп ту ночь, чувствовал ли он то же, что и Гарри, – тепло ладони, тяжесть взгляда, близость, которая была так близка к чему-то большему. А Снейп не спрашивал, пытался ли Поттер повторить, не пробовал ли он снова, не искал ли способ заставить его остаться. Но Гарри искал. Он читал книги из Запретной секции, консультировался с Флитвиком под видом «теоретического интереса к портретной магии», даже написал Крюкохвату, спросив, есть ли в хрониках Гринготтса упоминания о материализации портретов. Ответ был коротким: «Ни одного достоверного случая. Только легенды. Если вы смогли это сделать, мистер Поттер, значит, вы нашли способ, о котором не знают даже древнейшие архивы». Он не находил способа. Только чувствовал, как внутри него, глубоко, пульсирует что-то – та самая сила, которую он использовал в ту ночь, неосознанно, интуитивно. Она была там, в нем, но не подчинялась. Не слушалась. Словно требовала чего-то, чего Гарри не мог дать. В пятницу вечером он пошел в Хогсмид. Рон и Гермиона пригласили его в «Три метлы», и он согласился – нужно было выйти из замка, проветрить голову, перестать думать о черных глазах и тонких пальцах, которые так хорошо помнили тепло. Они сидели за столиком в углу, пили сливочное пиво, смеялись – Рон рассказывал о близняшках, которые устроили очередной погром в Норе, Гермиона о своей новой работе в Отделе магического правопорядка. Гарри слушал, кивал, улыбался. И пил. Сначала сливочное пиво. Потом огневиски. Потом еще огневиски. Он не заметил, как перешел грань. Просто в какой-то момент слова Рона стали долетать до него с задержкой, свет в пабе – слишком ярким, а голос Гермионы – слишком громким. Он чувствовал себя странно – расслабленным, почти счастливым, и мысли о Снейпе, которые обычно жгли изнутри, теперь казались далекими, размытыми, почти не болезненными. – Гарри, ты пьян, – сказала Гермиона, глядя на него обеспокоенным взглядом. – Может, останешься у нас? – Нет, – он покачал головой, чувствуя, как мир вокруг плывет. – Я домой. В Хогвартс. У меня дела. – Какие дела в полночь? – фыркнул Рон. – Со Снейпом, что ли, разговаривать? Гарри не ответил. Поднялся, шатаясь, накинул мантию и вышел на улицу. Ночь была холодной, звездной, и свежий воздух немного протрезвил его, но не настолько, чтобы мысли стали четкими. Он шел по дороге к Хогвартсу, спотыкаясь о корни деревьев, и в голове у него пульсировало одно имя. Северус. Северус. Северус. Он не помнил, как добрался до своих покоев. Не помнил, как открыл дверь, как сбросил мантию на пол, как зажег свечи – или они зажглись сами? В гостиной горел камин, и в его свете портрет Снейпа казался почти живым. Снейп был в раме. Сидел в своем кресле, смотрел прямо перед собой, и когда Гарри ввалился в комнату, его брови сошлись к переносице. – Поттер, – голос его был ледяным, но в этом льде Гарри почувствовал что-то еще – беспокойство, может быть, или тревогу. – Ты пьян. – Да, – согласился Гарри, опускаясь на колени перед портретом – не в кресло, как обычно, а на пол, прямо перед рамой. – Я пьян, Северус. Я пьян, потому что не могу больше. Не могу сидеть здесь каждую ночь и смотреть на тебя, зная, что ты можешь быть живым. Что ты был живым, в моих руках, и я чувствовал твое тепло, и ты касался моего лица, а потом... потом ты исчез. – Гарри... – Нет, дай мне сказать. – Гарри поднял голову, и в его глазах, зеленых, блестящих от слез, которые он не мог сдержать, было что-то отчаянное, почти безумное. – Я люблю тебя, Северус. Я не знаю, когда это началось. Может быть, в ту ночь, когда ты заговорил. Может быть, раньше, когда я приходил к твоему портрету и просто сидел в тишине. Но я люблю тебя. И я не могу без тебя. Я не могу дышать, не могу жить, не могу ничего, потому что ты – все, что у меня есть. Ты – единственный, кто видит меня не героем, не спасителем, а просто Гарри. Просто человеком, который боится, который ошибается, который... который любит. Он протянул руку к портрету, и его пальцы коснулись рамы – холодной, деревянной, такой же, как всегда. – Прости меня, – прошептал он. – Прости за то, что я эгоист. Прости за то, что я вытащил тебя тогда, не спросив. Прости за то, что я прихожу сюда каждую ночь и требую твоего внимания. Но, пожалуйста... пожалуйста, Северус. Дай мне еще одну ночь. Одну ночь с тобой. Живым. Настоящим. Я обещаю, я не буду больше просить. Я обещаю, я отпущу тебя после. Но дай мне эту ночь. Пожалуйста. Он сжал пальцы на раме, и в этот раз он не контролировал магию – она вырвалась из него сама, как дыхание, как крик, как слезы, которые он сдерживал неделями. Она текла сквозь него горячей, пульсирующей волной, и Гарри чувствовал, как она переливается в портрет, как она заполняет каждую трещинку, каждую частичку краски, каждую нить холста. – Гарри, остановись! – крикнул Снейп, но в его голосе не было страха – только паника, смешанная с чем-то еще, чему Гарри не мог подобрать названия. – Ты не понимаешь, что делаешь! Это опасно! Ты можешь... Он не договорил. Потому что в этот миг мир вокруг них взорвался светом – не золотым, не белым, а черным, глубоким, как сама ночь, и Гарри почувствовал, как что-то тяжелое, живое, горячее выпадает из портрета и падает прямо на него, прижимая к полу. Снейп. Живой. Настоящий. Весь – тяжесть тела, жар кожи, сбивчивое дыхание, запах полыни и лаванды. Он лежал на Гарри, прижимая его к ковру, и его руки – сильные, настоящие, дрожащие – вцепились в плечи Гарри, словно он боялся, что если отпустит, то исчезнет. – Ты... – голос Снейпа был хриплым, срывающимся, и Гарри чувствовал его дыхание на своем лице – теплое, горьковатое, настоящее. – Ты идиот. Ты полный, абсолютный идиот. – Я знаю, – прошептал Гарри, и в его голосе не было раскаяния. Только облегчение. – Ты здесь. Он обхватил лицо Снейпа руками – бледное, острое, с черными глазами, которые смотрели на него с такой смесью гнева и нежности, что у Гарри перехватило дыхание, – и притянул к себе. Поцелуй был не таким, как во сне. Он был настоящим. Горячим, неуклюжим, с привкусом огневиски и слез, с дрожью, которая пробегала по телу Гарри от кончиков пальцев до пят, с тихим, почти неслышным стоном, который вырвался у Снейпа, когда Гарри провел языком по его нижней губе. – Гарри, – выдохнул Снейп в его губы, и это имя, произнесенное его голосом, прозвучало как заклинание. – Ты пьян. Ты не понимаешь, что делаешь. – Я понимаю, – возразил Гарри, не отпуская его. – Я трезв как никогда. Я люблю тебя, Северус. Я хочу тебя. Я хочу эту ночь. Хочу почувствовать тебя настоящим. Хочу запомнить каждое прикосновение, каждый звук, каждый вздох. Пожалуйста. Не говори мне «нет». Не сейчас. Снейп смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В его глазах Гарри видел борьбу – между тем, что он считал правильным, и тем, чего хотел. Между долгом и желанием. Между десятилетиями одиночества и этой ночью, которая могла стать единственной. – Ты сломаешь меня, Поттер, – наконец сказал он, и в голосе его не было гнева. Только тихое, отчаянное смирение. – Ты сломаешь меня, и я никогда не смогу собрать себя обратно. – Тогда не собирай, – прошептал Гарри. – Останься сломанным. Останься со мной. Снейп закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них не было борьбы. Только желание. Темное, глубокое, такое же огромное, как у Гарри. – Одна ночь, – сказал он, и его голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым. – Ты обещал. – Одна ночь, – согласился Гарри. – А потом я придумаю, как сделать их тысячу. Он потянул Снейпа на себя, и они упали на ковер перед камином – ворох черных одежд, спутанных волос, дрожащих рук. Гарри расстегивал пуговицы на мантии Снейпа, чувствуя, как пальцы не слушаются, как сердце колотится где-то в горле, как Снейп – живой, настоящий, горячий – стягивает с него рубашку, проводя ладонями по груди, по животу, по ребрам. – Ты даже не представляешь, – прошептал Снейп, целуя его в шею, в ключицу, в плечо, – как долго я этого ждал. – Так же долго, как и я? – спросил Гарри, запрокидывая голову и чувствуя, как зубы Снейпа легко прикусывают кожу. – Дольше, – ответил Снейп, поднимая голову и глядя на Гарри сверху вниз. В его глазах горел огонь – не от камина, а от чего-то более древнего, более первобытного. – Я ждал этого всю свою никчемную жизнь. И после смерти. Каждую ночь, когда ты приходил в кабинет директора и садился напротив моего портрета, я хотел протянуть руку и коснуться тебя. Но не мог. А теперь... теперь ты здесь. И я здесь. И я не знаю, будет ли у нас еще одна ночь, но эта... эта будет нашей. Он наклонился и поцеловал Гарри – глубоко, жадно, с такой страстью, что Гарри забыл, как дышать. Руки Снейпа скользили по его телу, изучая, запоминая, и каждое прикосновение оставляло на коже огненный след. Гарри отвечал тем же – проводил пальцами по спине Снейпа, по позвонкам, которые чувствовались под тонкой тканью рубашки, по лопаткам, по талии, и Снейп выгибался под его руками, издавая низкие, гортанные звуки, которые заставляли кровь в жилах Гарри закипать. Они переместились на диван – слишком узкий для двоих, но это было неважно. Важно было только то, как тела соприкасались, как дыхание смешивалось, как пальцы сплетались, как Снейп шептал его имя – Гарри, Гарри, Гарри – в темноту гостиной, и это имя звучало как молитва, как заклинание, как обещание. Гарри не помнил, как они оказались в спальне. Не помнил, как сняли остатки одежды. Помнил только жар – жар кожи, жар дыхания, жар между ними, который рос, пульсировал, требовал выхода. Снейп был над ним – тяжелый, горячий, с глазами, в которых отражался свет свечей, – и когда он вошел в него, Гарри вскрикнул – от боли, от наслаждения, от того, что это наконец происходит, что Снейп внутри него, что они едины, что эта ночь – их. Они двигались в такт – медленно, потом быстрее, потом неистово, и Гарри забыл, где заканчивается он и начинается Снейп. Каждое движение отзывалось в нем вспышкой света, каждое прикосновение – дрожью, каждый поцелуй – именем, которое он шептал в губы Снейпа: Северус, Северус, Северус. А потом – кульминация, взрыв, тишина, в которой слышны были только два сбивчивых дыхания и стук сердец, бьющихся в унисон. Гарри лежал в объятиях Снейпа, чувствуя, как его пальцы гладят его волосы, как губы касаются лба, и в груди разливалось тепло – не то жаркое, липкое, которое было после снов, а другое, спокойное, почти забытое. Тепло от того, что он не один. Что Северус здесь. Что они вместе. – Я люблю тебя, – прошептал Гарри в темноту. – Я знаю, – ответил Снейп, и в его голосе была такая нежность, что Гарри заплакал – тихо, беззвучно, чувствуя, как слезы текут по щекам и падают на грудь Снейпа. – Не уходи, – попросил он. – Пожалуйста. Останься. Снейп не ответил. Только сжал его крепче, и Гарри понял, что это единственный ответ, который он может дать. Они уснули так – сплетенные, сбитые в один клубок, и Гарри в последний раз перед сном подумал: Пусть это никогда не кончается. Утро пришло слишком быстро. Гарри проснулся от того, что его рука сжимала пустоту. Снейпа не было рядом. Он сел на кровати, огляделся – в спальне было пусто, только сбитые простыни хранили тепло ушедшего тела, только подушка хранила запах полыни и лаванды. Он вскочил, босиком, в одной пижаме, выбежал в гостиную. Портрет Снейпа висел на стене. В раме, в своем кресле, сидел Северус – бледный, точеный, с руками, сложенными на груди. Он смотрел прямо перед собой, и когда Гарри вбежал в комнату, его глаза – нарисованные, мертвые, черные – скользнули по нему и остановились. – Ты обещал, – сказал портрет, и в голосе его не было ни упрека, ни боли. Только тихая, спокойная грусть. – Одна ночь. – Я знаю, – Гарри опустился на колени перед портретом, как накануне, и провел пальцами по раме – холодной, деревянной, пустой. – Но я не хочу отпускать. – Ты должен, – ответил Снейп. – Это не моя жизнь, Гарри. Это твоя. Ты живой. А я... я просто краска на холсте. Воспоминание. Ты не можешь построить будущее на том, чего нет. – Ты есть, – возразил Гарри. – Я чувствую тебя. Я помню каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждое слово. Это не может быть просто воспоминанием. Это слишком реально. Снейп молчал долго. Потом медленно, словно нехотя, произнес: – Приходи сегодня ночью. Поговорим. А сейчас... иди. У тебя уроки. Гарри хотел возразить, но понял, что это бесполезно. Он поднялся, подошел к портрету, коснулся губами холодного стекла, за которым было нарисованное лицо, и прошептал: – До ночи, Северус. – До ночи, Гарри, – ответил портрет. И Гарри пошел одеваться, чувствуя, как внутри него, в той самой тишине, где когда-то звучал только шепот, теперь звучал голос – низкий, хрипловатый, любимый. И он знал: что бы ни случилось, он не сдастся. Он найдет способ. Он вернет его. Навсегда. А за окном вставало солнце, озаряя озеро, замок и далекий лес, и в этом утреннем свете мир казался полным надежды – той, что рождается из отчаяния, той, что сильнее смерти