A Scent At Trial

Ночью стало прохладнее, хотя палатка всё ещё хранила тяжелые следы ароматов, словно туман, запертый под брезентом. Острый жар их тел успокоился: темный, землистый мускус Дунка смешивался с хрупкой сладостью лилий в вине, которое могло принадлежать только одному человеку. Ароматы больше не терзали разум, но и не исчезали полностью, цепляясь за кожу и шерсть, как дым после костра. Эйрион Таргариен первым ощутил боль. Между бёдрами расцвела глубокая, мучительная боль, распространяющаяся вверх медленными, тошнотворными пульсациями. След на шее пульсировал там, где зубы разорвали плоть. На запястьях виднелись едва заметные фиолетовые отпечатки пальцев, намного превосходящих его собственные. Каждый сантиметр его тела ощущался использованным, присвоенным, отмеченным. Он лежал на боку среди плащей и туник, которые служили ему отчаянным убежищем, одна его нога запуталась в брошенных штанах Дунка. Рыцарь крепко спал рядом с ним на спине, словно поваленный дуб, его грудь медленно поднималась и опускалась. Одна массивная рука лежала на спальном мешке; другая свободно сжимала бедра Эйриона, словно даже во сне альфа стремился удержать то, что он забрал. Эйрион уставился на эту руку, широкую, покрытую шрамами, мозолистую от многолетней службы, и что-то горячее и горькое подступило ему к горлу. Он всё помнил. Как нож задрожал в его руке. Как запах Дунка окутал его, точно волны. Как отреагировало его собственное тело, прежде чем разум успел закричать об отрицании. Растяжение, жжение, заполненная пустота, когда узел скрепил их вместе. Зубы на его плече. Поток семени внутри него. Стыдное, сокрушительное освобождение, которое пронзило его, как драконий огонь. Он умолял. Принц крови. Сын Мейкара. Сам Яркое Пламя. Он рыдал, говоря «да», «свяжи меня узлом» и «заполни меня», пока этот мерзкий ублюдок трахал его, как трактирную девицу. Стыд обрушился на него с такой силой, что его чуть не вырвало. Он осторожно двинулся, прикусив губу, чтобы не вскрикнуть от новой вспышки боли, и отвёл руку Дунка в сторону. Рыцарь пробормотал что-то невнятное, тихое, почти нежное, и перевернулся на бок, обнажив свежий след от укуса у основания своей толстой шеи. Засохшая кровь покрывала края. След от Эйриона. Это сделали его зубы в слепом тумане течки. Ему хотелось закричать. Хотелось исцарапать собственную кожу, пока запах межевого рыцаря не исчезнет. Вместо этого он сглотнул желчь и потянулся к остаткам своей одежды. Шелковый камзол был порван у плеча; на тонкой бархатной тунике виднелись разрывы от нетерпеливых рук Дунка. Бриджи были испачканы, деформированы, но всё ещё пригодны для носки, если не присматриваться. Он нервно одевался, каждое движение разглаживало синяки и сохранявшуюся болезненность там, где узел растянул его тело. Закончив, он склонился над спящим рыцарем, тяжело дыша. Дунк выглядел почти умиротворенным. В его широком, честном лице даже сейчас не было жестокости. Только усталость и легкий румянец, оставшийся после лихорадки. Человек, который никогда не просил об этом, как и Эйрион. Но он взял. Рука Эйриона нашла кинжал; аметистовая рукоять отражала последние мерцающие лучи свечи. Он сжал пальцы вокруг него. Один быстрый удар, и суд закончится, даже не начавшись. Эгг будет в безопасности. Позор умрет здесь, в темноте, вместе с человеком, который его причинил. Он поднял кинжал. Дунк ворочался во сне, бормоча что-то слишком тихо. Его аромат снова усилился: теплый кедр, железо, раскаленная солнцем земля, и колени Эйриона чуть не подкосились. На мгновение, от учащенного сердцебиения, нож задрожал от чего-то более мягкого, но опасного. Безопасность. В этих жестоких объятиях он чувствовал себя в безопасности. Впервые с детства постоянное кричащее напряжение внутри него, бесконечная борьба за подавление своей сущности, утихли. Исчезли придворные шепоты. Исчезли холодные глаза отца. Не нужно было доказывать, что он не дефектный омега, скрывающийся под драконьими знаменами. Только тепло, мускус и всепоглощающая уверенность в том, что его хотят. Его защищают. Слабость. Он ненавидел себя за это больше, чем ненавидел Дунка. Нож опустился на дюйм. Снаружи доносились голоса, тихое, сонливое бормотание мужчин, меняющих дежурство. Шуршание ботинок по грязи. Звон металла. Его охватила паника. Его здесь не могут найти. Не в таком виде. Только не тогда, когда он пропах течкой, грязью и семенем рыцаря. Эйрион бросил кинжал рядом со спальным мешком, достаточно близко, чтобы Дунк, проснувшись в замешательстве, подумал, что тот его собственный. Он отбросил полог палатки и, не оглядываясь, скользнул в ночь. Вместе с ним исчез аромат лилий и лунного света. Утро наступило, и сквозь холст пробился бледно-золотистый свет. Дунк проснулся от пения птиц и тупой пульсации в голове. Гон прошел. Конечности отяжелели, словно прошла буря, оставив после себя лишь обломки. Он потянулся, поморщился от десятка мелких болей и потер шею. Его пальцы были покрыты засохшей кровью. Он медленно поднялся. В гнезде из плащей всё ещё оставался призрак чужого тепла. Сладкий цветочный шлейф витал вместе с его собственным мускусом. Омега. Его тело вздрогнуло от воспоминания, хотя разум блуждал в тумане. Фигура в темноте. Бледные волосы. Фиолетовые глаза, широко раскрытые от страха и голода. Течка. Зубы. Узел. Он снова коснулся места укуса. Глубокий укус сотворил метку. Седьмое пекло. Снаружи был слышен лязг металла. Смех, громкий, раскатистый смех Лайонела и безошибочно узнаваемый звук ругани сэра Хамфри Хардинга по поводу соскользнувшей пряжки. Клапан открылся. — Доброе утро, болван, — крикнул Лионель, вбегая внутрь с улыбкой, обнажавшей слишком много зубов. За ним сир Хамфри нес деревянный поднос; юноша-бета, оруженосец какого-то кузена из Фоссовей, шел следом с дымящимся горшком и хлебом. Лайонел принюхался и присвистнул. — Ну, ничего себе. Красная лихорадка полностью прошла. Ты снова превратился в человека. Хамфри поставил поднос. — В конце концов, эта пижмовая жижа, должно быть, помогла. Дунк взял миску бульона, так и не попробовав его на вкус. — Возможно, — медленно произнес он. — Кто-нибудь из вас заходил вчера вечером? После того, как вы меня покинули? Лионель поднял бровь. — Никто. Твоими феромонами можно было задушить лошадь. Мы держались подальше, как и подобает разумным людям. Хамфри наклонился вперед с любопытством. — Что-то случилось? Дунк замешкался, затем наклонил голову, чтобы показать метку. Лионель тихо присвистнул. — Да благословит его Бог. Хамфри подошел ближе, присматриваясь. — Укус свежий и глубокий. С кем ты провел ночь, Дунк?. В этот момент Раймун Фоссовей, держа в руке яблоко, нырнул внутрь. Он замер, увидев метку. — Черт возьми. С кем ты успел спариться? Дунк почувствовал, как жар разливается по его лицу. — Я не… ночь как в тумане. Но там кто-то был. Пахло сладкими лилиями. Кажется, омега. Раймун громко рассмеялся. — В нашем лагере? У нас здесь нет ни одной омеги. Только жена управляющего, и у неё течка уже давно прошла. Лионель хлопнул Дунка по плечу так сильно, что даже его крупное тело затряслось. — Ну, кто бы это ни был, этот человек не смог устоять перед твоим ужасным запахом. Не могу винить этого беднягу. Ты бы вчера вечером мог поиметь целую армию омег. Дунк снова потёр метку. — Это неправильно. Я поставил на омегу метку, но я даже не помню его лица. Только запах. И кинжал. Он кивнул в сторону кинжала, лежащего рядом с спальным мешком. Хамфри взял его в руки, перевернул. — Прекрасный экземпляр. Не твой, это точно. Раймун прищурился. — Напоминает мне тот, которым Эйрион блистал за главным столом два вечера назад. Аметисты в рукояти. Хамфри фыркнул. — Не тупи. Эйрион Таргариен пробрался в шатер бедного рыцаря, чтобы что? Провести течку? Он скорее сожжет весь Эшфорд, чем свяжется с простолюдином. Дунк уставился на кинжал. По спине пробежал холодок. Лионель снова хлопнул его по спине. — Хватит думать. Приведи себя в порядок, поешь, надень доспехи. Нам нужно выиграть Суд и унизить принца. Твой таинственный омега появится, скорее всего, будет крутиться где-то рядом, надеясь на ещё один укус. Ты точно узнаешь его запах. Дунк кивнул, хотя ком в сердце не рассасывался. На другом конце луга, в светлых павильонах дома Таргариенов, Эйрион сидел на краю своей кровати, словно человек, высеченный изо льда. Каждое движение причиняло боль. Укус на плече жёг под высоким воротником, который он выбрал. Естественная смазка всё ещё текла по бедрам, как бы он ни терся в холодном тазу. Хуже всего была внутренняя пустота. Его тело помнило. Жаждало узла. Полог палатки открылся. Дейрон вошёл внутрь, не постучав, с бокалом вина в руке, хотя солнце ещё едва взошло. Он остановился, увидев лицо своего брата. — Где ты, черт возьми, был прошлой ночью? — спросил Дейрон. — Думал, ты пошел добить того рыцаря перед судом. Эйрион ничего не сказал. Он уставился на ковер. Дейрон принюхался, нахмурился и подошел ближе. — Ты пахнешь по-другому. Слаще. И от тебя несет альфой. Сильным альфой. Челюсти Эйриона сжались. Взгляд Дейрона опустился на высокий воротник. Он быстро, небрежно протянул руку и откинул его в сторону. След от укуса ярко-красный и болезненный сверкал на бледной коже. Дейрон глубоко вздохнул. — Кто-то тебя пометил. Эйрион оттолкнул его руку. — Отстань. — Кто? — голос Дейрона повысился. — Какой-то рыцарь? Скажи мне, что ты не позволил… — Заткнись, — прошипел Эйрион. Дейрон смотрел на него, в его затуманенных вином глазах крутились мысли. Затем медленно, с недоверием, до него дошло понимание. — Межевой рыцарь, — тихо сказал он. — Дунк. Он укусил тебя. Эйрион вскочил на ноги, чувствуя резкую боль. — Он не сделал ничего такого, чего бы я не хотел, — он остановился. Сглотнул. — У меня была течка, у него — гон. Это застало меня врасплох. Дейрон резко рассмеялся, не веря своим ушам. — Простолюдин присвоил себе дракона. Отец отрубит ему голову. И, вероятно, тебе тоже. — Никому не говори, особенно отцу, — Эйрион схватил побелевшими пальцами камзол Дейрона. — Скажешь хоть слово, и я сам тебе язык вырву. — Ты бы убил своего альфу? — тихо спросил Дейрон. — Он не мой альфа. — Он твой альфа. Ты носишь его метку. От тебя несет его семенем. Биологии плевать на кровь или короны, брат. Убей его сегодня, иначе эта связь будет грызть тебя, пока ты не сойдешь с ума или не умрешь. — Мне все равно. Дейрон внимательно изучал его, пристально смотрел. Видел дрожь в руках Эйриона. Лихорадочный блеск в глазах. То, как он стоял, словно сопротивляясь невидимому ветру. — Ты всё равно попробуешь, — сказал Дейрон. Эйрион отвернулся. — Я должен. Снаружи павильона раздались чистые, дерзкие звуки труб. Суд Семерых начнется в полдень. Эйрион дотронулся до места укуса под воротником. Закрыл глаза. Запах кедра и железа оставался на его коже, словно обещание. Или проклятие.