Право на разговор

Утро после третьего сна выдалось тяжелым. Гарри проснулся с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь неплотно задернутые шторы, и несколько минут просто лежал, глядя в потолок, чувствуя, как вязкая, липкая тяжесть сна медленно отпускает его тело. Он был вымотан так, словно не спал вовсе, хотя подушка хранила вмятину от его головы, а одеяло было сбито в такой комок, что понадобилось добрых пять минут, чтобы распутать его. В ванной он смотрел в зеркало и видел чужие глаза - слишком блестящие, с каким-то лихорадочным огоньком, которого он не мог объяснить. Темные круги под ними, впрочем, никуда не делись, но к ним добавилось что-то еще: румянец, который никак не хотел уходить, и выражение лица, которое Гарри сам себе не мог определить. Он умывался ледяной водой до тех пор, пока щеки не начали гореть уже от холода, но это не помогло. Весь день он чувствовал себя не в своей тарелке. На завтраке в Большом зале он дважды пролил чай, за что удостоился обеспокоенного взгляда Спраут и насмешливого - Слизнорта. Он машинально кивал, когда к нему обращались, но мысли его были далеко - там, где губы касались губ, где пальцы скользили по коже, где голос шептал его имя. Каждый раз, когда он ловил себя на этих воспоминаниях, кровь приливала к лицу, и ему приходилось делать вид, что он закашлялся или что-то уронил, лишь бы скрыть смущение. На уроке третьекурсники заметили его рассеянность почти сразу. - Профессор Поттер, - робко окликнула его девочка с Когтеврана, когда он в третий раз переспросил, о чем она только что говорила. - Вы в порядке? - В полном, - ответил он слишком бодро и тут же понял, что перестарался. - Прости, повтори, пожалуйста. Девочка повторила, он выслушал, кивнул, дал какие-то комментарии, но уже через минуту снова поймал себя на том, что смотрит в окно, за которым плещется озеро, и думает о черных глазах, о том, как они смотрели на него - без маски, без защиты, с чем-то таким, от чего внутри все переворачивается. Он настолько погрузился в свои мысли, что не сразу заметил, как класс затих и все студенты уставились на него с любопытством и легкой тревогой. - Профессор, - шепнула ему староста Гриффиндора, подходя ближе, - может, вам нужна помощь? Вы выглядите… немного бледным. Гарри мотнул головой, провел рукой по лицу и взял себя в руки. Остаток урока он провел в режиме автопилота - объяснял, показывал, отвечал на вопросы, - но стоило последнему студенту покинуть класс, как он обессиленно опустился в кресло и уставился в потолок. Это не могло продолжаться вечно. Он не мог каждый день ходить на уроки с мыслями о том, что каждую ночь теперь случалось в его снах, не мог каждую ночь просыпаться в поту, а каждое утро избегать собственного отражения в зеркале. Но главное - он не мог смотреть на Снейпа. Ни после того, что видел, ни после того, что чувствовал. В кабинет директора он не пошел ни в ту ночь, ни в следующую. Он находил себе занятия - проверял домашние работы до полуночи, потом бродил по замку, делая вид, что проверяет коридоры, потом сидел в гостиной родного Гриффиндора, глядя в огонь и слушая, как потрескивают дрова. Студенты привыкли к его присутствию и часто формировали вокруг него небольшие стайки, болтая, о чем душе угодно. На второй день он уже чувствовал себя так, будто что-то важное выпало из его жизни, будто он потерял нечто, без чего нельзя дышать. Но каждый раз, когда в голову приходила мысль подняться в кабинет и сесть напротив портрета, его охватывал такой жар, что он не мог заставить себя сделать и шагу. На третий день к нему пришла Минерва. Она появилась в дверях его кабинета без стука - что было ей несвойственно, - и Гарри сразу понял, что разговор предстоит серьезный. Макгонагалл выглядела озабоченной: брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию, а в руках она держала стопку пергаментов, которые, судя по тому усилию, с каким она их сжимала, были лишь предлогом для визита. - Гарри, - начала она, прикрывая за собой дверь, - мне нужно с тобой поговорить. Он отложил перо, которое до этих крутил в пальцах, и выпрямился в кресле. - Что-то случилось? Макгонагалл прошла к стулу напротив, села, положила пергаменты на край стола и посмотрела на Гарри долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было что-то от той самой Минерва, которая когда-то смотрела на провинившихся студентов, - пристально, требовательно, но без осуждения. - Студенты начали замечать, - сказала она. - Что ты слишком часто ходишь в кабинет директора. Ночью. Гарри почувствовал, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно с удвоенной силой. - Я… - Не оправдывайся, - перебила она, но в голосе ее не было строгости, только усталое понимание. - Я знаю, зачем ты ходишь. И я не против. Но ты же понимаешь, что это не может оставаться незамеченным вечно? Студенты сплетничают, некоторые преподаватели начали задавать вопросы. А с учетом твоей… репутации, - она чуть заметно усмехнулась, - любая странность в поведении героя войны становится предметом обсуждения. Гарри молчал, не зная, что сказать. Он понимал, что она права. Он и сам замечал, как иногда взгляды коллег становились чуть более внимательными, как студенты все чаще перешептывались за его спиной. Но он не думал, что это зашло так далеко. - Я предлагаю перенести портрет, - сказала Макгонагалл, и Гарри поднял на нее удивленный взгляд. - В твои покои. Там ты сможешь разговаривать с Северусом, не привлекая лишнего внимания. Это будет и удобнее для тебя, и… менее заметно для остальных. Гарри открыл рот, но не нашел слов. Он думал об этом - о том, как было бы хорошо иметь портрет рядом, не ходить каждую ночь через весь замок, не ловить на себе любопытные взгляды привидений, которые наверняка все видели и все понимали. Но вместе с этим в груди поднималась паника: Снейп в его комнате. Снейп там, где он спит. Где ему снятся эти сны. Где он просыпается с именем на губах и бежит в душ, чтобы смыть с себя жар, который никак не уходит. - Я… - начал он и запнулся. - Портрет можно разместить не в спальне, - мягко добавила Макгонагалл, и в ее глазах мелькнуло что-то, чему Гарри не мог подобрать названия - то ли ирония, то ли понимание. - В гостиной. У тебя там достаточно места, есть камин, хорошее освещение. Думаю, Северусу будет не хуже, чем в моем кабинете. Гарри посмотрел на нее, и в какой-то момент ему показалось, что она знает больше, чем говорит. Но Минерва была слишком сдержанной, чтобы спрашивать прямо, и слишком мудрой, чтобы лезть в то, что ее не касалось. Она просто ждала ответа, скрестив руки на груди и слегка наклонив голову. - Хорошо, - выдохнул Гарри. - Да. Хорошо. Макгонагалл кивнула, и в этом кивке было удовлетворение человека, который только что решил давно назревший вопрос. - Тогда забирай его сегодня вечером. Я предупрежу портреты, чтобы они не тревожились, когда ты снимешь его со стены. И, Гарри… Она встала, взяла со стола свои пергаменты и направилась к двери, но на пороге остановилась. - Я рада, что вы нашли общий язык. Северус был… сложным человеком. Но он заслуживает больше, чем получил. Возможно, теперь, хоть и после смерти, он получит то, чего был лишен при жизни. Она вышла, не дожидаясь ответа, и Гарри остался сидеть в кресле, чувствуя, как внутри разливается странное, щемящее тепло. Он не знал, что Минерва имела в виду – дружбу или долгожданное умиротворение? - но почему-то ему казалось, что она говорит о чем-то большем. О том, чего он сам еще не решался назвать. Вечером, когда замок затих и коридоры опустели, Гарри поднялся в кабинет директора. Портреты на стенах дремали, лишь изредка кто-то вздыхал или бормотал что-то во сне. Портрет Снейпа был пуст - он часто отсутствовал по вечерам, переходя из рамы в раму, наблюдая за жизнью замка, который при жизни был для него и тюрьмой, и единственным домом. Гарри снял тяжелую раму со стены, чувствуя под пальцами холодное дерево и шершавую позолоту, и на мгновение замер, глядя на пустой холст, на котором еще не проступили краски. - Передайте ему, - тихо сказал он портрету Дамблдора, который, как всегда, улыбался во сне, и голос его прозвучал в пустом кабинете глухо и одиноко, - что я забрал его к себе. Он не был уверен, что Дамблдор услышал. Но ему показалось, что улыбка на нарисованном лице стала чуть шире. Покои Гарри находились в одной из башен, недалеко от кабинета ЗОТИ, и состояли из трех комнат: спальни, небольшой ванной и гостиной, которую он почти не использовал. Здесь все было обустроено максимально скромно, но при этом сквозь эту скромность просвечивал уют и тепло - камин, диван, два кресла, книжный шкаф и письменный стол. Стены были обиты темным деревом, на окнах - тяжелые шторы, которые Гарри всегда держал открытыми, потому что любил смотреть на озеро и далекий лес. Он выбирал место для портрета долго, придирчиво, переставляя раму с места на место, пока не нашел то, что показалось ему правильным - напротив дивана, чуть сбоку от камина, чтобы на портрет падал мягкий свет от огня. Он повесил раму на стену, отступил на шаг, оценивая, и вдруг почувствовал себя неловко, как школьник, который готовит комнату для важного гостя и боится, что все сделал не так. В гостиной стало тихо. Камин потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени, и в этом свете пустой портрет казался окном в темноту, за которой должно было что-то появиться. Гарри сел в кресло напротив, долго смотрел на пустой холст, потом встал, подошел к камину, поправил поленья, подкинул новых. Он чувствовал странное возбуждение - не то, которое было после снов, жаркое и липкое, а другое, почти детское: волнение перед встречей. Он ждал. Час, второй. Свечи на столе догорели, и он зажег новые. Он уже начал думать, что Снейп не придет сегодня, что он остался где-то в других портретах замка, возможно, в подземельях, где чувствовал себя ближе к тому, кем был при жизни. Гарри почти смирился с мыслью, что придется ждать до утра, и уже собрался идти в спальню, когда краски на холсте начали сгущаться. Снейп появился не сразу. Сначала проступили очертания кресла, потом темный силуэт, и наконец - лицо, бледное, острое, с черными глазами, которые смотрели прямо перед собой, как всегда, когда портрет только возвращался в свою раму. Но в следующий миг Снейп замер. Гарри видел, как его плечи напряглись, как голова чуть повернулась, оценивая обстановку, как черные глаза расширились - совсем чуть-чуть, на неуловимую долю, но Гарри заметил. Он заметил, потому что смотрел не отрываясь, боясь пропустить хоть малейшую реакцию. - Что это? - голос Снейпа был низким, ровным, но в нем чувствовалось напряжение, которое он явно пытался скрыть. - Где я? Гарри встал с кресла, чувствуя, как колени вдруг стали ватными. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. В голову полезли совсем другие мысли: Снейп в его гостиной. Снейп смотрит на его книги, на его кресло, на камин, в котором Гарри сидел вечерами, думая о нем. Снейп здесь, в его пространстве, и от этого внутри все сжималось и разжималось одновременно. - Мои покои, - наконец выдавил он, и голос его прозвучал хрипло, не так, как он хотел. - Минерва предложила… чтобы студенты не болтали лишнего. Снейп медленно обвел взглядом комнату. Он смотрел на книжные полки, на стол с пергаментами, на камин, на диван, на второе кресло, которое стояло напротив портрета - словно Гарри специально поставил его там, чтобы сидеть и смотреть. И, возможно, так оно и было. - В твоих покоях, - повторил Снейп, и в голосе его прорезалась та самая ирония, которую Гарри так хорошо знал. - И ты, разумеется, не нашел ничего лучше, чем повесить меня напротив дивана, чтобы я мог любоваться твоими… скромными апартаментами? - Я думал, тебе будет удобно, - сказал Гарри, чувствуя, как к щекам приливает жар. - Здесь свет от камина, и… - И ты сможешь сидеть напротив и таращиться на меня, не привлекая внимания всей школы, - закончил за него Снейп, и в его голосе послышались знакомые нотки - те самые, с которых когда-то начинались все их разговоры. - Гениально, Поттер. Абсолютно гениально. Гарри хотел ответить какой-нибудь колкостью, сказать что-то вроде «тебе не нравится – оставался бы в кабинете», но слова не шли. Потому что Снейп был здесь. В его комнате. В его пространстве. И это было так странно, так неожиданно правильно, что у Гарри перехватывало дыхание. Снейп, кажется, заметил его замешательство. Он замолчал, наклонил голову и посмотрел на Гарри долгим, пристальным взглядом - тем самым, от которого Гарри всегда хотелось спрятаться или, наоборот, шагнуть вперед, сократить расстояние. - Ты что-то хочешь сказать? - спросил Снейп, и в его голосе не было привычной насмешки. Только осторожное, почти мягкое любопытство. - Нет, - слишком быстро ответил Гарри. - То есть… да. Я просто… - Он запнулся, чувствуя, как краснеет, как предательски горит лицо, как пальцы впиваются в подлокотник кресла, у которого он все еще стоял, не решаясь сесть. - Добро пожаловать. Снейп поднял бровь. Этот жест он отточил до совершенства еще при жизни, и сейчас, в полумраке гостиной, в свете камина, он выглядел почти… живым. Настолько живым, что у Гарри перехватило дыхание. - Добро пожаловать? - переспросил Снейп, и в уголках его губ мелькнуло что-то, что Гарри с напрягом осмелился бы назвать улыбкой. - Ты похитил меня из кабинета директора, повесил в своей гостиной и теперь говоришь «добро пожаловать»? - Минерва предложила, - повторил Гарри, чувствуя, как начинает злиться - на себя, на свою неловкость, на то, что не может собраться с мыслями. - Я просто… - Я знаю, что она предложила, - перебил его Снейп, и в голосе его вдруг пропала вся ирония. - Я разговаривал с ней сегодня днем. Она сказала, что ты… выглядишь уставшим. Что тебе нужно, чтобы я… портрет был рядом. Гарри замер. Минерва разговаривала со Снейпом? О нем? И что значит - «чтобы он был рядом»? Он открыл рот, чтобы спросить, но Снейп опередил его: - Она заботится о тебе, Поттер. Как всегда, - Он помолчал, и в тишине гостиной стало слышно, как потрескивает камин. - И, возможно, она права. Гарри не нашелся, что ответить. Он стоял посреди своей гостиной, глядя на портрет человека, который при жизни ненавидел его, который умер у него на руках, который теперь жил в нарисованном мире и каждую ночь являлся к нему в снах - живым, горячим, близким. И этот человек смотрел на него сейчас черными глазами, и в этих глазах было что-то, от чего у Гарри подкашивались ноги. - Ты… - начал он и запнулся. - Ты не против? Что я перенес тебя сюда? Снейп долго молчал. Потом медленно, словно нехотя, произнес: - В кабинете директора было шумно. Портреты Дамблдора, Блэка… они вечно болтают, спорят обо всем. - Он помолчал, и в уголках его губ снова обозначилось что-то, что могло быть улыбкой. - Здесь, по крайней мере, тихо. Гарри не выдержал и рассмеялся - коротко, облегченно, и в этом смехе не было ни истерики, ни той горечи, которая преследовала его все эти дни. Только странное, почти детское счастье от того, что Снейп не разозлился, не ушел, не закрылся в своем молчании. - Я постараюсь не болтать, - сказал он, опускаясь в кресло напротив портрета. - Ты? - Снейп фыркнул. - Невозможно. Гарри улыбнулся и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как напряжение, копившееся три дня, начинает отпускать. Камин грел лицо, в комнате было тихо и уютно, а напротив, в тяжелой раме, сидел Снейп - все еще с поднятой бровью, все еще с этим выражением вечной усталости, но в уголках его губ затаилось что-то, что Гарри уже начинал узнавать. - Северус, - вдруг сказал он, не успев подумать. - Что? - Ничего, - Гарри опустил глаза, чувствуя, как снова краснеет. - Просто… я рад, что ты здесь. Тишина затянулась. Гарри сидел, не поднимая головы, и боялся, что сказал слишком много, слишком рано, слишком… откровенно. Но потом Снейп произнес - тихо, почти неохотно: - Я тоже, Поттер. Я тоже. Гарри поднял глаза, но портрет уже смотрел в камин, и в профиль, на фоне огня, Снейп казался высеченным из темного камня - прекрасным, недосягаемым и таким близким, что у Гарри защемило в груди. Он сидел и смотрел, не отрываясь, чувствуя, как внутри него, в той самой тишине, которая долгие годы была пустой, наконец зазвучала музыка. Тихая, робкая, но живая. А за окном, над озером, вставала луна, и в ее свете гостиная Гарри казалась другим миром - миром, где возможно то, что казалось невозможным. Где портрет на стене смотрел на живого человека, а живой человек смотрел на портрет, и между ними было всего несколько футов воздуха и слоя краски - и целая вечность, которую они только начинали заполнять словами. Ночь прошла спокойно. Снейп, вопреки обыкновению, не ушел бродить по замку, а остался в своей раме, и они говорили до глубокой ночи - о пустяках, о студентах, о новых книгах, которые Гарри принес из библиотеки. Снейп комментировал, язвил, иногда замолкал надолго, и Гарри не нарушал этих пауз, просто сидел, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри разливается тепло, не имеющее ничего общего с жаром камина. Когда часы пробили два, он поднялся, чувствуя, что веки слипаются. - Спокойной ночи, Северус, - сказал он, направляясь в спальню. - Гарри, - окликнул его портрет, и Гарри обернулся. Снейп смотрел на него из своего кресла, и в свете догорающего камина его лицо казалось мягче, чем обычно. Он помолчал, словно собираясь с мыслями, и произнес: - Ты придешь завтра? В этом вопросе не было иронии. Не было привычной насмешки. Только что-то, чему Гарри не мог подобрать названия - осторожность, может быть, или надежда, которую Снейп пытался спрятать, но не смог. Гарри улыбнулся - той улыбкой, которая не требовала слов. - Куда же я денусь, - сказал он. - Ты теперь у меня в гостиной. Снейп фыркнул, но в этом фырканье не было злости. И когда Гарри закрывал за собой дверь, ему показалось, что он слышит тихий, почти неслышный смех - такой же нарисованный, как и все в этом портрете, но от которого на душе становилось тепло и спокойно. В спальне он долго не мог уснуть, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине. Где-то за стеной, в гостиной, горел камин, и на стене висел портрет, в котором ждал утра человек, ставший для него важнее, чем он мог себе представить. Гарри закрыл глаза, и в этот раз сон пришел быстро - легкий, спокойный, без сновидений. Только черные глаза, которые смотрели на него из темноты, и голос, который шептал: «Я тоже». А на стене в гостиной Северус Снейп сидел в своем кресле, глядя на догорающий камин, и думал о том, что Минерва была права. Гарри действительно нуждался в том, чтобы портрет был рядом. Но, возможно, не меньше в этом нуждался он сам.