A Scent At Trial

В лагере Фоссовей утренний воздух был пронизан резким запахом росы и дыма от костра. Дунк сидел на своем низком стуле, словно приговоренный к смерти, ожидая топора, хотя единственным лезвием рядом с ним был деревянный гребень в руках самого младшего оруженосца Раймуна. Мальчик, которому было не больше двенадцати лет, нервно и осторожно распутывал запутанные узлы в густых каштановых волосах Дунка. Его взгляд время от времени останавливался на отметине на шее Дунка: рваной, в форме полумесяца, покрытой засохшей кровью по краям. Мальчик каждый раз вздрагивал, словно его вот-вот укусят. Лионель Баратеон, прислонившись к шесту палатки, скрестил руки на широкой груди и ухмылялся, словно только что услышал самую грязную шутку. — Перестань ерзать, болван, — сказал он. — Тебя поймали с поличным. Можешь гордиться этим. Дунк потёр метку тупыми пальцами. Под его прикосновением она пульсировала, глубокая и собственническая, странно успокаивающая, несмотря на стыд, сжимавшийся в животе. — Я даже толком не помню его лица. Только запах. И отрывки воспоминаний. Светлые волосы. Фиолетовые глаза. Голос, как разбитое стекло. Хамфри Бисбери, полировавший свои перчатки в нескольких шагах от него, резко поднял взгляд. — Фиолетовые глаза? Ты уверен в этом? Раймун фыркнул, сидя и смазывая ремень мяча. — У половины Простора фиолетовые глаза, если верить трактирным певцам. Валирийская кровь течет тонко, но ее много. Надеюсь, это неправда, раз у Таргариенов такие же глаза. — Не так, — пробормотал Дунк. — Я точно не уверен в том, что видел. Как будто этот человек пронзил меня насквозь. Это слово повисло в воздухе, словно дым. Улыбка Лионеля слегка померкла. — Испугался? Дунк медленно кивнул. — Он вошёл с кинжалом. Это я точно помню. Думал, он хотел меня убить. Потом, видимо, у него началась течка, и всё изменилось. В палатке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим скрежетом мечей и отдаленным звоном застегивающихся доспехов в другом конце лагеря. Хамфри опустил перчатки с тихим звоном. — Омега с кинжалом. Пришел убить тебя. А потом укусил тебя. Раймун почесал подбородок. — Как ни крути, одни проблемы. Дунк уставился на свои руки, большие и покрытые шрамами, всё ещё слегка дрожащие от последствий гона и воспоминаний. — Я укусил его. Наполнил его. И я даже не знаю его имени. Что за рыцарь так поступает? — Рыцарь, который был не в себе от гона, — твердо сказал Лионель. — Не изводи себя этим, Дунк. Биология довольна жестока. Ты желал гона, как и он — течку. — Тем не менее, — голос Дунка был тихим. — Он где-то там. Мой омега где-то там. И я оставил его одного после всего. Хамфри откашлялся. — Если он мудр, он будет держаться в тени. Если же он знатного происхождения, у него будут влиятельные родственники, которым не понравится межевой рыцарь в качестве зятя. Дунк поморщился. Раймун хлопнул его по спине так сильно, что тот вздрогнул. — Довольно. Надевай доспехи. Нам предстоит сразиться в суде. О своем таинственном омеге подумаешь после того, как мы отправим Яркое Пламя и его компанию ползти обратно в Королевскую Гавань. Тень упала на вход в палатку. Принц Бейлор — Сломи Копье — вошёл внутрь, уже наполовину облачённый в сияющие белые латы, украшенные золотом. В лагере воцарилась тишина. Мужчины поклонились; Дунк неуклюже поднялся и склонил голову. Бейлор ответил на кивок с серьёзной учтивостью, хотя его тёмные глаза задержались на знаке отличия, видимом над воротником Дунка. — Сир Дункан, — тихо сказал Бейлор. — Час приближается. Вы готовы? Дунк сглотнул. — Готов настолько, насколько это вообще возможно, Ваше Высочество. Бейлор ещё немного посмотрел на него, затем повернулся к остальным. — Поле ждет. Давайте не будем заставлять правосудие ждать. Луг перед началом турнира превратился в буйство красок и шума. Павильоны окружали поле яркими кругами: черные и золотые павильоны Баратеонов сверкали, словно грозовые тучи, яблочно-красные и серебряные павильоны Фоссовеев блестели на солнце, красные и черные павильоны Таргариенов мрачно стояли в дальнем конце. Ещё десятки павильонов развевались между ними, дом за домом, пришедшие стать свидетелями крови за честь. Знамена трещали на утреннем ветру. В воздухе пахло раздавленной травой под копытами, конским потом, промасленной сталью и слабым металлическим оттенком предвкушения, которое всегда витало над турнирным полем перед тем, как сталь соприкоснется с плотью. Простые люди толпились у деревянных ограждений, дети сидели на плечах отцов, женщины сжимали ленты, чтобы бросать их фаворитам. Лорды и леди сидели в тенистых ложах, задрапированных шелком, торговцы продавали мясные пироги, эль и различные товары. Трубы снова зазвучали, призывая чемпионов занять свои места. Дунк стоял на лугу, его доспехи сверкали под восходящим солнцем. Эгг, Эйгон, стоял рядом, его глаза сияли от непоколебимой преданности, несмотря на то, что он служил против семьи. Мальчик выбрал рыцарство, а не кровь; Дунк чувствовал тяжесть этого выбора. Рядом с ним возвышался Лионель в черных доспехах, чеканенных золотом, и даже сейчас смеялся. Хамфри Бисбери в строгом сером, непоколебимый, как камень. Раймун Фоссовей в красном и серебряном, с гордо красующимся изображением яблока на щите. Сир Робин Рислинг, седой и молчаливый. Сир Хамфри Хардинг, молодой и полный энтузиазма. И принц Бейлор Таргариен в сияющем белом и золотом, спокойный, как летнее море, хотя на его лице читалась скорбь человека, сражающегося с родственниками. На другом конце поля ждала свита принца Эйриона. Эйрион вел своего боевого коня в черных доспехах, испещренных багровой чешуей, что было нарочитой насмешкой над драконьей кожей. Высокий горжет полностью скрывал следы укуса; под ним он натер сильнодействующие травы из инвентаря мейстера, надеясь замаскировать остаточную сладость своей течки и мускус альфы, всё ещё остававшийся на его коже. Его шлем был пока открыт; серебристо-золотистые волосы ниспадали, словно расплавленный металл. Рядом с ним ехал Дейрон на пятнистом сером коне, выглядевший уже слегка пьяным, с затуманенными глазами. Сам принц Мейкар Таргариен сидел в темной стали, сурово глядя на них. По бокам от них стояли ещё три рыцаря королевского двора, с опущенными забралами, безликие в латах. Мейкар склонился над сыном, прежде чем герольд выехал. Его голос был тихим, железным. — Исправь то, что ты сделал, Эйрион. Твой дядя Бейлор сражается на стороне рыцаря и, похоже, разочарован тем, почему тебя не было прошлой ночью. Не позорь нас ещё больше. Челюсть Эйриона напряглась. — Я сделаю то, что должен, отец. Дейрон, услышав это, тихо и горько усмехнулся, но ничего не сказал. Он знал причину исчезновения брата в ночи. Глашатай ехал между рядами, его голос разносился сквозь нарастающий рев толпы. — По приказу Его Светлости, Мейкара Таргариена, первого своего имени, начинается Суд Семерых! Сир Дункан Высокий обвиняется в том, что без причины ударил принца Эйриона Таргариена. Пусть боги решат исход поединка! С трибун раздался рёв, грубый и яростный. Дунк чувствовал на себе тяжесть тысяч взглядов. Но важна была лишь одна пара глаз. Он поднял взгляд через поле. Эйрион смотрел прямо на него. Даже с такого расстояния Дунк знал, что если бы он был ближе, то почувствовал бы этот запах: лилии, утопающие в вине, серебристый лунный свет, теперь пропитанный страхом, яростью и слабым, безошибочным отголоском его собственного мускуса, всё ещё цепляющегося за кожу принца, словно клеймо. Фиолетовые глаза Эйриона горели. Дунк коснулся следа от укуса под горжетом. Трубы прозвучали в третий раз. Суд начался. Первая атака последовала быстро и жестоко. Сир Стеффон Фоссовей, кузен Раймуна, сражавшийся на стороне Эйриона, выехал на Дунка с низко опущенным копьем. Дунк встретил его лицом к лицу; деревянная древко с треском, словно ломающаяся кость, разлетелось на щепки о щит. От удара у него зазвенели зубы, повредился позвоночник, но он остался в седле, развернул коня и вытащил меч. Стальной звон. Поле погрузилось в хаос: семь против семи, лошади встали на дыбы, клинки сверкали, мужчины выкрикивали проклятия и молитвы. Дунк сражался как одержимый. Каждый удар был наполнен тяжестью прошедшей ночи. Каждый парированный удар напоминал ему о запястьях, прижатых к голове, словно к сплетению плащей. Каждый стон от напряжения отражал прерывистые всхлипы, которые издавал Эйрион под ним. Он лишь мельком увидел принца: Эйрион с жестокой ловкостью сбросил с коня сира Робина Рислинга, его клинок прорезал латы, словно ткань. Затем он развернул своего боевого коня и бросился прямо на Дунка. Они встретились в центре луга. Меч Эйриона был сделан из валирийской стали, цвета Яркого Пламени, с черным лезвием, переливающимся, как масло на воде. Меч Дунка был из обычной стали, выкованной в замке, но он был прочным. Лезвия столкнулись один раз, два раза. Полетели искры. Эйрион наклонился ближе, перегнувшись через дуги седла. Его забрало было поднято; пот блестел на его бледном лице. — Посмел показать свое лицо? — прошипел он. Голос Дунка был ровным, несмотря на стуку в сердце. — То, что ты сделал с Тансель, недопустимо. Но, принц, у тебя другие проблемы. — Лжец, — У Эйриона всё перевернулось с ног на голову. Неужели этот болван действительно ничего не помнит? Или это какая-то жестокая игра? Столкновения становились всё острее. Их тела двигались в жестоком танце, отражая ритм той ночи в палатке. Когда они снова сблизились, связь между ними пробудила нечто более глубокое. Запах Эйриона стал резким, цветочным, отчаянным, несмотря на травы. Клинок Дунка задел плечо Эйриона. Принц зашипел. Дунк в ярости протянул руку к поднятому шлему, его пальцы сплелись с шеей Эйриона. Он замер. Запах обрушился на него целиком: лилии, вино, лунный свет, и всё это дополнялось его собственными феромонами. — Мой омега, — прошептал он. — Нет. Этого не может быть, — он убрал руку, словно обжегся. Эйрион закашлялся кровью, покачиваясь в седле. — Теперь ты вспомнил, болван. То, что ты со мной, принцем, сделал отвратительно. — Я не знаю, зачем ты там был. Мы враги, и теперь я знаю, что ты мой омега. — Думаешь, я этого хотел? Я этого не хотел, — крикнул Эйрион дрожащим голосом. — Ты оставил на мне свой укус, межевой рыцарь. Ты наполнил меня. Ты заставил меня умолять об узле. Дунк вздрогнул, услышав эти слова. Вокруг них бушевала битва: Лионель заливался громким смехом, сбивая с коня очередного противника, у Хамфри текла кровь из глаза, но продолжал сражаться, а Раймун выкрикивал приказы. Эйрион схватил свой меч и нанес ещё один удар, яростный и точный. Дунк парировал, повернулся и вонзил кинжал в нарукавник принца. Эйрион зашипел от боли. — Ты за это заплатишь, — прорычал Эйрион. — Я отрублю тебе голову до конца этого дня. Дунк встретил его взгляд. — И что потом? Ты снова будешь притворяться? Скрывать, кто ты есть на самом деле? Лицо Эйриона исказилось от ярости, стыда и чего-то опасно близкого к тоске. — Я дракон, — выплюнул он. — Ты омега, — тихо сказал Дунк. — Мой омега. И я не позволю тебе умереть сегодня. Эйрион закричал, издав крик чистой ярости, и погнал своего коня вперёд. Схватка снова поглотила их. Часы тянулись в крови, поте и стали. Люди падали. Один рыцарь получил копьем в плечо и был вытащен с поля боя с криками. Сир Гвейн Корбрей погиб под ударом булавы Лионель, его шлем пробился, как жесть. Принц Бейлор сражался как человек, пытающийся искупить имя Таргариенов, спокойный и смертоносный, пока клинок Мейкара не попал в дыру в его горжете. Бейлор падал медленно, кровь ярко блестела на белых доспехах, глаза его были широко раскрыты от скорби, а не от боли. Дунк сбился со счета полученных ударов. Меч задел его бедро; другой пробил пластину над ребрами. Он истекал кровью, но продолжал сражаться. На протяжении всего этого времени он не сводил с Эйриона глаз. Принц был величественным, прекрасным и грозным, его серебристые волосы развевались под шлемом, а фиолетовые глаза горели. Но он уставал. Синяки, полученные накануне ночью, замедляли его. Каждый поворот или выпад вызывали боль, отражающуюся на его лице. Дункану это ужасно не понравилось. Он ненавидел то, что стал причиной этого. Больше всего он ненавидел ту часть себя, которая хотела стащить принца с седла, прикрыть его своим телом, отвезти в тихое и безопасное место и вступить с ним в брак в мире и честности. Солнце поднялось выше. Поле покрылось скользкой жидкостью, залитой кровью. В итоге всё свелось к противостоянию четырёх против четырёх. Лионель, Хамфри, Раймун, Дунк против Эйриона, Мейкара, Дейрона и сира Виллема Уайлда. Глашатай призвал сделать паузу. Воду тащили ведрами. Раны перевязали грязными полосками ткани. Мужчины, опираясь на мечи, задыхались. Дунк снял шлем, пот щипал глаза. Он посмотрел на Эйриона. Принц сплюнул кровь и зловеще рассмеялся. Его лицо было бледным, покрыто грязью и кровью, не вся из которой принадлежала ему. След от укуса был скрыт под высоким горжетом, но Дунк мог разглядеть слабую фиолетовую тень над его краем. Их взгляды встретились. На мгновение мир сузился до них двоих. Губы Эйриона зашевелились. Звука не вышло, но Дунк прочитал слово. Пожалуйста. Он не понимал, о чём молит принц: о пощаде, смерти или о чём-то совершенно другом. Глашатай позвал их обратно. Они предъявили обвинение. Финальное столкновение было жестоким. Лионель встретил Мейкара лицом к лицу, вихрь ударился о железо. Раймун вступил в бой с Дейроном. Хамфри взял в плен сира Виллема. Дунк и Эйрион снова нашли друг друга. Они двигались по кругу. Эйрион нанес первый удар, быстрый и смертоносный. Дунк парировал. Металл звенел. — Ты должен был убить меня прошлой ночью, — задыхаясь, проговорил Эйрион. — Когда у тебя был шанс. — Я никогда не хотел причинить тебе боль. Эйрион горько рассмеялся. — Ты уже это сделал. Дунк бросился в атаку. Эйрион отскочил в сторону, но медленнее, чем прежде. Клинок Дунка задел его наплечник, прорезал кожу и поранил. Эйрион пошатнулся. Дунк опустил меч на дюйм. — Сдавайся. Эйрион сплюнул кровь. — Никогда. Он снова атаковал, теперь уже дикий, отчаянный. Дунк отвечал ему ударом на удар. Они сражались, как мужчины, пытающиеся убить друг друга и одновременно спасти. Удачный удар, нанесенный Дунком или Эйрионом, никто из них не мог сказать наверняка, выбил меч из рук Эйриона. Принц опустился на одно колено. Дунк стоял над ним, тяжело дыша. На поле воцарилась тишина. Все взгляды были прикованы к ним. Эйрион поднял взгляд. Фиолетовые глаза встретились с голубыми. — Сделай это, — прошептал Эйрион. — Покончи с этим. Меч Дунка дрожал. Он уронил его. Вместо этого он наклонился, схватил Эйриона за горжет и поднял его на ноги. Принц покачнулся. Дунк притянул его к себе, достаточно близко, чтобы никто не услышал. — Ты мой, — хриплым голосом сказал Дунк. — И я твой. Мы можем бороться с этим. Мы можем ненавидеть это. Но это ничего не изменит. У Эйриона перехватило дыхание. Дунк коснулся скрытого следа укуса сквозь сталь и шелк. — Пойдем со мной, — сказал он. — После этого я найду способ. Обещаю защитить тебя. Обеспечить твою безопасность. Больше никаких пряток. Эйрион пристально смотрел на него. Затем, медленно, с невероятным усилием, он кивнул. Раздался голос глашатая. — Победа! Сир Дункан Высокий и его соратники одержали победу! С трибун раздался оглушительный рёв. Но Дунк этого не слышал. Он слышал только биение сердца Эйриона. Быстрое. Испуганное. Живое. Толпа хлынула вперёд, когда в сторону отодвинули ограждения. Простолюдины ликовали, лорды поднимались со своих трибун, трубы возвещали победу. Дунк продолжал обнимать Эйриона, поддерживая принца, пока они покидали поле. Мейкар наблюдал за происходящим верхом, его лицо было мрачным, но он не пытался вмешаться, пока нет. Дейрон покачивался в седле, каким-то образом не снимая бокал с вином, и смотрел на брата с выражением, находящимся где-то между ужасом и жалостью. Эгг подбежал к Дунку, его лицо было залито слезами и грязью. — Сир Дункан! Вы победили! Вы... Мальчик остановился, увидев, как Эйрион прижался к боку Дунка. Дунк посмотрел на принца сверху вниз. Глаза Эйриона были полузакрыты, усталость и боль отпечатались на его лице. Ему нужно переместить его, прежде чем Мейкар их увидит. — Нам нужно отвести его в тихое место, — сказал Дунк. — Мейстер. Бинты. И чтобы рядом никого не было. Лионель появился рядом, всё ещё ухмыляясь, хотя лицо его было залито кровью. — Да. Иди в палатку Фоссовей. Мы будем её охранять. Они двигались группой, Дунк почти на руках нес Эйриона сквозь толпу. Принц прижался к нему, тяжело дыша. Теперь он не рыцарь, а альфа, который будет защищать своего омегу несмотря ни на что.